Изумрудное небо в твоих глазах

В начальной школе все было чуточку проще, чем теперь, и даже не потому, что тогда учителя относились к нам с большим снисхождением. Скорее, моя аномалия в то время не создавала видимых проблем: многое сходит с рук, когда ты младше. Когда мне было семь, в нашей школе еще не было творческого кружка и с рисованием мне приходилось сталкиваться только на уроках и дома. И единственным человеком, поддерживавшим это мое начинание, была мама, терпеливо и монотонно часами учившая меня выводить разного вида линии, не выходить за контуры, подбирать цвета. Она же и была первой, кто заметил, что что-то было не так. Но счастливые вечера совместного времяпровождения длились недолго. Ровно через три года, весной, когда я мне стукнуло десять, состояние ее здоровья резко ухудшилось, и она перестала ходить. Они вместе с отцом все детство скрывали от меня ее диагноз, и я даже не мог понять, почему время от времени она подолгу лежала в постели и не могла встать. – Меня мучает бессонница, поэтому приходится высыпаться днем. – говорила она, и я верил. Беспрекословно, потому что не знал, что бывает как-то иначе. Ближе к лету мы перестали рисовать вместе, и от я скуки просто слонялся по городу. В желтом июльском мареве плавало белое пятно солнца, поднимая с залитого ночным дождем асфальта мутную дымку. Словно вымерший, город утопал в непривычной тишине, никто не попадался мне на глаза, и даже на главной улице было удивительно пусто. Спасаясь от полуденного зноя, я спустился к воде и уселся у самой кромки. Над озером носились стрекозы, и я не представлял себе лучшей компании. Через некоторое время, однако, за спиной раздались неуклюжие медленные шаги, и я обернулся, чтобы взглянуть в глаза нежданному нарушителю тишины. Гремя пакетом, который был почти размером с него самого, чуть поодаль от моего секретного места стоял незнакомый парнишка. Важно пыхтя и краснея, он с трудом вытащил из пакета деревянную рамку на трех ногах и долго возился с ней, не обращая на меня никакого внимания. Деревянная рамка прочно стояла на вонзенных в землю заостренных подпорках. Он установил на нее лист и взялся за кисти. Я обернулся, останавливаясь взволнованным взглядом на новом блестящем лакированном мольберте. – Нравится? спросил наконец мальчишка хриплым голосом. – Мне родители подарили. – Красивый, – протянул я, и мне отчего-то стало даже немного завидно. Мать с отцом никогда не дарили мне ничего подобного, но любили повторять, что зависть – плохое чувство, и поэтому я отогнал от себя неприятную мысль, но перестать смотреть был не в силах. Мальчишка самодовольно улыбнулся и открыл краски. – Ты для себя рисуешь? – осторожно спросил я, подходя ближе. Он повернулся и неожиданно дружелюбно произнес: – Для школы. Хочешь попробовать? Я даже не поверил своим ушам и сперва даже стал отпираться, но он настаивал и мне пришлось сесть за холст. – Ты ведь тоже рисуешь? – спросил он, заглядывая мне через плечо. – Я сразу понял, когда тебя увидел. И рассмеялся, замечая мое недоумение. – Конечно, я шучу. По тебе и не скажешь, но когда ты посмотрел на мольберт, я все понял. Обычные люди так никогда не смотрят. – Обычные? – удивился я про себя, и это деление мне сразу не понравилось. В то время я уже знал о своей аномалии и научился худо-бедно ее скрывать, но сейчас это было весьма затруднительно. Незнакомая палитра, пестревшая целой дюжиной разных цветов, пугала, и я отложил кисть в сторону. – Нет, я… не художник, – рассеянно улыбнулся я. – Просто мне очень понравилась эта… Э-э, штука. – Штука? – мальчишка прыснул со смеху. – Ты не знаешь, что это мольберт? Ладно, – смягчился он, – Давай тогда я. Я уступил ему место и встал в сторонке. Я редко заговаривал с незнакомцами и даже в школе, по большей части, сидел один, и мне снова стало неловко. Но парень, кажется, не замечал этого. – Тебя как зовут хоть? – спросил