Изумрудное небо в твоих глазах

Мэтт закончил с дежурством довольно рано и даже проводил меня до дома. Но по дороге я почти все время молчал, не в силах прогнать из головы мысль о том, что спустя столько лет в нашем городе появился еще один человек с похожей аномалией. Дальтонизм не такое редкое явление, особенно среди мужчин, но в Лэйквейле я был таким один – даже местный врач удивился, узнав об этом. На проверке зрения в школе я имел неосторожность назвать зеленые занавески желтыми, что очень смутило медсестру. Она обратилась с вопросом к единственному окулисту в городе – мистеру Кайлу, и он поставил мне диагноз. С тех пор все встало на свои места. Это произошло тем же летом, что и история со светофором. Дома меня ждал крайне неприятный сюрприз. Я еще ничего не знал и вернулся в приподнятом настроении. По дороге Мэтт рассказывал мне о том, как во время дежурства они с одноклассником выбросили в окно тряпку и ведро, а последнее угодило на голову Сэму, который стоял внизу. Из его уст это звучало так уморительно, что я не удержался и тоже захохотал. С Сэмом всегда случались разные глупости, но чтобы на него приземлилось ведро – это было трудно представить, но я представил, и мне стало смешно. Было уже поздно, и отец встретил меня на пороге укоризненным взглядом. – Ты видел, сколько сейчас времени? – спросил он, пропуская меня в прихожую. В его тоне звучали нотки неодобрения, и я сразу напрягся. – Я… ждал Мэтта из школы. Он дежурный, и все такое… – я быстро прошел в коридор и оставил рюкзак в углу возле полки для обуви. – Меня не интересует, кто у вас там дежурный, – хмыкнул отец и опустился в кресло. Коридор соединял все комнаты в доме, и самой первой со входа была большая гостиная, посреди которой стоял круглый стол. Отец сложил руки в замок, и я чувствовал на себе его напряженный взгляд, когда снимал обувь. – Ты не хочешь мне ничего рассказать? – наконец довольно произнес он. – Мне звонили из школы сегодня. Я медленно повернулся, не поднимая глаз. Последний раз такое было очень давно и только раз в жизни – как раз в тот день, когда мне поставили диагноз. – Я… я… – Не надо оправдываться, Джеймс. – Я не… – Не надо, – повторил отец уже более сурово. – Присядь-ка сюда. В голове лихорадочно вертелись сотни предположений, нелепых, абсурдных, но я не мог отбросить их. Разве я в последнее время получал плохие отметки? Разве болтал на уроках или писал гадости на стенах, как другие мальчишка? Разве пропускал школу? Нет, ничего из этого. На меня ни разу еще не жаловались… С беспомощным выражением я опустился на стул. Отец надел очки и долго смотрел в окно. Молча и пристально. – Это была некая миссис Ларсон, насколько я помню ее фамилию… Ваша новая руководитель кружка, верно же? Он не продолжал, пока не добился ответа, а когда я кивнул, пробормотал себе под нос: – Раньше ведь была мисс Грин или… Грэй? Как ее звали?.. Но это неважно. Мне было сказано, что ты из рук вон плохо справляешься с рисованием. Это правда? – Нет, то есть… – меня бросило в дрожь, и я не мог даже сдвинуться с места, как приклеенный замерев на деревянном стуле. – Я перепутал цвета, но лишь один раз… но потом сразу все исправил. Должно быть, у меня слишком уж жалкий вид и слишком красные уши, ведь это было правдой лишь отчасти, потому что отец нахмурился. И хотя хмурился он часто, в этот раз у него был гораздо более укоризненный взгляд. – Она сказала, что тебя выгонят, если ты будешь продолжать в том же духе. Скажи, что ты будешь делать в этом случае? Думаешь, поменяешь свою специализацию, и на этом все? Но у тебя нет на это времени, – последние слова были произнесены вполголоса, но я расслышал и робко возразил: – Но ведь… ты сказал, что я могу пойти в университет, и… Еще не так поздно. – Не так поздно? – он усмехнулся с притворно сочувствующим лицом. – Ты же сам сказал, что ничего не умеешь, кроме своего рисования. Я смотрел твой дневник – полная посредственность. Невозможно попасть в университет с таким уровнем знаний. А теперь, значит, оказалось, что ты даже в рисовании