Цветы

Хосок впервые по-настоящему ощущает дежавю только на следующий день, когда просыпается от утреннего морозца в полупустой комнате чердака. Часы, повешанные прямо над окном, скрывающимся за белыми тонкими занавесками, показывают семь утра, и Чон с удовольствием потягивается на кровати, вспоминая вчерашний день. Они с Юнги приехали в деревню, они правда сделали это. Мин правда здесь, на соседней кровати у противоположной стены, спит, почти что свернувшись калачиком и подрагивая то ли от сна, то ли от холода, просачивавшегося через не плотно закрытые ставни старого окна. Хосок поднимается с кровати, плотнее закрывает ставни, чтобы Юнги не было холодно, и подходит к чужой кровати, поправляя наполовину свиснувшее с Мина одеяло, прикрывающее только нижнюю часть парня. Юнги часто ворочается во время сна, Хосок это знает, ведь тот постоянно ворчит, что замерзает под утро, если он полностью не укрыт. И парень не высыпается в прохладные деньки потому, что просыпается от пробивающего насквозь холода, либо же от брани родителей, в который раз решивших выяснить отношения с стеклянными бутылками наперевес. Чон мягко улыбается, когда укрывает Юнги и тот выдыхает во сне, натягивая одеяло по самый нос. Сердце сжимается внутри от вида спящего Юнги, как-то странно отзывается на мило подрагивающие ресницы и тонкие пальцы, крепко сжимающие край одеяла. Наверное, Чон совсем болен, ему следует посетить врача из-за такого поведения сердца и непонятных ощущений прямо на уровне живота. Что-то порхает там, щекочет изнутри, хочется из-за этой щекотки улыбаться вне себя, а может и вовсе не из-за щекотки, а из-за того, кто является причиной этого всего. Хосок опускается на колени у кровати, заглядывая в чужое лицо, бледное и по особенному красивое. Мин Юнги хмурится, когда спит, и это так очаровательно, что Чон не может сдержать себя и протягивает руку, чтобы пальцем накрыть залегшую морщинку меж темных бровей спящего парня. Челка падает на закрытые глаза Юнги, и он надувает губы, что-то мычит во сне и еще крепче сжимает в пальцах одеяло, словно готовясь вот-вот проснуться. — Боже, — выдыхает Чон шепотом, опуская голову на кровати, и тихо смеется, ощущая бабочек в животе, кажется, это называется именно так. Даже с закрытыми глазами он видит своего друга перед собой, хотя, может, и не совсем друга?.. Может, он не просто так выбрал именно розовую сирень; может, это что-то да значит. Хосок не уверен, но что-то вопит внутри так радостно и в то же время стыдливо, когда перед глазами встает вчерашний момент, а в голове вновь проносится то самое мимолетное: «Не может быть такого, что это правда признание в любви». Радостно вопит, что «может», и от этого алым вспыхивают уши, в голове — рой вопросов и непонимание, а сердце стучит: «Еще как может», и это совсем сносит голову. Или же это все лишь совпадение? Хосок поднимает голову, сжимая зубы и понимая, что сейчас он либо взорвется от смущения, либо надо что-то делать, чтобы этого не случилось. Он поворачивает голову к окну и резко выдыхает, понимая, что абсолютно не справляется. На подоконнике, за шторкой, стоит стакан с чистой водой, а в нем — горсть розовой сирени, пестревшая своим нежным цветом на фоне яркого голубого неба. Что-то в Хосоке умирает тут же и рождается вновь, и Чон смотрит на Юнги, глаза которого вдруг оказываются открытыми. — Все в порядке?.. Сердце падает куда-то в ноги, не в ноги Хосока, а в ноги Юнги, который медленно приподнимается на кровати, еще не отойдя от сна. Чон замирает, хотя внутри все бешено бьется и орет, что это конец, это все выглядит так странно и неправильно, Юнги не поймет. — Да? — неуверенно выдавливает из себя Хосок и отодвигается от кровати, перемещаясь ближе к окну. — Все в полном порядке. — Знаешь, я понимаю, что это твой выбор, как себя вести, но ты ведешь себя, ну, — Мин неловко трет свое плечо, подбирая слова, — Уж чересчур странно?.. Хотя «странно» звучит отвратительно в таком контексте. Хосок, ты ведешь себя не так, как обычно. Ты заболел? Я переживаю, поэтому и спрашиваю. Юнги говорит так, словно эти слова даются ему легче легкого, говорит эти слова своим хриплым после сна голосом и смотрит полуоткрытыми глазами так спокойно, так, будто в том, что он говорит, нет ничего такого. — У тебя вновь приступ тахикардии? Ты бледнеешь. — О нет, нет, — Хосок громко смеется, понимая, что, наверное, у него и вправду тахикардия, уж лучше тахикардия. Он поднимается и морщится от того, что ноги почему-то совсем ватные. Ему правда приходится прилагать усилия, чтобы стоять ровно и контролировать, чтобы не подкосились колени. — Давай скажем твоей бабушке, — Мин провожает Хосока до двери взглядом и изгибает бровь, когда тот вновь смеется на его слова. — Не стоит ее волновать по пустякам. Я