он, оборачиваясь через плечо. – Меня вот Мэтт Дэйв. Я из местной Школы Искусств. – Школы… искусств? – переспросил я с сомнением. – Да, именно. Прошлой осенью ее открыли для всех желающих. Тебе сколько лет? – Десять, – ответил я. – Весной исполнилось. Мэтт почесал в затылке, окуная кисточку в стакан с водой, и цветные полосы тут же расползлись по ее кристально чистой поверхности. – М-м, – протянул он задумчиво. – Значит, ты еще можешь успеть. Я не понял, о чем он, но переспросить не решался. – Меня зовут Джейми Блэк. – Хорошее имечко. Кстати, ты разве не в нашей школе? Кажется, я когда видел тебя. Конечно, мы были в одной школе. По-другому быть не могло, ведь во всем городе не было других учебных заведений, и его слова даже немного рассмешили меня. – Я подумал, может быть, ты приезжий, – важно пояснил мальчишка. – Никогда не знаешь наверняка. Слушай, а ведь мне тоже десять. Может, мы с тобой в одной параллели? Я пожал плечами и посмотрел себе под ноги. Не было ничего особенного в том, что он оказался моим ровесником – в городе было полно детей, но я так редко общался с кем-то своего возраста, что даже этот короткий разговор стал целым событием для меня. Я сделал шаг в сторону мольберта. – Знаешь, я… На самом деле, тоже рисую. Просто не так, как ты… – признался я, ужасно волнуясь. Не отрываясь от своего занятия, мальчишка зажал в зубах кисть. На его картине уже вырисовывались кое-какие контуры. – Я… хочу сказать, что у меня немного неверное восприятие цвета. – Дальтонизм? – сходу понял он, чем смутил меня еще больше. – Я слыхал про это. – Д-да, я… – Как ты думаешь, это дерево ровно вышло? – спросил он, не обращая большого внимания на мою ремарку. Я даже вздохнул с облегчением: если ему было все равно, это даже лучше, потому что он не стал бы задавать назойливые вопросы, которыми меня засыпали дома и в школе, и куда бы я ни шел. Пейзаж Мэтта выдался на славу, и я, набравшись смелости, все же решил попробовать сам. У меня никогда не было настоящего мольберта: мама давала мне акварель и плотную бумагу, но ничего кроме этого у нас не было, и этот опыт стал по-настоящему волнительным для меня. Аккуратно, чтобы ничего не испортить и не испачкать, я особенно тщательно промывал кисти и поглядывал краем глаза за реакцией Мэтта. Он задумчиво хмурился, уставившись в серо-оранжевый лист. Я нарочно брал только те краски, что казались мне самыми темными, чтобы точно не прогадать. Но для меня зеленые листья в июле и золотые в сентябре не отличались равным счетом ничем, что открылось еще в раннем детстве. – Ты решил нарисовать осень? – с любопытством спросил мальчишка. – Здорово смотрится. От неожиданности я выронил кисть и заляпал себе колени. Он сказал, осень? Но ведь я выбрал, как мне казалось, зеленоватые краски! – Здесь… свет как-то странно падает, и я не разглядел, – голос звучал растерянно, выдавая ложь, но Мэтт оборвал меня. – У тебя хорошая перспектива, – проговорил он, приставляя к подбородку два пальца и делая шаг в сторону от мольберта. Я сидел на низеньком стульчике, как на иголках, и кисть дрожала в моей руке. – Я серьезно. Это даже лучше, чем у меня, – выдал он наконец. – Если не смотреть на цвета, это очень красиво. – Правда? – неуверенно начал я, но он хлопнул меня по плечу, как старого друга и предложил совершенно неожиданно и с заразительным энтузиазмом: – Тебе стоило бы прийти к нам. Мисс Грэй очень хорошая. Она очень многому меня научила за это время. Думаю, со временем, и тебя будет получаться лучше. Даже с цветами дело в гору пойдет. Я даже думал спросить, не шутит ли они но его глаза смотрели уверенно и серьезно. – Соглашайся, – сказал он, забирая у меня краски. – Места еще есть. Я поднялся со стула, все еще пребывая в какой-то оглушающей и сбивающей с толку задумчивости. За последние пару дней ничто не занимало мой ум так сильно, как внезапная болезнь мамы, но слова