Вашими

Дверь в кабинет закрылась, и Вашими переступила с ноги на ногу, чувствуя, как лакированная кожа туфель приятно поскрипывает под её весом. Воздух был густым от сигарного дыма и запаха дорогого коньяка. Двое гостей — солидный медведь и молодоватый гиеновидный пёс — бросили на неё беглые взгляды. В них не было ни похоти, ни смущения. Только деловое, почти профессиональное любопытство, будто они рассматривали новую модель дорогой спортивной машины, которую купят на следующую зарплату и будут ездить на ней, соблюдая скоростной лимит. . - Вашими, наше живое доказательство абсолютной лояльности и дисциплины, — голос Председателя-Слона прозвучал ровно и властно. Он не представлял её, а констатировал факт, как о погоде. — Её присутствие гарантирует, что ни одно слово не будет забыто или передано дальше. Она — сама конфиденциальность. И вот это — это был её настоящий кайф. Не грубые руки, не слюнявые комплименты. А это. Быть выставленной, как шедевр. Быть рассмотренной самым пристальным образом, но не как женщина, а как явление. Её строгое, откровенное облачение было её униформой, и тот факт, что они видели в этом не похабщину, а элемент протокола, наполнял её гордостью. Поймав взгляд гиеновидного пса, она спокойно повела своим заткнутым клювом, выставляя себя в более выгодном свете. Он изучающе смотрел на сложную систему ремней на её туфлях, на широкий ошейник, и в его глазах читалось не вожделение, а своего рода эстетическое одобрение. Медведь же, тяжело дыша, кивнул Слону. - Интересный ход, господин председатель. Визуально давит и заставляет сосредоточиться на делах. - Сосредоточиться на ней мы успеем, если согласуем наши дела. Пёс усмехнулся, покачав головой: - Какой, однако… тонкий приём, господин председатель… Однако медведь хмыкнул довольно: - Сразу ясно, кто здесь устанавливает правила. - Именно, господа. Перейдём же к делам? Их разговор плавно перетек к обсуждению сделки. Вашими стояла, выпрямив спину, чувствуя, как каждое её напряжение, каждый изгиб тела становится частью этого спектакля власти. Кляп во рту был не помехой, а символом её молчаливой силы. Ошейник — не унижением, а доспехом. А пробка внутри... она сжала бёдра, чувствуя её присутствие, и её пронзила волна удовольствия, которую она умело подавила в себе - лишь вставшие на мгновение дыбом пёрышки на её спине могли выдать её. Бизнесмены говорили о миллионах, о текточнических движениях капитала, о стратегиях и ошибках которые могли привести к совершенно ужасным последствиям, о контрактах, а она стояла перед ними, заткнутая и запертая, и была хоть и не самой важной, но очень странной частью этого процесса. Её тайна, её фетиш стали инструментом в большой игре, и эта безумная смесь из тайного и огромного давала просто невероятные эмоции, которые оставались лишь в её голове, отзываясь нарастающим возбуждением между её бёдер. - Вашими, будь добра проект, — попросил Слон как обычную секретаршу, коей она и была, не глядя, указывая на папку. — На моём столе. Она пошла к столу с лёгким молчаливым поклоном. Обычно она бы сказала что-то вроде “Конечно” или “Сию секунду”, но сейчас с огромным резиновым шариком в клюве, в этом не было необходимости. Она была совершенна, как всегда, а её походка на этих чудовищных каблуках была вызовом самой себе. Каждый шаг отдавался напряжением в бёдрах и глухим, интимным давлением. Она шла, сознавая, как играет мускулатура её ног, как блестит кожа чулок в свете ламп. Она видела, как гиеновидный пёс на секунду прервался, следя за её движением — не как за женщиной, а как за сложным и красивым механизмом. Это был взгляд настоящего ценителя.По крайней мере пока. Она разложила документы на столе: её движения были отточенными и грациозными, плавными, но быстрыми. Её совершенно не смущал её вид или вся атрибутика, что уже была на ней, ведь она держалась в ней ничуть не хуже чем в в пиджаке и юбке-карандаше, что не преминул отметить медведь, сделав ей довольный комплимент на неизвестном ей языке. Её клюв чуть дрогнул в подобии улыбки под кляпом. Они могли думать, что используют её как вещь. Но они и не догадывались, что именно в этом, в этой роли бесстрастного, идеально отлаженного украшения, она была по-настоящему свободна. Она получила всё, что хотела: сцену, зрителей и полную свободу быть собой, не скрывая ничего. И тот факт, что никто не смел коснуться её, лишь подчёркивал её статус — не доступной игрушки, а неприкосновенного артефакта. И это было самой мощной формой власти, какую она только могла вообразить. Деловое обсуждение, вскоре исчерпало себя - Вашими несколько раз звали помочь с документами и каждое её действие было отточенно как удар меча настоящего самурая. Но цифры были согласованы, пункты контракта утверждены, стратегии определены. В воздухе повисла ритуальная пауза, которую Председатель-Слон заполнил с лёгкой улыбкой. - Господа, я бесконечно рад заключению нашего соглашения. Позвольте предложить вам провести остаток вечера здесь, и отведать нашего лучшего сакэ, и конечно же - принять участие в традиционном японском ужине… Слон хитро обвёл глазами своих гостей и, дождавшись их молчаливого согласия, призывно хлопнул в огромные ладони - вечер, как говорится, переставл быть томным. Для Вашими всё только начиналось. По заранее оговоренному сигналу слона из тени задрапированной ниши вышли молчаливые официантки с подносами напитков, алкоголя и другого. Секретарь не обратила на них никакого внимания - это были обычные наёмные рабочие, которые менялись каждый день и умели держать язык за зубами за небольшую символическую доплату. Для них она была не более чем кем-то из элитного эскорта, и шансы того что кто-то из прислуги сопоставит её в этом виде с неприступной секретаршей председателя огромной корпорации были ничтожно малы. Её интересовал совершенно другой персонаж - слуга-кабанчик в безупречно белых перчатках. Она его знала и он знал её - и опять же за хорошие деньги держал язык за зубами уже много лет. Настоящий мастер суши, виртуоз и огромный почитатель японских традиций, при этом с пониманием относившийся к фетишам Вашими. В его руках был не сервировочный поднос как у остальных, а два мощных, прочных металлических браслета, соединенных цепью с парой карабиной, и такой же парный набор для её лодыжек. Шеф-повар даже когда-то подсказал место где такое могут выковать для птицы на заказ, и с тех пор охотно пользовался такой атрибутикой. Сердце Вашими забилось чаще, но не от страха, а от предвкушения. Этот момент был ей знаком, он был венцом всего ритуала. Она, не дожидаясь команды, сделала несколько шагов вперёд, к специальному низкому столу из тёмного полированного дерева, с гладкой столешницей и массивными кольцами по углам. Она повернулась спиной к гостям и с лёгкостью, отработанной до автоматизма, опустилаьс на колени, усаживаясь, а потом и ложась на стол, поднимая руки над головой и складывая запястья вместе. Холодный металл браслетов