Цветы

***

Тихая деревня расцветает к лету, хвалясь своими цветастыми полями. Здесь все друг друга знают, всего двадцать деревянных домов от силы, ходят к одной реке, проводят один летний фестиваль. Деревню окружают три поля: с одной стороны — яркие подсолнухи, с другой — нежные фиалки, а за деревней, если перейти через удивительно спокойную неглубоководную речушку, раскинется огромное поле розовых астр, за которым возносятся холмы. Прямо у реки стоит старый сарай с красной крышей, он расположен прямо у моста и поля подсолнухов, и Хосок помнит, как в его детстве дедушка пытался залатать крышу сарая, но скончался быстрее, чем доделал свое дело. В тот день расцвели фиалки. Когда Чон вспоминает свое детство, те моменты, когда он купался в прохладной реке и она казалась ему чуть ли не морем, когда ходил со своей сестрой в поле розовых астр, таких нежных и хрупких, в сумерках и загадывал желание на падающую звезду. В сарае он любил спать на сене или просто лежать и читать книгу, а после забывал фонарик и уже в доме не понимал, куда же его дел. То было прекрасное время — детство, песком скользящее меж пальцев, золотистым бликом отражающееся с каждым разом меняющихся глазах. Их дом, кажется, совсем не изменился. Он такой же, как и раньше, лишь белые ставни окон посерели, а зеленая крыша больше не такая яркая. Невысокий резной забор пахнет мокрой древесиной и сиренью — любимым цветком бабушки. Сирень только-только должна была расцвести, и Хосок наваливается на калитку, что тут же открывается. Никакого скрипа, и это отдается теплом на сердце: тут все живо, тут все цветет, не забыто. — Бабушка! — кричит Хосок, надеясь, что ничего не изменилось, все осталось так же, как и три года назад. Из-за кустов малины выглядывает невысокая женщина и расплывается в широкой улыбке, снимая плотные перчатки. Она сует их в карман темно-синего фартука, повязанного на талии, и быстрым шагом направляется к двум парням, застывших на тропинке. — О боже, Хосок! — бабушка чуть ли не плачет, крепко обнимает, прижимает к себе, и Хосок утыкается ей в плечо, вдыхая такой родной запах сирени и свежеиспеченного яблочного пирога. По телу пробегаются мурашки, а на кончиках пальцев ощущается приятное покалывание, как и в самом сердце. Хосок счастлив, он правда счастлив, что у бабушки все хорошо, он правда счастлив видеть ее.— Это правда ты? Быть такого не может, боже, три года прошло… — Бабушка, это я, посмотри, — Чон чуть отстраняется и улыбается, заглядывая в украшенное морщинками лицо родного человека. Седая челка падает ей на глаза, и Хосок аккуратно поправляет ее, улыбаясь нежно. Ее глаза совсем не изменились: в них все еще играют озорные блики, а ее прищур остается таким же радостным. На носу уже рассыпалась толпа веснушек, и Хосок чувствует дрожь из-за чувств, захлестывающих его от долгожданной встречи. — Прости, что не предупредил, прости… — Да что ты! Я всегда рада тебя видеть! — восклицает женщина, придерживая внука за плечи. — Даже если бы появился в два часа ночи, в пять утра, через пять лет, десять — я абсолютно всегда рада тебе, я всегда тебя жду. В груди кровью обливается сердце, и Хосок всхлипывает, вновь обнимая хрупкую, постаревшую за эти годы женщину. С ним творится что-то невероятное. Он чувствует столько эмоций сразу, что кажется, будто он не сможет выдержать их все. — Прости, что не приезжал все эти три года, мне так жаль… — Но сейчас ты здесь, значит, все хорошо, — вздыхает бабушка и отстраняется с удивленно раскрытыми глазами. — Божечки, а это кто? Юнги неловко переступает с ноги на