полный ноль? – он немного помедлил, и короткая пауза между этими вполголоса произнесенными репликами, показалась мне вечностью. – Я говорил тебе с самого начала, что из этого ничего не выйдет. Бросай это дело. Меня будто бы ударили по голове тяжеленным железным молотом. Я доплелся до своей комнаты на втором этаже и, не чувствуя ног, рухнул на кровать. Хотелось кричать и лупить подушкой о стену, разнести комнату, все сломать. Но я не мог кричать, не мог плакать, хотя слезы подбирались к горлу комком. Я смотрел в одну точку, неподвижно, с пустотой в душе и такой же пустой безысходностью во взгляде. Уголки глаз защипало на миг, но в тесной закрытой комнате было так жарко, что соленые слезы испарились сами собой. Острая боль отвержения пронзала сердце. Отец был единственным близким человеком, по крайней мере, теперь, когда мама с бабушкой покинули этот свет. Конечно, были еще дальние родственники, был мамин брат, но я видел их от силы раз в несколько лет, а в последнее время только в день смерти мамы. Но даже если бы мы могли видеться каждый день… Слова отца больше всего задевали меня за живое. Зеленый. Во всем виноват этот проклятый цвет. Невидимый, несуществующий цвет, может быть, и вовсе выдуманный людьми, как насмешка над теми, кто никогда его не увидит. Я укусил себя за руку – это лучше всего помогало заглушить боль. В окно лился солнечный свет – такой приятный и такой редкий здесь, хоть город и находился на юге Англии. В другой день я бы непременно обрадовался, прилег у окна и под щебетание стрижей под козырьком крыши, погрузился в приятное чтение. Но не в этот день, не тогда, когда я наконец по-настоящему познакомился с Эшли. Бросить? Я бы мог, в любую секунду. Выйти из кружка – это проще простого: нужно лишь написать заявление и поставить подпись под ним, но… Я перевел взгляд на стену. Множество маленьких, больших и средних, цветных и монохромных картин глядели на меня со всех четырех сторон оклеенной желтыми обоями бетонной коробки. Здесь я провел детство, здесь мама учила меня рисовать, сидя на по полу перед миниатюрным мольбертом – она сделала его для меня сама, потому что в магазинах не нашлось бы такого маленького размера. Здесь мы с Мэттом отмечали мой день рождения и мое поступление в Школу Искусств. Слишком много хорошего для таких черных холодных мыслей, слишком большое светлое пятно для такой большой грязной кляксы. Я задернул штору и отполз подальше от окна. Ни оставаться здесь, ни уходить не хотелось, но я сидел в темноте упорно, дожидаясь, что сейчас откроется дверь, войдет кто-нибудь и улыбнется мне, а потом скажет, что это просто дурной затянувшийся сон… Я открою глаза, а мама сидит на краю кровати. Но никто не пришел. Я вернулся клубком, зарываясь в подушки, и беззвучно заплакал. На другой день ранним утром под окна явился Мэтт и стал звать меня в открытую форточку. Я услышал не сразу, а когда наконец смог открыть глаза, то не сразу понял, где находился. События вчерашнего дня были словно в тумане, я не мог даже вспомнить, как пришел домой, поужинал ли, сделал ли уроки. Все смешалось в сплошной бесформенный серый ком, но слова отца не забылись и маячили перед глазами, отдавались эхом в глубине сердца. Бросай это дело. Бросай! С неохотой я выглянул в окно, кое-как собрался и вышел на улицу. Лицо Мэтта выражало несвойственную ему задумчивость, и я знал, что это было неспроста, потому что редко что могло заставить его подняться в такую рань, а уж тем более, пойти пешком до нашего дома. – Что-то случилось? – забеспокоился я, сглатывая ком в горле, а вместе с ним и свои вчерашние обиды. Стало даже стыдно за то, что я так повел себя. – На меня Оливер страшно злится, – без лишних объяснений, сходу заявил Мэтт. – Я забыл упомянуть, но, помимо всего прочего, вчера на дежурстве мы выплеснули в окно грязную воду. Кто же знал, что она угодит прямо на него! И ведь ему кто-то рассказал, что это были мы с Йоханом. Если это был Сэм, я сам лично его побью, – заявил он, убеждаясь все больше в собственной решительности. – Вот так! Он