приятно обхватил её руки, а затем несколько щелчков карабинов закрепили их на столе. Раздался тихий, но отчётливый перезвон звеньев цепочки - Вашими всегда любила проверять что всё это не понарошку, а по-настоящему, и сжатые в кулачки лапки останутся там, пока кто-то другой не решит это за неё. Затем она сама, без посторонней помощи, широко расставила ноги в их лакированных туфлях по краям стола, и слуга так же ловко и быстро зафиксировал её лодыжки в кольцах, вмонтированных в ноги стола специально для этого. Теперь она была надёжно и удобно обездвижена. Распята на столе в центре комнаты, выставлена на всеобщее обозрение в самой откровенной позе. И это было абсолютным триумфом. Её совершенное тело, как она сама о нём думала, наконец-то использовалось по своему истинному, высшему назначению — не просто как молчаливый свидетель, а как функциональный, прекрасный и бесстыжий элемент сервировки. Слуга-кабанчик, не выражая даже малейших эмоций, хладнокровно начал работу. С холодной, почти хирургической точностью он стал выкладывать на её неподвижную, напряжённую грудь, живот, и бёдра изящные суши, роллы и сашими на маленьких бамбуковых дощечках, а иногда и без них, просто подложив под них зелёный листик какой-нибудь травы или водорослей. Вашими чувствовала лёгкий холод от еды даже сквозь чулки, ощущала каждый кусочек, как драгоценный камень, возлагаемый на алтарь её плоти, а когда повар дошёл до её грудей, она стиснул кляпик в клюве, сохраняя внешнее хладнокровие. Гости, поначалу сначала слегка опешившие, теперь смотрели на процесс нескрываемым восхищением. Вашими, прикрыв глаза, как только их взгляды случайно встретились, загорелась гордостью - работу поваров в сервировке и подаче такие гости видели сотни, если не тысячи раз. Сейчас они с восхищением смотрели именно на неё и ничего больше. Гиеновидный пёс ахнул от восхищения, а медведь одобрительно хмыкнул. Деловой настрой высоких гостей сменился эстетическим любопытством. - Вот это я понимаю — искусство и функциональность в одном флаконе, — произнёс медведь, беря палочки. - И идеальный температурный режим, - пошутил пёс, беря и свою пару в ожидании окончания сервировки. Кабанчик, уже привыкший к такому наплевательскому отношению к его работе, галантно поклонился и пожелал гостям приятного аппетита, удаляясь вместе с официантами, подносившими ему готовые закуски, в отдельные комнаты, откуда они могли покинуть здание незаметно и комфортно. Вашими аккуратно проследила за поваром взглядом и благодарно хлопнула ему ресницами, не в силах как-то ещё выразить свою признательность за идеальную работу. Обычно она и расплачивалась с ним и его командой, всегда добавляя немного сверху от себя. Но пока она никак не могла этого сделать, и снова прикрыла глаза, сосредотачиваясь на других чувствах - слухе, запахе и конечно тактильности. Всё её тело сейчас было напряжено и мышцы были твёрдыми как фарфор. Вашими слышала как дорогие гости тянутся палочками к её спине, к её бёдрам, как пощёлкивают палочки в предвкушении. Она была готова поклясться что слишит даже как дрожат их лапы и пальцы. Но каждое прикосновение, даже опосредованное, через еду, было для неё электрическим разрядом. Её срамные губы, выставленные напоказ широко разведёнными бёдрами, быстро влажными от возбуждения, что не осталось без внимания гостей. Она была столом. Она была сервизом. Она была живым, дышащим произведением искусства, и её использовали с холодным, почтительным бесстыдством, которое она обожала. Под кляпом её клюв не мог выразить ничего, но по её глазам было видно как она улыбнулась миру вокруг. Её взгляд, полуприкрытый от наслаждения, встретилися со взглядом Председателя. В его хоботе читалось удовлетворение мастера, демонстрирующего свой шедевр. Она была его творением, наградой и трофеем, всем сразу, и в этот момент, прикованная и используемая, она чувствовала себя абсолютно полной, значимой и по-настоящему совершенной. Это был её апофеоз. Она купалась в этом чувстве, словно в тёплом море, и даже сквозь волны собственного упоения краем сознания отметила, как изменился звук в комнате. Резкие, деловые интонации смягчились, стали гулче, обрели бархатные, нечёткие грани. До её сознания со странной задержкой донеслись позвякивания дорого хрусталя и странные тосты гостей. Он даже не заметила как Слон, Медведь и гиеновидный пёс успели выпить за традиционные вещи вроде заключения контракта, прибыли и прочее деловое и перешли к тостам за красоту, любовь и находчивость. Очень быстро японское сакэ было спрятано и гости перешли на другой алкоголь. Воздействие дорогого виски на гостей было стремительным и неотвратимым, как прилив. Деловой лёд окончательно растаял, сменившись развязной, громкой болтовнёй. Первым рубежом пала дистанция. Медведь, а точнее его массивная лапа с бокалом, жестикулируя, занеслась над её обнажёнными грудями, и несколько капель прохладного алкоголя упали прямо на её соски. Вашими вздрогнула — не от холода, а от внезапности. Напряжённые до предела соски и ореолы вокруг были как никогда чувствительны и горячи и на контрасте всего с парой капель холодного алкоголя ощущение было будто это был горячий воск. - А ведь она, я смотрю, не только для красоты, — сипло прорычал медведь, и его взгляд, заплывший и влажный, наконец-то упал на неё с тем выражением, которого она жаждала и которого втайне стыдилась. — Тёплая. Живая. Гиеновидный пёс, рассмеявшись и окончательно распоясавшись, с размаху опустил свою лапу с холодным стаканом виски на её живот, используя пупок как подставку. Стакан был холодным, жёстким и не очень устойчивым. - И что, - пьяно протянул он, - Пускай попробует пролить - да один лишь этот виски стоит больше, чем она зарабатывает за год… Вашими раскраснелась под кляпом, напрягая мышцы живота, от чего под маленькими пёрышками проступили кубики, что заставило слона протереть пот со лба. - Вашими, - фамильярно обратился слон к своей секретарше, что в рабочее время было абсолютно недопустимо и могло послужить поводом к удару по столу ногой в оранжевой туфельке с размаху, - у тебя там не затекает? - Его дыхание, пропахшее алкоголем и рыбой, обожгло её ухо. Она не могла ответить. Кляп превратился из символа в суровую реальность, заставляя её глухо мычать, а слюна, которой она не могла сглотнуть, начала тонкой струйкой стекать по её клюву на полированный пол. Унизительно. Постыдно. И от этого — до дрожи возбуждающе. Она спокойно хлопнула ресницами, всем своим видом показывая что ради компании готова терпеть и не такое. Но осознание того насколько хорошо она была закована, накатило на неё быстро. И вот тут начались настоящие мучения. Восторг от демонстрации сменился физиологической пыткой, которую её сознание тут же переплавляло в сексуальный триумф. Руки, зафиксированные над головой, онемели до жгучей ломоты в суставах плеча. Каждая последующая секунда рождала в мозгу один и тот же образ: беспощадные стальные