Изумрудное небо в твоих глазах

– Такое смешное, – продолжила Эшли чуть погодя. – Эта банка плавала вдоль берега со стороны аллеи, и я решила ее подобрать. Неужели кто-то и правда надеялся, что найдет ее тут только через десять лет? – рассмеялась она, сворачивая послание и опуская его обратно на дно. Я напряженно молчал, стараясь не подавать виду, потому что неловко было и без того. Девушка, однако, опустила глаза в палитру, и сменила тему разговора быстрее, чем я поддался желанию поскорее ретироваться. – Слушай, – попросила она, подвигая ко мне палитру, – ты не подскажешь, какой здесь цвет неба? – А ты не видишь?.. – я присмотрелся к светло-голубой глади, а потом перевел глаза на ее холст. – Пожалуй, такой, как надо, только нужно немного добавить белого. – Белого? Хм-м, а вот это другое дело. Белый я вижу. Она опустила кисть в стакан и помешала в нем воду, как мешают ложкой кипящий суп. Я глядел на нее из-под челки, и от смущения и любопытство меня буквально раздирало на части. Почему она всегда была одна? И зачем заговаривала со мной? Разве ей это было так интересно? В городе было полно людей ее возраста, но она, кажется, совершенно не обращала на них внимания. А чего стоил один ее внешний вид! Гольфы до колена, каждый раз с новыми и все более причудливыми рисунками, волосы седые, как пепел и клетчатая кофта, которая казалась мне синей, но на самом деле, кажется, была другого совершенно цвета. В ее поведении было не меньше странного, и если бы здесь был Мэтт, он бы непременно сказал, что она «сама себе на уме». – Ты правда никогда не видел зеленый? – неожиданный вопрос вывел меня из раздумий и я, вздрогнув, повернул голову. Девушка перестала рисовать и сидела на песке, вытянув ноги так, что носки почти касались воды. – Так видел или нет? – Нет, никогда… – я покачал головой. – У меня это врожденное. – М-м, – согласилась девушка. – А я, наоборот, только зеленый и вижу. Маячит перед глазами целыми днями. Уже так надоел! Я ненавязчиво уточнил, какие цвета она никогда не видела, и она задумалась. Может быть, именно потому у нее была такая одежда, что она не понимала, как выглядит для других?.. Хотя с моей стороны судить об этом было бы неуместно. – Я не вижу желтый, – наконец уверенно заявила Эшли, – и все оттенки синего. Не знаю даже, каково это – смотреть на «нормальный» мир, где солнце не зеленоватое. В чем-то ты прав, зеленый и правда проклятый цвет, – призналась она со смехом. – Но разве… это не здорово, что ты хотя бы его видишь? – неуверенно возразил я, заглядывая в ее большие желтые глаза. – Мэтт сказал, что я всегда вижу только осень. – Зато для тебя небо голубое, – возразила девушка, задирая голову вверх. – Оно же серое, разве нет? Может быть, поэтому я люблю дождь намного больше, ведь в дождливые дни я всегда забываю о том, что оно на самом деле другого цвета. – Хочешь посмотреть? – предложила она, разворачивая ко мне мольберт. Это был пейзаж Лэйквейла, но совсем не такой, каким я представлял его себе и какой бы от нас потребовала миссис Ларсон. – Это импрессионизм, верно? – спросил я, но девушка натянуто улыбнулась и развернула холст к себе. – Разве? – удивленно спросила она. – Совсем нет. Это просто мой стиль. – Что? – я не сразу понял, о чем она. – Это мой стиль. Эшли гордо тряхнула головой и указала кистью в сторону озера. – Понимаешь, это рисунок в свободной технике. Я притих, опуская голову. В старые добрые времена и на мою долю выпадало такое счастье. Но теперь оно оставалось только в мечтах, ведь миссис Ларсон не позволила бы сделать и лишнего штриха, если бы это показалось бы отклонением от реализма. – А вы… только в реализме рисуете? – спросила девушка, будто догадываясь по моему печальному