ногу, сжимая в руках кофту Чона, и закусывает нижнюю губу, кланяясь. — Здравствуйте… Хосок оборачивается на Юнги, который все это время молча наблюдал за их эмоциональной встречей. Он невольно прикусывает губу, понимая, что чуть ли не забыл про парня, который сходил с ума, не зная, куда деть себя в такой ситуации. Чон аккуратно протягивает руку к Мину, цепляется пальцами за белый рукав и несильно тянет на себя, отчего Юнги делает шаг ближе. На лице Мина замер то ли страх, то ли неуверенность, Хосок не понимает сразу, заглядывает в чужие глаза цвета карамели, пытаясь сделать хоть что-то, чтобы Мин чувствовал себя лучше, и Юнги кивает, как бы понимая, о чем думает Чон. Щеки чуть краснеют от длительного зрительного контакта и сердце заходится быстрее, бьется о грудную клетку, словно наружу просясь. Хосок улыбается, переводит взгляд на бабушку, заинтересованно разглядывающую тихого парня: — Это Юнги, помнишь, я тебе рассказывал о нем? Глаза бабушки вдруг сияют, а сама она улыбается шире: — Юнги! — женщина вновь всплескивает руками и прижимает их к груди, склоняя голову. — Тот самый Юнги? Ты намного красивее, чем я себе представляла. Приятно познакомиться с тобой, я бабушка Хосока, Чон Джиен, будем знакомы? — бабушка ярко улыбается и протягивает руку застывшему парню. Мин мягко пожимает теплую ладонь и тоже улыбается, прижимая второй рукой кофту Чона к себе. Юнги до сих пор неловко, Хосок понимает это, и раньше он бы приобнял его, чтобы подбодрить, но сейчас все предательски замирает при взгляде на Мина, такого милого, потерянного Мина. — Спасибо большое… Кажется, вы слышали обо мне от Хосока, — Юнги кидает взгляд на Чона, стоявшего поодаль и пожимающего плечами, как бы говоря: «А я предупреждал, что она знает о тебе». — Он тоже рассказывал мне о вас. Вы очень дороги для него. Бабушка тихо смеется, с теплом смотря на обоих парней: — Как же хорошо… Ой, вы, наверное, голодные? Хотите пирога? Он вот-вот должен дойти. Юнги молчит, смотря на Хосока, и тот, поймав на себе чужой взгляд, кивает, говоря, что они с радостью съедят ее пирог, предупреждая, что они безумно голодны. Бабушка искренне радуется и скрывается в доме, сказав напоследок, чтобы парни заходили минут через десять. — Правда она классная? — Чон нежно улыбается, смотря вслед женщине, и негромко смеется, когда из открытого окна доносится веселое пение. — Да… — еле слышно произносит Мин, чуть опуская голову, и Хосок замирает. Юнги не кажется таким радостным, хоть он и улыбался несколько секунд назад. — Она лучшая. — Юнги? — Чон оглядывается на окно и, буквально переборов себя, берет тонкую ладонь в свою руку, уводит парня в сторону, к кустам цветущей сирени. Белые, фиолетовые, розовые и лиловые цветы с одуряющим запахом врезаются в память, ассоциируются с безопасностью, теплом, любовью, наверное именно поэтому Хосок ведет затихшего парня именно к ним. — Юнги, что-то не так? — Я не уверен, — честно отвечает Мин, закусывая губу. — Твоя бабушка потрясающая, правда. Она именно такая, как ты мне о ней рассказывал, но… Я волнуюсь, что буду обременять ее и тебя. Лицо Хосока омрачняет тень грусти, и Юнги виновато смотрит на него, словно извиняясь. — Ты правда так думаешь? Нет, вовсе нет, ты не будешь. Это же я привез тебя сюда, я рассказывал про тебя ей, я вспомнил про ее слова, что она ждет нас с тобой в любое время. Если захочешь вернуться в горд, то можешь уехать в любой день, но… подумай об этом сегодня, ладно? — Мин кивает, и Хосок смотрит на сирень, тянет к ней руку, отламывает одну горсть, горсть с нежно розовыми цветами, и