браслеты, намертво привязывающие её запястья к верхней части стола, такие же внизу, державшие её ноги, облачённые в стрипы у толстых ножек стола. Спина ныла от усталости, а обнажённая грудь и живот от напряжения и холода от остатков еды. Эта боль преображалась в фантазию о том, как по её коже водят кончиком плети, оставляя невидимые, горячие полосы. Бёдра, насильственно разведённые, горели огнём от непривычной позы. Спазмы в мышцах ясно кричали ей о другом — о том, как её держат в такой же позе, но не для еды, а для чего-то гораздо более интимного и грубого. Пришло осознание того что почти всё это время она пыталась стиснуть бёдра и прикрыть свои срамные места, и теперь внутренние стороны бёдер горели как после занятия фитнесом, только сильнее! А ещё пьяные поглаживания, неумелые и бесцеремонные, были не лаской, а проверкой на прочность. Когда толстый палец медведя провёл по желобку её упругого животика, она вскрикнула в кляп — не от отвращения, а от пронзительного спазма, который сжал её низ. Когда гиеновидный пёс, смеясь, ткнул палочкой в напряжённую впадину,между её влагалищем и основанием пробки, её тело выгнулось в струну, и всё пронзила волна такого сильного, такого грязного и сладкого унижения, что на миг потемнело в глазах. Они, будто издеваясь говорили с ней, а она могла только мычать в ответ, полностью зависимая, абсолютно бесправная. Её тело больше не было алтарём для искусства. Оно стало предметом, игрушкой для развлечения захмелевших хозяев. И в этом падении, в этом окончательном стирании её личности до объекта, она нашла пик своего наслаждения. Она страдала. Она мучилась от онемения, от грубых прикосновений, от собственного бессилия. И каждое это мучение было кистью, которая рисовала в её сознании самые откровенные, самые похабные сцены. Её тело кричало от боли, а её душа — от экстаза. Она была живым воплощением своего самого тёмного фетиша, и пьяное бормотание гостей было самой сладкой музыкой, которую она когда-либо слышала. Алкоголь стёр последние следы церемониальности. Воздух стал густым и липким от пошлости. Медведь, его туша расползшаяся в кресле, положил свою огромную лапу прямо на её грудь, стискивая её как мячик, заставляя Вашими выгнуться ему навстречу и стиснуть посильнее кляп своим клювом, выдавая тихий и очень пошлый стон. - Смотри-ка, — сипло прохрипел он, обращаясь к слону. — Говоришь, она самая дисциплинированная? А по-моему, просто самая заткнутая! - попытался пошутить он, но не дождавшись нужной ему реакции, продолжил немного неловко, - И не потому, что шарик во рту, а потому что знает — её место вот тут, на цепи. Молчать и служить. Правильно, птаха? - он потряс и стиснул её грудь сильнее, буквально выдавливая из неё ещё один стон. Эти слова… «Заткнутая», «на цепи» должны были обжечь её. Но вместо этого они, словно ключ, повернулись в замке её души. Да. Именно так. Она — заткнутая. И в этом её сила. Её рот был закрыт, зато все её другие «рты», все её поры, кричали от переполнявших её чувств. Гиеновидный пёс, хихикая, подобрался ближе, его дыхание пахло перегаром. «Думаешь,она вообще что-то чувствует? — он провёл когтем по её бедру, вороша её пёрышки и оставляя под ними на коже тонкую красную полоску. — Или она как эта дорогая мебель — красивая, но бездушная? Может, ей вообще плевать, что мы тут с ней делаем? Ярость. Острая, как лезвие, волна гнева вспыхнула в ней. «Бездушная? Я чувствую больше за секунду, чем ты за всю свою жалкую жизнь, шакал!» — проревел её внутренний голос. Но внешне — лишь сдавленный стон и судорожное сжатие пальцев на закованный в наручники руках. И эта ярость, не имея выхода, превратилась в натсоящий пожар глубоко внутри, разжигая пламя её возбуждения ещё сильнее. Ей можно было злиться. Ей можно было ненавидеть. Потому что она была в цепях, и это снимало с неё ответственность. - А я вот думаю, она просто жадная, — философски изрёк медведь, заливая в себя ещё виски. — Смотрит на нас, на власть, на эти стены... и хочет этого. Но не может иметь. Поэтому и соглашается на это. На роль вещи. Это алчность, вывернутая наизнанку. Алчность. Да! Чёрная, всепоглощающая жадность сжала её сердце. Она хотела этой власти. Хотела этого кабинета. Хотела бы быть на месте Слона! И именно потому, что она была прикована, эта запретная, пожирающая её изнутри алчность могла вырваться наружу без последствий. Она мысленно пожирала их взглядом, и это чувство было таким же острым и порочным, как оргазм. - Наверное, она кончает от этого, — грубо рассмеялся пёс. — Лежать тут, как кусок мяса. Чувствовать, как на неё смотрят, как её обсуждают. Унизительно же. А некоторые только на таком и кайфуют. Наконец-то кто-то сказал что-то логичное! Вашими сжалась изнутри, давая этому чувству проникнуть в себя, будто раскалённый нож в масло: стыд. Он накатил, горячий и всепоглощающий. Да, они видели её насквозь. Да они знали её самую грязную тайну. И в этом абсолютном, публичном обнажении её самой тёмной сути было что-то освобождающее. Они вытащили на свет её демонов, и она могла не прятаться. Она могла просто чувствовать этот стыд, купаться в нём, как в горячей воде. Они продолжали говорить, их слова становились всё грязнее, оценки — всё беспощаднее. Они спорили, есть ли у неё душа, сравнивали с роботом, с животным, с вещью. И с каждым новым унижением Вашими чувствовала, как внутри неё рушатся последние внутренние ограничения. Она распадалась на куски, растекалась как кусок масла на жарком подоконнике - становилась мягкой, податливой и открытой, но продолжала беспомощно давать им плевать в её душу, как будто это лечило её внутренние раны. В обычной жизни ей приходилось быть сдержанной, холодной, собранной. Здесь же, в цепях, с заткнутым ртом, она могла быть кем угодно. Яростной зверюгой. Жадной стервятницей. Похотливой шлюхой. Всё это бушевало в ней, не находя выхода наружу, и это кипение превращалось в чистейшую, концентрированную эйфорию. Вырвали её из этого состояния грубо - стоило ей опять забыться, скатиться в глубины подсознания, как вдруг её грудь, точнее даже её сосок - возбуждённый, красный и твёрдый как камешек сосочек пронзила боль - не самая страшная, но мучительная и вырывающаяя её из блаженства: Гиеновидный пёс, найдя с немого позволения слона на столе у председателя кое-какую канцелярию, прицепил на её сосок большой и лютый зажим для бумаги, тут же оставив его так. Вашими взревела в кляп, выгибаясь дугой на столе, пытаясь неловкими подёргиваниями сбросить его, но он держался крепко, а болтающиеся в разные стороны груди лишь ещё больше распалило её гостей. Слёзы потекли по её мордочке струйкой, смешиваясь со слюной. От боли в суставах, от стыда, от ярости, от чёртовой прищепки! Но это были слёзы катарсиса. Они были доказательством того, что она жива, что она чувствует всё — и плохое, и хорошее — на все сто процентов. И в этом аду, устроенном для неё пьяными гостями, она, прикованная и униженная, нашла свою