рад, что тебе настолько понравилась сирень. — Что?.. Хосок улыбается и выходит в коридор, закрывая за собой дверь и с выдохом прижимаясь лбом к ее деревянной поверхности. Улыбка пропадает, а сам он пытается дышать глубже, чтобы успокоить это чертово сердце, которое продолжает вытанцовывать свое танго. Отдаленно слышатся быстрые шаги босых ног, и Чон делает шаг назад, чтобы не рухнуть на Юнги, когда тот открывает дверь. — Чон Хосок. Почему-то Юнги выглядит злым. В груди колит, Хосок опускает голову, а, увидев длинные бледные ноги из-под коротких шорт, вовсе закрывает глаза, чтобы вновь не началась «тахикардия». — Чон Хосок, ты… О боже, — тише выдыхает Юнги, и Хосок чувствует, как его берут за ворот и без того растянутой футболки и втягивают обратно в комнату, за спиной закрывают дверь. Чона тянут к его кровати, он это понимает, его пихают на нее, а после уходят куда-то. Внутри уже давным-давно цирковое представление: все пляшет, носится, выдает какие-то трюки, которые ощущаются почему-то легко, даже невесомо. Проходит минута тишины. С улицы слышатся пение птиц, разговоры бабушки с кем-то из соседей и шум листвы дерева, раскинувшего свои ветви чуть поодаль от окна. Хосок думает, что Юнги оставил его одного, потому что уж слишком идеальная тишина висит в комнате, открывает глаза, чтобы проверить, так ли это на самом деле, и неловко улыбается, когда сразу же натыкается на глаза янтарного цвета. Теперь уже Юнги сидит на полу у окна, плечом прижавшись к стене. — Хосок, у тебя нет тахикардии, ты проходил обследование около полугода назад на медосмотре. Ты не помнишь этого? Чужие слова словно стрелы прибивают к стене за спиной, а глаза Хосока прибиты к самому Юнги, чья кожа на фоне темного дерева чуть ли не совсем белой выглядит. Тонкие руки и ноги, прикрытые только чуть выше колена тонкой тканью шорт, лишь пластырями и повязкой на одном колене, привлекают внимание, и Чон хмурится, пытаясь заткнуть мысль о том, что даже со всеми этими пластырями Мин безгранично красив. — И сердечных заболеваний у тебя не было выявлено. Но ты ведешь себя так, словно болен, — Чон выдыхает, стараясь держать себя в руках. Хочется, чтобы Юнги был в порядке, чтобы у него не было никаких проблем, чтобы никто не заставлял его ни плакать, ни волноваться. Но что Юнги, что это сердце, оглушительно стучащее в груди, не дают покоя. Мин, одновременно строгий и непонимающий, так же прекрасен, как и смеющийся, улыбающийся. Хосок ничего не может с собой поделать. — Что ты имел в виду под «тахикардией»? — Я… — Чон откидывается спиной на стену, смотря на Юнги из-под взлохмаченной челки. Этот разговор тяжестью оседает на плечи, Хосоку хочется сбежать, спрятаться и не говорить про то, что с ним творится. Он же не может сказать, что он просто, кажется, влюблен. И влюблен не в соседскую девчонку, не в одноклассницу и не в симпатичную девушку, работающую по выходным в бассейне, а в своего лучшего друга, парня, который лучше всех этих девушек, всех этих девушек прекраснее. Хосок чувствует себя так неправильно, но, смотря на Юнги, даже этот разговор становится как будто бы легче. Что же сказать? Чон утыкается взглядом в чужие ключицы, выглядывающие из-под его же футболки, старой и мятой, сглатывает, смотрит в сторону окна и вспоминает, что у него в средней школе развилась астма, которая в старшей школе перешла в ремиссию. — Возможно, это астма? — Ч-что?.. — Мин запинается от неожиданности. — Астма? Причем тут астма?.. — Может быть, это она выходит из ремиссии. Сердце стучит учащенно как-то, и в горле у меня першило вчера… да и сейчас, — Хосок показательно прочищает горло и смотрит на Юнги в ожидании реакции. Меж чужих бровей засела морщинка, а в глазах карамельного оттенка что-то блестнуло, вводящее в ступор на секунду. Странная реакция, непонятная. Вроде как Мин недоволен, но этот блеск в глазах напрягает. — Тогда стоит обратиться к врачу. У вас в деревне есть кто-то типа лекаря? — Мин поднимается с пола и щурит глаза, когда смотрит в окно. Хосок мычит невнятно и машет рукой. У них есть лекарь, вернее, он был здесь три года назад. Что изменилось на данный момент, до сих пор ли он здесь или нет, — Хосок не знает. — Надо спросить у бабушки, — мямлит Чон, понимая, что придется объяснять всю ситуацию врачу, если он никуда не переехал. — Тогда пойдем прямо сейчас спросим, — Юнги склоняет голову к плечу. Хосок лишь ведет плечом, кидая взгляд на обнаженные ноги Мина, и неловко улыбается. — Пойдем, только ты оденься. Я сейчас принесу тебе одежду, — Хосок поднимается с кровати и выходит из комнаты, почти что сбегает, еле сдерживая широкую улыбку на губах. Будет неловко, когда Юнги узнает, что астма никак не проявляла себя, что она была лишь прикрытием чувств, которых Хосок сам не до конца еще понимает.