протягивает ее застывшему Юнги. — Я хочу, чтобы ты был со мной. Здесь. Мин все же улыбается и принимает цветы, не сводит с них глаз, пока Чон не может свести глаз с него. У Юнги вновь блики в глазах, и это так красиво. Хосок не хочет, чтобы он уезжал, правда. У Чона столько планов, и они будут не такими интересными, какими могут быть с Мином. — Ты рассказывал, что сирень — любимый цветок твоей бабушки. Кажется, она правда озабочена им, — хмыкает Юнги, оглядывая огромные кусты вдоль забора. Сирень раскинулась вдоль забора, распространяя свой запах чуть ли не по всему участку, и Чон задумчиво кивает, понимая, что так было всегда. — Да, сирень — ее любимый цветок. Дедушка ей всегда дарил эти цветы, когда они еще учились в школе, да и после… Не помню, чтобы дедушка дарил ей какие-либо другие цветы, помимо сирени. Бабушка ведь все цветы обожает, занимается флориографией. Знает, какое обозначение у какого цветка и что значит определенный цвет, — Чон хмыкает. — Я тоже этого всего наслушался за свою жизнь. Юнги кивает, слушая, а потом замирает и смотрит на горсть розовой сирени у себя в руках. — А что значит розовая сирень? — Розовая сирень?.. У Хосока вдруг кружится голова. Значение цветка всплывает в памяти, хоть прошло около пяти лет с того момента, как бабушка в последний раз рассказывала ему о цветах, почти слетает с губ, но Чон вовремя останавливает себя, чувствуя дрожь по телу. — Я… не помню, это было так давно. Я спрошу у бабушки и скажу тебе позже… Он готов провалиться сквозь землю прямо сейчас. Ладони потеют, сердце с ума сходит, как и сам Хосок, а в голове все мысли превращаются в один ком, и не получается ни за одну уцепиться. — Ребята, пирог готов, вы идете? — бабушка кричит из открытого окна, и Хосок с улыбкой поворачивает голову в ее сторону, выдыхая. Юнги махает ей рукой, в которой зажат цветок, и Чон неловко смеется, наблюдая за меняющимся выражением лица бабушки. Когда прохладные пальцы вдруг окольцовывают его запястье, Хосока бьет разрядом тока через все тело. По крайней мере, ему так кажется. Юнги сжимает его запястье так уверенно, словно в этом нет ничего такого, хотя, на самом деле, в этом есть что-то такое, от чего сам Хосок готов потерять сознание. — Ладно, подожду, пока ты вспомнишь, а пока пошли. Я такой голодный, — Мин тянет обомлевшего Чона в сторону дома, что-то говоря о том, что попробует быть просто самим собой и не будет думать о том, что бабушка Хосока может отнестись к нему за это абсолютно так же, как и его родители. Чон кивает, хрипло отмечая, что такого не случится, и бабушка в нем души не чает, как и в самом Хосоке, а сам не может избавиться от мыслей о розовой сирени. Признание в любви. Это так сильно кружит голову, дурманит, вводит в ступор, что за столом, когда бабушка и Юнги разговаривают и наслаждаются пирогом, Хосок молча витает в собственных мыслях, не понимая, что с ним не так. Мин уж слишком милый в одежде Хосока, в которой тот ходил несколько лет назад, такой очаровательный, нереальный. Всегда ли Мин был таким? Всегда ли Хосок обращал внимание на детали, лишь бы уловить чуть больше, быть ближе? Нет, явно нет. Хосок сломан, Хосок неисправен, он улыбается так широко, смотря на Мина, и это так странно. Рядом с Юнги лежит горсть розовой сирени, а бабушка улыбается уж слишком нежно, и все вообще кажется таким подозрительным, непонятным, а сердце вновь доставляет столько странных ощущений. Хосок тает, его сердце тает. Осталось надеяться, что Юнги не додумается спросить о значении саму бабушку, а остальное Чону не так уж и важно.