собственную, извращённую нирвану. Задыхаясь в своём кляпе и тяжело дыша, Вашими попыталась сосредоточиться и отвлечься хоть на что-нибудь, но на выбор была только боль, боль и ещё одна боль. Соредоточившись на самой яркой - канцелярском зажиме для бумаг - она вдохнула глубже и попыталась обратить эту боль в удовольствие. Она могла и умела это. И пока бизнесмены, выпивали и веселились, смотря на то как беспомощно дёргается сексуальная секретарша, она могла себе это позволить. Закрыв глаза, она расслабилась и снова… потеряла счёт времени. Когда боль в груди, хоть и не проходила, но отзывалась в её голове странной теплотой, она открыла глаза, понимая что шум попойки сменился тяжёлым, прерывистым храпом. Рычание медведя превратилось в низкие, булькающие всхлипы, а хихиканье гпса — в тихий присвист. Последняя невнятная шутка о её «холодной попке» повисла в воздухе и растворилась, так и не дождавшись смеха. Голова гиены упала на пол рядом с её зафиксированной лодыжкой, и он заснул, как убитый. Тишина. Сначала она её не поняла. Её сознание всё ещё было настроено на волну брани, похабных шуток, на атаку. Оно металась внутри черепа, ища новые угрозы, новые унижения, чтобы переплавить их в удовольствие. Но атаки не последовало. Остался только Председатель. Он не спал. Он откинулся в своём кресле, попивая коньяк, и смотрел на неё. Его взгляд был таким же оценивающим, как и в начале вечера. В нём не было ни жалости, ни желания. Только холодное наблюдение. И, разумеется, никакой пощады. Она молчаливо подёргала наручниками над головой, но слон лишь тихо усмехнулся, заливая в себя ещё порцию горячительного. Вашими удивлённо мыкнула в кляп, а в ответ получила лишь неожиданно тёплое и чувственное признание её непосредственного начальника: - Я не хочу отпускать тебя, Вашими. Не хочу ту строгую и властную секретаршу. Хочу тебя такую… Глаза птицы раскрылись настолько, насколько могли от испуга и реальность обрушилась на Вашими во всей своей физиологической полноте. Боль из фонового гула превратилась в оглушительный рёв, будто вода прорвавшая плотину: плечи горели огнём, чувствуя, как необычная для рук поза растягивает суставы суставы. Спина от долгого лежания на твёрдом онемела до ломоты в каждом позвонке. Бёдра, разведённые до неестественного угла, сводили судороги. Каждый мускул, каждое сухожилие кричало о своём неестественном положении. Унижение из ритуала превратилось в факт. Её оставили. Как мебель. Гости, чьи прикосновения и слова так возбуждали её, просто... отключились. Они использовали её как фон, как тему для разговора, и даже в пьяном угаре не сочли нужным перейти к чему-то большему. Ей показалось, что она была для них настолько несексуальна в своей функциональности, что они предпочли сон. А единственный, кому она доверяла здесь на все сто процентов напился до такой степени, что неожиданно потерял всякую деловую хватку и расчувствовался от… Одного её вида. Вашими гулко замычала в кляп, выгибаясь перед слоном в ещё более откровенную позу, что заставило его улыбнуться. И этот коктейль из боли и окончательного, тотального унижения стал для неё самым сильным афродизиаком в жизни. Её сознание, лишённое внешних раздражителей, обратилось внутрь. Оно копошилось в этой боли, как в благодатной почве. Каждый спазм в мышце рождал фантазию о том, как её держат в такой позе днями. Каждый стон, который она не могла издать, превращался в мысленный крик экстаза. Они не захотели ею пользоваться? Прекрасно. Это значило, что её мучения были чисты. Они принадлежали только ей и тому, кто наблюдал — её господину. Краем взгляда она видела спящего гиену, его голова лежала в луже слюны и пролитого виски. Жалкое животное, — пронеслось в её голове с презрением, насыщенным сладострастием. Ты не смог дойти до финала. А я — смогла. Она лежала прикованной к столу в центре комнаты, как изваяние, в луже собственных слёз и слюны, окружённая парой храпящих туловищ. Её же тело было полем битвы, где боль и наслаждение слились воедино. Не было ни страсти, ни злости, ни алчности. Осталась только одна, оголённая, почти мистическая покорность. Чистая, как боль, и абсолютная, как одиночество.Глубоко дыша, Вашими закрыла глаза, прокручивая эту мысль раз за разом и каждый круг её грубо раскрытая киска сжималась от удовольствия. Но внезапно её пришлось отвлечься: Председатель медленно поднялся из-за стола. Он подошёл к ней, его тень накрыла её. Он не спеша провёл кончиком хобота по её щеке, смахивая слезу. Это был единственный знак одобрения, которого она жаждала. — Держись, — тихо произнёс он. И эти два слова стали для неё высшей наградой. Она была совершенным инструментом. И инструменту не нужны ласки. Ему нужна правильная работа. А её работа в этот момент заключалась в том, чтобы терпеть. И она терпела, наслаждаясь каждой секундой этого ада, который она для себя выбрала. Глубоко внутри, в самой тёмной и честной части её существа, бушевал огонь, и он был ярче любой похоти, которую могли бы предложить эти жалкие, спящие мужланы. В эту ночь, в этом положении она нашла для себя необыкновенный баланс двух своих личностей - строгой и неприступной секретарши и секс-объектом. Они были вместе, они спелились в единое целое внутри, став единым, неотразимым и бесконечно красивым существом. Боль стала белым шумом, оглушающим визгом перегруженных нервов. Сознание, ища спасения, инстинктивно рванулось в последнее известное убежище — в безупречный мир цифр, графиков и протоколов. «Отчёт по квартальным поставкам... нужно проверить утром... письмо господину Танаке не отправлено… Надо передать делопроизводителям» Она попыталась мысленно составить список дел на следующий день. Но мысли расплывались, не складываясь в решения. Она попыталась представить экран своего компьютера, клавиатуру под пальцами. Но вместо этого её мозг с жестокой чёткостью проецировал лишь одно: её собственное тело, изогнутое, закованное, выставленное на потеху. «Я… бесполезна». Мысль пронеслась не как унижение, а как простая, неопровержимая констатация факта. Прямо сейчас она не может напечатать ни строчки. Не может ответить на звонок. Не может поднести чашку кофe. Её острый клюв, её быстрые крылья, её безупречная память — всё это не имеет никакого значения. Она не секретарь. Она не даже женщина. Она — объект. Статичный, страдающий, молчаливый. И в этот миг полного краха её профессиональной идентичности с ней случилась странная вещь. Внутренняя борьба прекратилась. Напряжение, с которым она пыталась ухватиться за призрачный образ «госпожи Вашими», исчезло. Внутренний монолог сменился тишиной. Не пустотой, а глубоким, густым, почти осязаемым покоем. Это был тот самый «сабспейс» — подпространство сознания, куда можно сбежать, когда реальность становится невыносимой. Но её сабспейс был не бегством от, а погружением. В боль. В унижение. В свою полную функциональную несостоятельность. Она больше не пыталась быть кем-то другим. Она просто