этого незнакомого парня подействовали на меня так сильно, что я на мгновение потерял из виду образ женщины с впавшими щеками и серым лицом, преследовавший меня днем и ночью. – Ты серьезно? – снова повторил я. – А где вы рисуете? – Иногда в школе, но чаще всего – где придется. По всему городу, – гордо заявил мальчишка. – Неужели ты никогда не видел? – Не помню, – честно признался я. – Ты сказал, в школе? – Да. Там на первом этаже раньше был музыкальный кружок, но его закрыли. Поэтому теперь там наш кружок. Его рассказ так озадачил меня, что я не спал всю ночь, а наутро направился прямиком на кухню, чтобы сообщить отцу о своем намерении хоть на пару дней заглянуть в «Школу Искусств». Мама оставалась в своей комнате и уже неделю я не видел ее возле плиты. Отец пребывал в скверном настроении: он сидел за столом и курил, игнорируя дымовую завесу, нависавшую над проходом в кухню. Я закашлялся. – Встал уже? – безразличным тоном заметил отец. – Иди отнеси это матери в комнату. Мгновенно считав недовольство во всей его сгорбленной позе и сцепленным в замок рукам, я поспешил взять поднос и выйти из кухни. Желание рассказывать ему о чем-либо улетучилось в тот же миг. Спотыкаясь в темноте, я пробрался в мамину комнату и распахнул занавески: она не вставала, и некому было сделать это. – Доброе утро, – тихо сказал я, подвигая поднос к краю тумбочки. Зашуршав, одеяло медленно переместилось к ближней ко мне стороне кровати. – Спасибо, – едва слышно раздалось из-под его тяжелых объятий, и мне стало немного не по себе от этого голоса: глухого и слабого, будто надломленного. – Ты вчера гулял где-то? – с трудом поднимая голову, спросила мама. – Джон сказал, что тебя долго не было. – Да… все в порядке, – быстро сообщил я, делая шаг от кровати. – Я был у озера. Мама перевела взгляд к окну. Ее усталые веки, испещренные множеством морщин, приподнялись, и она долго молчала, глядя прямо перед собой. – Там сейчас, наверное, очень здорово, возле озера, – проговорила она, опуская голову на подушку. – И пейзажи вышли бы отличные. Она протянула руку, чтобы потрепать меня по волосам. Она делала так очень редко, и почти всегда это означало, что она намеревалась серьезно поговорить. – Да, мам, знаю… Я рисовал вчера, – признался я, тоже оборачиваясь к окну. – Я встретил одного мальчика на берегу. Он тоже рисует и даже учится в специальной школе. Первоначально я думал сказать об этом лишь отцу, но его хмурый вид с самого утра не сулил ничего хорошего. Он тогда еще мало знал о цветовой слепоте и всегда относился к моим затруднениям с долей недоверия, поэтому рассказать ему было бы здравым решением: как только у него появилось бы время, он бы записал меня. – Школе? – переспросила мама, и слабый, едва заметный блеск показался в ее безжизненных серых глазах. – Это так здорово. Может быть, ты бы тоже хотел туда? – продолжила она, заглядывая мне в лицо, и все, что мне оставалось, это признать поражение перед ее проницательностью. – Вот в начале августа тебя и запишем. Скоро уже первое число. И меня действительно записали. Школа искусств была открыта даже в летнее время, и в начале нового месяца я начал посещать занятия. Август был солнечным и мы, как и сказал Мэтт, часто бывали на улице. Мисс Грэй была настоящим мастером своего дела, и у нее всегда была уйма идей на любой новый день пленэра. Один раз мы даже забрались писать картины, сидя на школьной крыше, и эти яркие ни с чем не сравнимые впечатления так захватили меня, что думать не думал о старой жизни без рисования. Но короткие августовские дни проходили неумолимо быстро, приближая час, когда мне пришлось расстаться с самым дорогим, что я имел в жизни. В середине августа умерла мама, и тот принимающий добрый мир, что годами заботливо утешал и поддерживал меня, стал вдруг неприглядным холодным местом. Я бросил рисование и долгие месяцы не появлялся в Школе Искусств.