махнул рукой, целясь в невидимого противника. – Получай, Сэм! Глупый ты осел! – Может, не стоит… – попытался я остановить его, но он уже разошелся. – Знаешь, что? – заявил он на подходе к школьным воротам. – Харрингтон это еще полбеды. Оливер – вот главная заноза. Как думаешь, у меня получится разобраться с ним? Я пожал плечами, ведь мысли у меня были заняты совершенно другим, унося меня в тот день, когда мы впервые писали ивы у озера. Неужели и Сэм тоже притворялся тогда? Солгал, а на самом деле, втайне посмеялся над моим недостатком. Внезапная, но такая неприятная мысль и такая болезненная. – Удачи на математике, – Мэтт хлопнул меня по плечу. – Если мы не завалим тесты, нам путь везде открыт. Июнь еще только начался, но учителя были на взводе еще с апреля. В этот год итоговые тесты перенесли на две недели раньше, и это здорово выбило всех из колеи. Итоговые тесты в нашей школе были чем-то вроде выпускных экзаменов для всех, кто собирался в колледж после шестнадцати лет. Мэтту стукнуло шестнадцать еще в январе, и он страшно этим гордился. Он был старше меня всего на три месяца, но шутки о том, что я был его младшим братом не прекращались со дня нашего знакомства. В школе я всегда вел себя тихо, не высовывался и почти ни с кем не общался, а с Мэттом пересекался лишь время от времени. Его класс постоянно конкурировал с нашим, но когда пришла миссис Ларсон, общая беда объединила всех, и теперь, когда мне в коридоре попадались его одноклассники, они уже не так косо смотрели на меня. На одной из перемен я стоял у окна на третьем этаже, разглядывая снующие туда-сюда фигуры людей внизу. Крошечные, они казались не больше муравья ростом, хотя высота была не большая. Двое парней дрались на школьной площадке, кидаясь тетрадями, и это невольно заставило меня невольно улыбнуться. Карандаш всегда был у меня с собой и, открыв блокнот, я принялся быстро черкать на клетчатой странице. Это был не холст, да и карандаш уже притупился, но порыв запечатлеть эту глупую беззаботную картину был так велик, что я не обратил внимание на шаги позади и даже не заметил, когда ко мне вдруг подошла Джейн. Мы редко общались вне кружка, а теперь и там не особенно часто – из-за миссис Ларсон, так что ее появление немало удивило меня. Я стоял лицом к окну, когда Джейн вдруг обратилась ко мне: – Послушай, Джейми. Извини, если отвлекаю. Это насчет выставки… Я повернулся, пряча за спину карандаш и блокнот: не хотелось, чтобы кто-то увидел эти небрежные каракули. – Насчет выставки? – переспросил я. – Да. Ты не обидишься, если… – девчонка замялась, и ее глаза забегали по сторонам, – если твою кандидатуру снимут? Сейчас, – добавила она еще менее решительно. – Это миссис Ларсон передала. Блокнот вылетел у меня из рук, и я отшатнулся от подоконника. Сердце заколотилось, отказываясь принимать мысль о том, что Джейн говорила правду. Но это ведь миссис Ларсон… от нее можно было ожидать чего угодно! Если не она, кто еще был бы способен сказать такое? Я закрыл глаза и вдохнул медленно. Вдох. Выдох. Просто чтобы унять непроизвольную дрожь, осмыслить ситуацию трезво. Но что-то мне подсказывало, что осмыслять было нечего, и единственный вариант, который мне оставался – смириться и пустить все на самотек. – Джейми, ты меня слушаешь, эй! – девчонка все еще стояла рядом, размахивая блокнотом у меня перед лицом. – Так ты согласен? – Но… почему? – выдавил я медленно и скорее риторически. – Это все из-за… – Да, – Джейн сразу ухватила суть недосказанной фразы. – Она просто боится, что ты снова что-нибудь перепутаешь. Жюри они, знаешь, могут быть очень строгими. Хотя я не уверена, что кто-нибудь из них будет хуже нее, – проворчала Джейн, понижая голос. – Прости. Я не могла тебя не спросить. – Д-да, понимаю, – хмуро кивнул я, а у самого уже встал ком в горле. Опять. Отец вновь оказался прав, хоть я и отказывался верить в это очень долгое время. Слишком долгое. А теперь оказался здесь, один на один со своими главным страхом – меня собирались выгнать с выставки, на которую наверняка бы попал мой