была. Была болью в своих плечах. Была напряжением в своих бёдрах. Была влажностью между ног, которая никуда не делась, а лишь стала глубже, тише, пронизывающее. Это было принятие на клеточном уровне. Её дыхание, ранее прерывистое и поверхностное, выровнялось и углубилось, несмотря на кляп. Взгляд, устремлённый в одну точку на потолке, потерял фокус, но приобрёл невероятную глубину. Она отключилась от внешнего мира — от храпа, от запахов, от наблюдающего за ней Слона — и полностью ушла внутрь, в этот алхимический тигель, где боль и экстаз были одним и тем же. Она поняла, что её ценность в этот момент заключалась не в том, что она может, а в том, чего она не может. Не может работать. Не может говорить. Не может освободиться. Эта абсолютная беспомощность была её силой. Это была её самая честная и самая совершенная форма служения. Председатель, наблюдавший за ней всё это время, увидел изменение. Он заметил, как дрожь в её крыльях прекратилась, как тело, всё ещё зафиксированное в неудобной позе, обрело странную, почти монументальную стабильность. Он видел, что она ушла в себя, в то самое место, куда он и хотел её привести. Он медленно поднялся и, наливая себе последнюю порцию коньяка, произнёс всего два слова, звучавшие для неё как божественное откровение: — Идеальная пустота. И она была ею. Пустым сосудом, готовым принять любую волю хозяина. И в этой пустоте она нашла такой покой и такое наслаждение, перед которым меркли все её предыдущие, суетные оргазмы. Она достигла дна. И обнаружила, что это дно — её единственный настоящий дом. Председатель поставил стакан на свой лакированный стол. Звук отозвался в оглушающей тишине комнаты, но для Вашими он прозвучал где-то за гранью её реальности, как далёкий удар гонга в другом измерении. Он медленно обошёл её, его тень скользнула по её груди, но она уже не видела этого. Его шаги по мягкому ковру не долетели до её ушей. Он мог уйти. Он, вероятно, и ушёл. Дверь тихо закрылась, оставив её одну с двумя бесчувственными телами гостей. Но Вашими не заметила. Время перестало быть линейным. Оно сжалось в плотный шар чистого ощущения. Её мир сузился до сияющего кольца боли в вывернутых плечах и на прищепке на своём соске, что создавало лёгкий дисбаланс. Очень хотелось попросить вторую такую же прищепку на другую грудь, но это было за гранью возможностей. Зато каждый стон сдавленного нерва в одном из самых чувствительных мест был для неё всплеском цвета в темноте её закрытых век. Онемевшая спина была не мёртвым грузом, а полотном, на котором её собственное тело рисовало абстрактные картины страдания. Судороги в бёдрах больше не были сигналом бедствия — это были мощные, ритмичные толчки, приближающие её к какому-то новому, неведомому пику. Она забыла. Она искренне, на клеточном уровне, забыла, что когда-то могла пошевелить рукой без разрешения. Что могла сглотнуть слюну. Что могла просто... уйти. Память о свободе была как сон о другой жизни — туманный и не имеющий отношения к реальности. Её реальность была здесь: сталь на запястьях, холод стола под коленями, неумолимое давление канцелярского зажима снаружи и анальной пробки внутри. Боль была её дыханием. Беспомощность — её языком. Она не терпела это. Она была этим. И тогда случилась метаморфоза. Агония, достигнув некого критического порога, перестала быть болью. Она стала... музыкой. Глубоким, вибрирующим гулом, который наполнял её изнутри, вытесняя всё лишнее. Это было похоже на мощный наркотик, впрыснутый прямо в сознание. Чувство тотального опустошения, которое накрыло её ранее, теперь сменилось чувством тотальной наполненности — она была заполнена собой. Своим страданием. Своим подчинением. Она не просто наслаждалась этим. Она превратилась в это наслаждение. Где-то в здании, возможно, лифт увёз Председателя. Где-то за окном начинался рассвет. Но в комнате, в центре этого хаоса из объедков и храпа, стояло самое совершенное и самое спокойное существо на свете. Забывшая о свободе, нашедшая свой дом в абсолютной неволе. И её неподвижная улыбка, скрытая кляпом, была шире и искреннее любой улыбки, что появлялась на её лице в мире за стенами этой комнаты. Её агония стала её нирваной. Первый луч рассвета, грязно-оранжевый и холодный, пробился сквозь панорамное окно. Он упал на лицо гиены, заставив его сморщиться и мыча проснуться. Тот потёр глаза, сел, и его взгляд, мутный от похмелья, наткнулся на Вашими. Она всё ещё лежала такой же, как её и оставили. Статуя, выточенная из боли и экстаза. Её тело подрагивало от напряжения и холода, по нему струились засохшие дорожки от слёз и слюны. Но выражение её неподвижной позы было не страдальческим, а торжествующим. Глубоким и пугающим. Пёс не сказал ни слова. Он тихо толкнул медведя, который с стоном поднял голову. Они оба смотрели на неё. Ни желания, ни насмешки, ни даже простого любопытства. В их глазах читалось нечто иное: почтительный, суеверный ужас. Они видели не обнажённую женщину, а некий артефакт, дошедший до них из какого-то иного, невозможного измерения страдания и стойкости. Молча, по-воровски оглядевшись, пёс достал телефон. Щёлк. Вспышка на секунду ослепила закрытые глаза Вашими, вырвав её из сабспейса с болезненной резкостью. Паника. Острая, ледяная игла вонзилась в её умиротворённое сознание. Фотография. Снимок. Доказательство. Её приватный, священный ад мог стать публичным достоянием. Её тайна, её сущность, выставленная на всеобщее обозрение в мире, который ничего не поймёт. Мысль об этом была в тысячу раз ужаснее любой физической боли. Она попыталась дернуться, издав сдавленный, панический стон, но цепи держали её с неумолимой силой. Её тело, только что бывшее храмом её наслаждения, вдруг снова стало клеткой, тюрьмой, которая не давала ей уничтожить этот цифровой след её позора. Медведь, не глядя на неё, кивнул и, пошатываясь, направился к выходу. Гиеновидный щёлкнул ещё раз, с другого ракурса, поймав в кадр её искажённое ужасом лицо, заткнутое кляпом. Затем он, не говоря ни слова, последовал за медведем. Дверь закрылась. Тишина. Паника отступала так же медленно, как наступало утро. Она оставалась одна. С болью, с холодом, с памятью о вспышках камеры. Но по мере того как солнце поднималось выше, заливая комнату безжалостным светом, её внутренний покой начал возвращаться. Страх перед снимками стал просто ещё одним элементом её мучения, ещё одной нитью в её ткани страдания. И, как и всё остальное, она начала находить в этом странное, извращённое удовольствие. Пусть снимают. Пусть видят. Пусть знают, на что она способна. В другой жизни она докажет любому что она не так проста. Легко. Это было легко и будет легко. Она встретила рассвет закованной, униженной, но непобеждённой. И в глубине её потухшего взгляда вновь загорелась та самая, знакомая только ей одной, улыбка. Её испытание продолжалось. И это было прекрасно. Солнечный свет становился всё наглее. Он выхватывал из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе, пустые