выражению, о ходе моих мыслей. Я кивнул и сильнее вдавил носки ботинок в песок. Он приятно зашуршал, осыпаясь с краев в образовавшуюся ямку. – Это неправильно. Рамки убивают искусство. Мой учитель всегда мне так говорил. – Учитель? – Да, еще в школе. У нас тоже было что-то вроде кружка по рисованию, но мы не писали реализм. Может быть, поэтому у меня такой странный стиль, – с этими словами девушка поднялась с песка и отряхнула складки на юбке. – Может быть, сходим в одно место? Обещаю, это недалеко. Я заерзал на месте, неуверенно поглядывая на небо. Как назло, на горизонте не было ни облачка, а, значит, отказаться под благовидным предлогом не вышло бы. Отец еще не вернулся, но мне не хотелось столкнуться с ним в дверях или застать с газетой на кухне: после изнурительного рабочего дня с настроением у него было хуже всего. – Идем? – девушка протянула мне руку, и в ее глазах блеснули удивительно яркие искорки. Прежде мне не доводилось видеть, чтобы кто-то с таким энтузиазмом куда-нибудь звал меня. Но я сделал над собой усилие и серьезно кивнул, несмотря на нахлынувшее волнение. С холма в северной части городка открывался прекрасный вид на подсолнечные поля. Мы с трудом вскарабкались наверх, Эшли тащила за собой свой мольберт и краски. Недоумевая, я помог ей подняться, и она улыбнулась, стирая пот со лба. – Знаешь, я тут вспомнила, а ведь Ван Гог тоже был дальтоником. – Правда? Я об этом не слышал. – Не знаю, – честно призналась девушка, – но так говорят. У него много желтого и синего на картинах, как будто он плохо различал остальные цвета. Она пожала плечами и принялась устанавливать подставку для подрамника. Земля была твердая и сухая, но не ровная, поэтому мольберт с трудом балансировал на неустойчивых ножках. – Зачем мы здесь? – спросил я, ожидавший оказаться где угодно, только не на самой окраине, где за полями начинались леса. Они протянулись на несколько миль вперед, убегая далеко, прямиком к проливу Ла-Манш. – Я хочу показать тебе кое-что, – пояснила Эшли, указывая пальцем на запад. – Сейчас самое подходящее время. Солнце медленно ползло к линии горизонта, и его косые лучи создавали длинные тени на густой золотистой траве внизу. Эшли села на складной стульчик и принялась терпеливо ждать. Я не мог понять, чего она ждет, и мне становилось все более неловко. Зачем он позвала меня? Неужели не нашлось более подходящей компании? И не притворяется ли она?.. Может быть, у нее и нет дальтонизма. Я зажмурился, чтобы заставить неприятные мысли замолкнуть, но они не переставали лезть в голову. Разве могло быть такое, чтобы нашелся кто-то со схожей проблемой среди столь скромного числа жителей крошечного Лэйквейла? Проще было поверить в то, что меня возьмут на выставку. Почему-то очень хотелось сбежать, но смятение заставляло меня оставаться, и я покорно ждал, глядя немигающими глазами на поле с вершины холма. – Вот он! – воскликнула девушка и схватила кисть. – Смотри! В туманной дымке недосягаемого горизонта маячили несколько длинных призрачных облаков. Они неподвижно висели над рядами остроконечных верхушек, исчезавших в закатных лучах. От волнения у меня перехватило дыхание. Это было пурпурное сияние – тот самый редкий волшебный цвет, в которое иногда окрашивается небо во время заката. – Посмотри, какое коралловое, – восхищенно заметила Эшли, быстро смешивая в палитре цвета. – Сколько разных оттенков. А сверху немного бирюзовый, как будто морские волны! Я и не представлял, как могло выглядеть то, о чем она говорила, даже не был уверен в том, что когда-нибудь видел в своей жизни коралловый цвет, но на долю секунды, лишь на очень короткий, но отчетливый миг, мне вдруг показалось, что цветные полоски на небосводе