друг, выставки, на которую наверняка бы пришла мисс Грэй – она не могла не прийти, потому что любила преподавать в этой школе больше всего на свете. Она уехала не по своей вине – так сложились обстоятельства, и ее муж не мог оставаться здесь, в Лэйквейле. – Джей! – крикнул Мэтт, ускоряя шаг. Он догнал меня у ворот и схватил за ручку рюкзака. – Куда спешишь? Как тест? – Тест?.. – я успел уже даже забыть о том, что сегодня у нас была математика. – Все хорошо. Мэтт скривил губы и нахмурился с притворной обидой. – Ты чего такой каменный? Даже меня не подождал… У тебя странный вид. Врешь, может? – Не вру… – выдохнул я с дрожью в голосе. В последнее время становилось все более трудно сдерживать себя, и эмоции все больше прорывались наружу, ставя меня самого в тупик. Мэтт мне не поверил. – Врешь, – заявил он, сворачивая с главной дорожки, на которой толпились школьники. – На тебя опять отец накричал? Я начал отпираться, стараясь сдержать слезы, уже подступавшие к уголкам глаз и грозившиеся пролиться в любую секунду, но Харрингтон оказался настойчивым. – Слушай, – сдался он наконец. – Раз не хочешь говорить, может быть, пойдем к озеру? Меня Йохан научил делать кораблики-оригами. Хочешь попробовать? Я хотел кивнуть, но получилось уж слишком похоже на печальное всхлипывание. – Не реви, – в его добродушном лице читались признаки плохо скрываемого беспокойства. – В общем, это… Тест, говоришь, хорошо написал? Ну, значит, у тебя есть еще шанс. За другие предметы у тебя тоже неплохие оценки. Может, тебе пойти в колледж, как мне, и… – Нет!.. – я перебил его, срываясь на плач – беззвучный и сдавленный. Мэтт замер на месте, протягивая ладонь, чтобы положить мне на плечо, но я сделал резкий шаг в сторону. – Прости… Мне нужно побыть одному. Кораблики?.. Давай сделаем завтра. Лицо горело, в ушах гремел стук сбившегося с привычного ритма сердца. Оно будто просто сорвалось с места и пустилось в дикий галоп. Быстром шагом я сбежал вниз по берегу, не глядя под ноги, не открывая заплаканных глаз. Как же стыдно!.. Он никогда раньше не видел моих слез, а тут я вдруг разревелся, как девчонка или младенец, у которого отобрали игрушку, разревелся, даже не называя причин. Что, если он решил, что это из-за какой-то глупости? А если об этом узнает Сэм или Йохан, или еще кто-нибудь? Они же засмеют меня. А если кто-то расскажет миссис Ларсон? До чего же зловеще широкой будет улыбка на ее вечно недовольном сером лице. Я приоткрыл один глаз, замедляя шаг только у самой воды за рядами плакучих ив, где никто не мог меня видеть. Бледный блин белесого солнца проплывал над вершинами ясеней на другом берегу, на воде плясали мелкие круги водомерок. Июнь, в свою первую календарную неделю, был прекрасен, как никогда, только вот красоты этой я не мог и не хотел заметить. – Лучше бы все было абсолютно серым, все, даже деревьями, даже облака! – думал я, бесцельно продвигаясь вперед по берегу. – Все равно я не знаю, каких она на самом деле цветов. Какие бывают закаты и как выглядят первые листья весной..? Монохромный мир смотрелся бы куда лучше. Куда лучше, потому что тогда я бы рисовал только в графике! – последние слова я почти выкрикнул, зажмуривая глаза. По волнам прокатилось эхо, и вернулось, отзываясь на другом берегу. – Это опять ты?.. Кричишь снова, – укоризненно сказал кто-то, и я поспешно обернулся, зажимая рот рукой. Натянув на глаза берет, чтобы скрыться от прямых лучей солнца, на одном из камней под деревом сидела Эшли. Перед ней, вонзив ножки в мокрый песок, стоял разложенный мольберт, а в руках была кисточка. – Что ты тут делаешь?.. – слабо улыбнулся я, глотая слезы. – То, что я сказал, это… Не то, что ты подумала. – Монохромный мир это не очень-то радостная картина, – медленно проговорила девушка, игнорируя первый вопрос. – Может быть, цветной все-таки лучше будет? Я замялся, проклиная свою неосмотрительность. Эшли скользила внимательным взглядом по линии горизонта, и через некоторое время произнесла задумчиво: – А я тут на днях чье-то послание в ржавой банке нашла.