бутылки, пятна на столе, её собственное голое, измученное тело. И с каждой секундой этот свет приносил с собой леденящее душу осознание: скоро кто-то придёт.. Мысль ударила с такой силой, что вырвала её из сабспейса, как птенца из гнезда. Всё её возвышенное принятие, вся алхимия боли и наслаждения рассыпались в прах перед этим простым, бытовым фактом. Например та самая мышка-уборщица. Та, что желала ей спокойной ночи. Она увидит это. Увидит свою начальницу, госпожу Вашими, голой, закованной, покрытой слезами, слюной и остатками еды, в окружении смердящего бардака. Одна мысль об этом была подобна удару ножа под рёбра. Она дёрнулась. Сначала просто попыталась развести руки — тщетно, сталь холодом впилась в запястья. Затем она попыталась с силой рвануть одной рукой, потом другой. Цепи лишь звякнули, не поддавшись ни на миллиметр. Она затрясла головой, пытаясь выплюнуть кляп, но шарик, покусанный и идеально подогнанный, сидел на своём месте, как влитой. Мычание, вырывавшееся из её горла, стало высоким, визгливым, паническим. Она упёрлась ногами в пол, пытаясь с силой оттолкнуться, надеясь, что кольца на ножках стола поддадутся. Но её туфли лишь скользнули по лакированному паркету, не изменив её позы ни на йоту. Она извивалась всем телом, как рыба на крючке, её руки-крлья бились в конвульсиях, но всё, чего она добилась — это новые волны боли из вывернутых суставов и оглушительный лязг цепей. Ей надо было хоть что-нибудь, хоть какую-то толику свободы, хоть что-нибудь! Тщетность её попыток обрушилась на неё всей своей массой. Она была в ловушке. Совершенно, абсолютно, безоговорочно. И тогда пришло отчаяние. Не возвышенное, не сладострастное, а гнетущее, всепоглощающее, животное. Оно сжало её горло даже через тугой ошейник, заставило сердце бешено колотиться, а лёгкие — судорожно втягивать воздух через нос. Она представила себе лицо уборщицы — не испуганное, а скорее брезгливо-равнодушное. Она представила тихие, вполголоса разговоры в коридорах, перешёптывания за её спиной. Её репутация безупречной, строгой, недоступной секретарши, которую она выстраивала годами, будет уничтожена в одно мгновение. Карьера. Уважение. Сама возможность смотреть коллегам в глаза, а возможно даже всем остальным! Её тело задрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Из глаз, широко распахнутых от ужаса, хлынули слёзы. Не те слёзы катарсиса, что были прежде, а горькие, солёные потоки полного поражения. Они текли по её мордочке, смешиваясь с засохшими следами прошлой ночи, капали с клюва на пол. Она плакала. Тихо, безнадёжно, захлёбываясь под кляпом. Её сдавленные рыдания были единственным звуком в наступающем утре. Она ждала. Ждала шагов за дверью, щелчка замка, тихого вскрика. Она ждала своей публичной казни, краха всего, что составляло её личность в мире света. И в этом ожидании не было никакого наслаждения. Только леденящий, парализующий страх. Она была готова к боли, к унижению от избранных. Но она не была готова к тому, чтобы стать посмешищем для всех. Её частный ад должен был вот-вот стать достоянием мира, и от этого она разбилась на тысячи беспомощных осколков, запертых в её собственном, всё ещё прекрасном и совершенном, теле. Вашими уставилась в потолок, ища в нём хоть какого-нибудь утешения, но в голове пронеслось только одно: “Наверное так самые страшные преступники ждут своей казни в камерах”. Но сознание сопротивлялось: за что ей всё это? Она не виновна! Её не за что наказывать… Кроме как сокрытия самой себя от… самой себя. Додумать юридические перипетии Вашими не успела. Скрип тележки уборщицы за дверью прозвучал для неё как погребальный звон. Она зажмурилась, сжалась в комок внутри, готовясь к визгу, к осуждению, к тому взгляду, который навсегда превратит её из человека в позорный мем. Дверь открылась. Вошла мышка-уборщица. В своём скромном синем халатике, с шваброй в руке. Закрыла дверь и оглянулась в кабинете председателя. Вашими застыла, прекратив дышать, ожидая неизбежного. Но ничего не произошло. Не было крика. Не было ахания. Был лишь тихий, спокойный вздох. Как будто её больше расстроил бардак на полу! Вашими открыла глаза. Мышка стояла и смотрела на неё. Но не с ужасом или брезгливостью. В её глазах светилось что-то иное. Глубокое, древнее понимание. И жажда. Не говоря ни слова, мышка медленно, почти ритуально, развязала пояс своего халата. Потом расстегнула пуговицы одна за другой. Ткань с лёгким шуршанием упала на пол, обнажив худенькое, почти хрупкое тело в простом белье. И затем исчезло и оно. Птица-секретарь наблюдала за этим, слегка повернув голову, дрожа от нетерпения, но то что происходило никак не укладывалось в её понятия нормальности. Происходило что-то из ряда вон выходящее. Мышка подошла к Вашими. Её движения были безмолвными и точными. Она не смотрела на бардак. Её мир сузился до закованной на столе птицы. Затем она прикоснулась. Тёплой, немного шершавой ладошкой она провела по её напряжённой груди с прищепкой, скользнув к дрожащей коже на боку. Вашими вздрогнула, издав недоуменный, испуганный звук. И тогда мышка заговорила. Её голос был тихим шепотом, который слышала только Вашими. - Я всегда знала. Я видела, как ты прячешь свои свёртки. Видела твой взгляд, когда ты думала, что одна. Я подбирала твои пёрышки, что ты теряла... и хранила их. Она залезла на стол, склонившись над ней на четвереньках и быстро прижавшись к ней всем телом. Её дыхание было горячим и приятно пахнущим. - Я ждала... ждала, когда они наконец уйдут. Когда они оставят тебя одну. Такую... настоящую. И затем она наклонилась над ней и поцеловала её. Поцеловала её в клюв, рядом со стёкшими слезами, рядом с кляпом. Это был нежный, но исполненный невероятной страсти и преклонения поцелуй, плавно перетекающий в поцелуй через кляп, от чего ощущения были не сравнимы ни с чем что было до этого - такого наслаждения и таких чувств никто Вашими не дарил. Весь ужас, всё отчаяние Вашими рухнули, сменившись шквалом абсолютно новых, оглушающих эмоций. Её не разоблачили. Её узнали. Кто-то видел её не как нарушение норм, а как тайную святыню. Кто-то ждал не её падения, а её истинного обнажения. И этот кто-то был не всемогущим директором, не влиятельным гостем, а самой незаметной, самой незначительной мышкой. Уборщица медленно сползла к краю стола, к закованым ножкам Вашими, её губы скользнули по её животу, а лапки обняли её бёдра. Потом она целовала её живот, груди и даже ниже, потом её тугой ошейник, её цепи и даже туфельки-стрипы, но не как знаки позора, а как драгоценные реликвии. = Ты так прекрасна... — шептала она, зарываясь лицом в её перистый бок под грудью. — Наконец-то ты только моя. И Вашими, всё ещё закованная, всё ещё заткнутая, поняла, что её судьба — не публичный крах. Это было нечто иное. Нечто, чего она даже не могла представить в своих самых смелых фантазиях. Её пытка стала её посвящением. А её палачом и спасителем оказалась тихая, ждущая тень, которая любила её всю эту ночь. И, возможно, гораздо дольше. Шёпот мышки прозвучал не как приказ, а как смиренная, страстная мольба, от которой по коже Вашими пробежали мурашки. - Я раскую тебя... — её губы коснулись ушка Вашими. — Я отведу тебя в подсобку… Но... Лапка дрожала, касаясь холодного металла ошейника. - ...