зажглись золотисто-пурпурным огнем, заливая долину внизу бледным розовым цветом. Фиолетовый, голубой, почти серый – я всегда наблюдал лишь их, глядя в окно спальни, вопреки всем стараниям отца: как бы ни старался, я не мог различить ни лилового, ни перламутрового, ни малинового. – Это так красиво, – не переставала повторять Эшли, и ее кисть скользила по холсту, как заведенная. Я протер глаза, чтобы убедиться, не показалось ли мне, но она рисовала так здорово и детально, что с трудом верилось, что возможно уложиться в такой короткий срок. – Я рисую пятнами, – пояснила она, заметив мой внимательный взгляд, – поэтому получается быстро. Контуры можно сделать потом, а можно и совсем без них оставить. Замерев, я переводил глаза с холста на пейзаж и обратно. – Я сейчас видел розовый… – неуверенно сказал я. – Но, кажется, мне просто показалось. – А какого цвета волосы у меня? – девушка обернулась с улыбкой. Как и ожидалось, «темно-серый» оказался неправильным ответом. – Они у меня розовые! Я ударил себя по лбу. – Извини, я не увидел… просто… Эшли перестала смотреть сквозь и перевела глаза на меня. В них читалось настолько ясное и открытое возмущение, что я невольно сделал шаг назад. Что было на уме у этой особы, оставалось только гадать, но я решил, что судьбу лучше не испытывать. Мы оба молчали, вслушиваясь в вечернюю трель сверчков. – Ты меня не понял, – объяснила Эшли совсем беззлобно и, как мне показалось, даже с сожалением в голосе. – Я совсем не хотела сказать, что твое цветовосприятие – это плохо. Совсем наоборот. Скажи, разве это не уникально? Я поглядел на ее мольберт. Еще недавно такой чистый лист пестрел множеством ярких красок. Каждый цвет плавно и размеренно перетекал в другой, вспышки света в небе смотрелись, как пушистые звезды, а подсолнухи на полях развернули свои длинные шеи к левому верхнему углу листа, из которого било ослепительным белым светом пятно в форме круглой кляксы – закатное солнце. – Это… твой стиль? – звук собственного голоса в тишине показался мне странным. Эшли кивнула. – Да… Но это лишь один из сотни тысяч или, может быть, даже миллионов вариантов того, как может выглядеть этот вечер. Неправильные краски? Ты наверняка так думаешь, потому что небо сверху совсем не зеленое, но, что поделать, если я не могу разглядеть синий. Я беру схожий цвет. Это мое видение. Я боялся задеть ее и не возражал, но что-то в моем взгляде все же выдавало недоумение, так что под конец мне в лоб был задан очень прямой вопрос. В тот момент я переживал, что болтаю лишнее, но со временем понял, что все это было не зря. – Мне проще было бы подписать краски? – Эшли спрятала кисть в футляр. – Так ты сейчас думаешь? – Что-то вроде того… – замялся я, чувствуя себя виноватым. – Не бери в голову… – Нет, постой, – художница нахмурилась. – Дело ведь совсем не в том, чтобы быть точным в деталях, ты ведь понимаешь? Я хочу сказать, что тебе, то есть… нам всем, стоит искать свой стиль. Если всегда просто копировать, ничего не получится! Она всплеснула руками, глядя вопросительно и с вызовом, и я поспешил согласиться с ней. В конце концов, было что-то правдивое в этих ее отчаянных словах, как и тогда, когда она возразила миссис Ларсон у всех на глазах. Ни у кого из нас не хватило бы на это смелости, и даже несмотря на то, что мнение последней ни на йоту не изменилось, в наших сердцах поселилась уверенность в том, что однажды и мы сможем высказать свое «нет». Пусть неуверенное, пусть робкое, но идущее из глубины сердца, потому что мы все были солидарны в одном – она ошибалась. – Понимаешь теперь? – Эшли сложила мольберт и поднялась со стула. – Кстати, я давно хотела спросить… Ты художником собираешь быть или, может, дизайнером?