Останешься так. Всё так, как они тебя оставили. Ошейник. Чулки. Эти туфли... Кляп и пробка. До самой ночи. Чтобы я знала... что твоё тело теперь... моё. Добровольно. Слово «добровольно» повисло в воздухе, наполненное новым, пугающим и головокружительным смыслом. Всю ночь её подчинение было ритуалом, службой, частью игры с власть имущими. Теперь ей предлагали подчиниться и отдать себя добровольно. Не по приказу, а по желанию. И это было в тысячу раз более унизительно и, следовательно, в тысячу раз более возбуждающе. Весь её прежний страх — перед уборщицей, перед разоблачением — показался вдруг смешным и мелким. Её репутация? Карьера? Какие пустяки по сравнению с тем, что ей предлагали сейчас — стать вещью по собственному выбору. Это был окончательный, тотальный разрыв с миром «нормальности». Она не могла говорить. Не могла даже толком кивать - мышцы от напряжения свело судорогой. Но её тело ответило за неё. Напряжение, дрожь страха в её конечностях постепенно сменилась иной дрожью — дрожью предвкушения. Мышка увидела это. Увидела, как взгляд Вашими из застывшего ужаса сменился темным, глубоким, согласным блеском. Мышка достала из кармана халата маленький ключик — тот самый, что Вашими убирала в органайзер. Она знала. Она действительно всё знала. С ловкостью, выработанной за годы работы, она сначала отстегнула наручники. Вашими руки, онемевшие и нечувствительные, с болью рухнули вниз, к её бокам. Затем последовали щиколотки. Освобождённая, Вашими не спешила даже просто сесть на проклято сервировочном столе. Нет. Но спустя пару минут, она оттолкнулась от столешницы и поднялась на обе ноги, встав намного выше мышки. Её тело, привыкшее за ночь к невыносимому, нашло опору в этих чудовищных каблуках. Она стояла, пошатываясь, ссутулившись, но стояла. И затем, вместо того чтобы бежать, или срывать с себя кляп, она посмотрела на мышку. И медленно, с трудом, будто скованная невидимыми цепями, она протянула ей руку — не для того чтобы оттолкнуть, а для того чтобы её взяли. Мышка взяла её ладошку, её хватка была твёрдой и уверенной. В её глазах горел торжествующий, почти безумный восторг. - Пойдём, моя госпожа, — прошептала она, ведя её к двери. — Теперь ты вся моя.. И Вашими, в своём блестящем и тугом ошейнике, с залитым слезами и слюной клювом, защёлкнутым на кляпе, пошла. Она шла через пустой офис, её туфли гулко, но привычно, стучали тонкими каблуками по мрамору. Она шла навстречу новому дню, в котором она была уже не секретаршей, не тайной извращенкой, не украшением для сильных мира сего. Она была добровольным трофеем самой незаметной из мышей. И в этом заключении, на которое она сама дала согласие, она наконец обрела ту абсолютную, безоговорочную свободу от самой себя, о которой всегда мечтала. Её пытка закончилась. Её настоящее рабство только началось. Дверь в подсобку закрылась за её спиной, отсекая последние следы того мира, где у Вашими была карьера и репутация. Воздух здесь пах пылью, моющими средствами и чем-то ещё — сладковатым, возбуждающим ароматом лакированной кожи. Подсобка была не просто кладовкой. Это был крошечный, потайной храм. На аккуратных полках рядом с вёдрами и упаковками салфеток лежали свёрнутые в идеальные рулоны ремни, блестели пряжки, висели изощрённые наручники и стяжки куда более сложные, чем те, что были в кабинете. На крючке висела изношенная, но прочная кожаная протупея из полосок кожи и десятка колец. Мышка отпустила её руку и жестом, полным благоговейного трепета, указала на это собрание сокровищ. - Всё это... я копила для тебя, — её шёпот был горячим и прерывистым. — Все эти годы. Зная, что однажды... они закончатся. И ты будешь моей. А пока ты не была… я носила кое-что сама. Вашими обвела взглядом эту коллекцию. Её тело, всё ещё закованное в остатки ночного унижения, отозвалось на это зрелище глубокой, интимной дрожью. Это был не холодный, функциональный набор директора, а собрание страсти, терпения и тайной одержимости. - Облачись, — попросила Мышка, и в её голосе впервые прозвучала не просьба, а мягкая, но неумолимая команда. — Добровольно. Чтобы ты была готова. Готова для меня совершенной. И Вашими, не раздумывая, с тем же чувством обречённого и блаженного покоя, что нашла в цепях, сделала шаг вперёд. Её залитые слезами глаза встретились с горящим взглядом Мышки. Она медленно, с почти церемониальной торжественностью, протянула руки к ближайшему набору ремешков с кольцами, сразу же обернувшись. В глазах мышки горело настоящее, неподдельное торжество. Она была необыкновенно рада что Вашими выбрала именно этот аксессуар среди всех остальных - это была довольно стандартная красная портупея на всё тело. Видя как её пленница ловко справляется с путаницей ремней, она была готова расплакаться от счастья - она даже не могла представить себе момента лучше, чем этот, а ведь всё только начиналось. Для Вашими же это наконец-то был не приказ свыше. Это был договор. Это был выбор. Самый свободный и самый позорный поступок в её жизни. Она облачалась в новые аксессуары своего добровольного рабства, под восторженным взглядом своей новой госпожи. И пока её пальцы застёгивали первую пряжку на сложной системе ремней, стягивающих её грудь под увесистыми сиськами, она поняла, что её старый мир умер. Родился новый. И его хозяйкой была та, что протирала полы, убирала пыль и выносила мусор, а ещё когда-то подбирала её выпавшие пёрышки. Процесс облачения ненароком растянулся на долгие минуты. Каждое прикосновение холодной стали к её телу, каждый щелчок замка был отдельным ритуалом, скрепляющим их молчаливый договор. Мышка помогала ей, её маленькие лапки были удивительно сильны и ловки, затягивая ремни, фиксируя застёжки на сложной кожаной сбруе, стягивающей грудь и бёдра. Вашими превращалась в живое произведение садомазохистского искусства, и с каждым новым элементом её покой становился всё глубже, а взгляд — всё более отрешённым. Но когда мышка дошла до почти самого низа тела птицы, она остановилась - оставалось натянуть и застегнуть последний ремешок - тоненькую полосочку между её бёдер, которая вдавила бы её пробку ещё глубже и впилась бы в её половые губки, растирая самую нежную плоть. Но у новой госпожи были иные, куда более изощрённые планы. И тогда Мышка встала и сняла с полки увесистый деревянный ларчик, выстланный бархатом. В нём, на тёмной ткани, лежал венец её коллекции. Не просто аксессуар, а философский камень её одержимости. Пояс целомудрия. Изысканный, сделанный из полированной хирургической стали, он был одновременно анахронизмом и вершиной технологии. Его внутренняя часть была гладкой, анатомической формы, с крошечными, но абсолютно надёжными вентиляционными отверстиями. Замок на нём был маленьким, сложным и, как Вашими сразу поняла, единственным в своём роде. - Последний шаг, моя прекрасная, — прошептала Мышка, беря его в руки с благоговением, с каким берут священную реликвию. — Ты отдала мне своё тело на день. А это... это то, что ты отдаёшь мне на всю ночь - своё право на прикосновение. Даже к самой себе. Вашими, всё ещё в кляпе, не могла издать ни звука. Но её тело говорило за неё. Как будто в трансе она покорно раздвинула ноги шире, обнажая влажную киску и заполненную попку под своих хвостиком. Лёгкая дрожь пробежала по её телу, когда холодный металл коснулся её кожи. Она не сопротивлялась, когда Мышка приладила пояс, защёлкнула его на её талии и с тихим, финальным щелчком повернула ключ в замке, а потом уже спокойно натянула финальную лямку её портупеи, которая теперь не имела никакого значения. Ощущение было совершенно иным, чем от пробки. Та была проникновением и наполненностью, манифестом подданости и принадлежности к чему-то другому, тёмному и таинственному - своим фетишам, которые были внутри. Пояс был абсолютным запретом. Отрицанием. Физическим воплощением слова «нет», обращённого к её самой сокровенной плоти. Она была запечатана. Закрыта на ключ. И теперь это было хорошо видно. Мышка вынула ключ из замка. Она подняла его перед глазами Вашими, давая ей в последний раз увидеть его, а затем… Она раскрыла свой милый ротик, обнажая перед птичкой свой слюнявый зёв, положила ключик на язык и втянула его в пасть. Вашими удивлённо округлила глаза, когда поняла что она его проглотила. - До утра, моя рабыня, — сказала она, и в её голосе звучала смесь безумия, любви и абсолютной власти. — Теперь даже я не смогу освободить тебя до тех пор, пока он... не выйдет естественным путём. И не волнуйся… Я сделаю всё сама. Мне не привыкать. Мышка, заметно осмелела от своего положения, снова подошла к вашими и спилась в её кляп шарик в страстном, слюнявом долгом, жарком поцелуе. Секретарь, попытавшись ответить ей взаимностью, положила руки на её бёдра, но госпожа перехватила их и завела запястья Вашими за её спину. - Это тебе больше не понадобится, дорогая, - заверила она птицу, с серией щелчков защёлкивая на запястьях наручники. Вашими где-то внутри улыбнулась этому. С этим она мягко подтолкнула свою новую игрушку к груде мешков в углу, устроив её в сидячей позе. Она поправила ошейник, последний раз провела лапкой по её клюву и, неожиданно нарвавшись на прищепку на её соске, немного подумав, сняла её, отбросив в сторону. Наслаждение от освобождения было таким ярком, что Вашими закатила глаза, как только поняла что кровь снова приливает к заблокированной чувствительной части, наполняет её этой самой чувствительностью как никогда раньше. Не сказав больше ни слова, вышла, щёлкнув замком на двери подсобки. Тишина. Вашими осталась одна. В полумраке, в пахнущей пылью и чужим возбуждением комнате, запечатанная в стальной панцирь, с заткнутым ртом, в сбруе и наручниках. Физическая нужда, зуд, желание — всё это начинало подниматься в ней, натыкаясь на непроницаемый барьер. Любая попытка пошевелиться, потереться, хоть как-то облегчить напряжение тут же наталкивалась на холодный, неумолимый металл. И в этом абсолютном, тотальном лишении последней крупицы контроля над собственным телом она нашла свой окончательный, совершенный кайф. Нельзя было сбежать. Нельзя было даже мастурбировать. Можно было только быть. Быть вещью. Быть рабыней. Быть трофеем. Она закрыла глаза, и по её лицу растеклась блаженная, невидимая миру улыбка. Её частный ад, её личный рай был теперь заперт на ключ, который лежал в желудке у мышки. И это было самым прекрасным, самым унизительным и самым желанным освобождением из всех, что она когда-либо знала. Её путь был завершён. Она достигла дна и обнаружила, что это — её трон. Часы поползли, как смола. Сначала её сознание отчаянно цеплялось за физический дискомфорт. Каждый мускул, кричавший от онемения и неестественной позы. Зуд кожи под ремнями сбруи. Давящая, невыносимая пустота внизу живота, которую невозможно было утолить, лишь подчеркивал холодный, неумолимый барьер пояса. На контрасте с этим - мощная заполненность сзади, не дававшая даже нормально сидеть. Она пыталась пошевелиться, найти хоть какое-то положение, чтобы обмануть боль, но каждый сантиметр движения отзывался новым спазмом, новым напоминанием о её заточении. Но боль была терпеливым учителем. Постепенно, сопротивление иссякло. Её разум, истощённый борьбой, начал отступать, наблюдать за мучениями тела со стороны. И тогда произошла последняя, окончательная алхимия. Жжение в плечах от затекших рук превратилось в глубокое, разогревающее тепло, разливающееся по всему телу. Судороги в бёдрах стали ритмичными, почти оргазмическими пульсациями, сотрясающими её изнутри. Давящая тяжесть пояса больше не была тюрьмой — она стала доспехом, коконом, неразрывной частью её самой, физическим доказательством её положения. Боль перестала быть болью. Она стала языком, на котором с ней говорил мир. Языком абсолютной покорности. Она не просто терпела это. Она впустила это в себя. Наслаждалась каждой секундой этого сладкого, безысходного томления. Её единственной задачей, единственной функцией во Вселенной теперь было — ждать. Ждать, когда дверь откроется. Ждать,когда появится её новая госпожа. Ждать,что та с ней сделает. И в этой чистой, незамутнённой пассивности, в этом добровольном отказе от любой воли, она нашла состояние, близкое к нирване. Её мир сузился до четырёх стен, до биения собственного сердца, до тихого звона в ушах. Внешнее перестало существовать. Осталось только внутреннее — монотонное, медитативное, блаженное страдание. Она ждала. Не с тревогой, не со страхом, а с тихим, бездонным предвкушением, похожим на молитву. Её тело, закованное в сталь и кожу, её разум, отпустивший все мысли, были готовы. Готовы ко всему. И в этой готовности, в этом прекрасном спокойствии, она была по-настоящему, абсолютно свободна. Свободна от всего, кроме собственного выбора — принадлежать. И это ожидание было самым сладким и самым совершенным удовольствием из всех, что она когда-либо знала. И вот, в самый разгар этого блаженного транса, её пронзила мысль, ясная и холодная, как сталь пояса целомудрия. «Чёрт. А ведь в понедельник мне нужно было подать заявление на неоплачиваемый отпуск. До пяти вечера. В отдел кадров.» Мысль была настолько абсурдной, настолько приземлённой и выдернутой из другой, забытой жизни, что на секунду вырвала её из сабспейса. Она представила себя: закованную, в кляпе, с ключом в животе у мышки, пытающуюся объяснить строгой даме из кадров, что она не сможет подать документы, потому что... потому что... Её губы под кляпом дёрнулись в судорожной, истерической улыбке. Слёзы снова выступили на глазах, но на этот раз — от смеха. От смеха над самой собой.