золотой мальчик

— Запись началась, Хан Джисон. Эти слова заставляют медленно повернуть голову в сторону, противоположную от окна, и отправить свой взгляд куда-то за красный сигнал камеры. Хочется посчитать сколько раз она мигает за минуту. Я начинаю отсчёт, но фокусируюсь на чём-то другом, на чём-то, что находится дальше. Или правильнее будет сказать на ком-то. — Хан Джисон, прошу, начинайте. Глаза видят чужие, но в них нет ничего. Ни одной эмоции. Мне всегда было интересно, как врачи, работающие с людьми, такими, как я, могут так спокойно держать лицо. Ведь они умеют чувствовать. — Привет, меня зовут Хан Джисон. А я не умею. — И у меня врождённая алекситимия. Заболела голова, в горле сухо, вокруг тишина. Лишь какие-то звуки доносятся из окна, что чуть приоткрыто. За камерой, что уже несколько минут ведёт съемку стоит мужчина, которого я раньше видел лишь пару раз, видимо, пришёл не так давно. — Сегодня 26 августа 2022 года, но впервые я оказался в этом здании лет десять назад. Но я не могу сказать точно. Забыл. Голова болит всё сильнее. Я ненавижу это. Самое ужасное в моей болезни то, что все эмоции, которые я не могу почувствовать имеют телесные выражения. До конца я так и не разобрался какая боль за что отвечает, но догадки есть. Головная боль чаще всего появляется, когда мне что-то не нравится или я чувствую себя некомфортно. Как и сейчас. Я не люблю рассказывать о себе, ведь в этих стенах и так все знают кто я, знают для чего я здесь и как давно. — Совсем скоро мне восемнадцать. Да, вот совсем скоро мне исполнится восемнадцать, но изменится лишь.ничего? Начнётся осень, выдадут новые препараты, измененные из-за набора веса, роста или всего, что могло поменяться за этот промежуток времени, четырнадцатого сентября зайдёт какая-нибудь милая женщина в «мою комнату», будет улыбаться и вручит небольшую коробку, где лежит тот самый подарок, который я сложу к остальным, а через две минуты вернётся к своим делам, забыв ещё на год о моём существовании. Каждый год одно и то же. Я бы назвал это обыденной рутиной, но для всех именно этот год, видимо, многое значит. — И я смогу начать «лечение». Мужчина за камерой улыбается, от чего становится тошно. Ведь ради этого всё и было задумано. Ради этого я оказался здесь, ради этого была задумана эта съемка, ради этого в «мою комнату» были поставлены новые аппараты, ради этого я терплю ужасную головную боль. Я ни на что не надеюсь, да и если честно признаться, мне как-то всё равно. Что произойдёт, когда я начну чувствовать хоть что-то? Я не знаю. Я чувствую телесную боль, физическую, до внутренних эмоций мне нет дела точно так же, как и им нет дела до меня. Учёные и врачи говорят, что если всё получится, то это будет новым открытием, а если нет, то я и сам знаю, что на этом, книга, что пишется от моего лица, закончится. Никому не нужен рядом человек, что не знает, что такое смех, слезы, удивление, что такое жить и что такое чувствовать. Никому не нужен. «Не привыкай к этому, мы обязательно тебе поможем» Но я слышу по-другому. «Не привыкай к себе, долго ты не всё равно не протянешь » — Я никогда не испытывал чувства злости, грусти или радости. Я знаю, что это лишь с научной точки зрения, потому что однажды стало интересно, в книгах довольно много терминов, которые я запомнил. Произведения некоторых авторов и правда подталкивали меня на мысли о том, что это… что это изменит мою жизнь и придаст ей красок. Пока всё точно так же…сегодня всё точно так же, как и вчера. Я смотрю точно в камеру, затаив дыхание и плавно закрываю глаза, чтобы хоть немного оттолкнуть на задний план головную боль и сухость во рту. Врач напротив меня прочищает горло и в ушах начинает звенеть. Нарушение моей идиллии. Я вновь открываю глаза и начинаю считать сколько же раз промигает красная лампочка на камере. — Сегодня 26 августа 2022 года, меня зовут Хан Джисон и у меня врождённая алекситимия. Лампочка потухла.

***

Вернувшись в «свою комнату», я замечаю на небольшом столе поздний ужин, от чего желудок скручивает — есть вовсе не хочется. Хочется пить и чтобы голова наконец прошла. Терпеть постоянные позывы тела слишком утомляет физически. Именно поэтому ноги знают дальнейший свой маршрут и ведут меня в сторону кровати, не забыв сначала подойти к тумбе, чтобы взять таблетки и воду. Кажется, что вода наливается слишком долго, слишком громко, гул в ушах продолжается, а в комнате слишком душно. Закинув в себя на две таблетки больше, я не переодеваясь ложусь в кровать, мечтая поскорее уснуть, чтобы утихомирить голову и её «чувства». Даже у неё они есть, слишком иронично, учитывая, что она часть меня. Просыпаюсь я совсем не от будильника или обхода по «пациентам», а от прикосновений к лодыжке, будто кто-то вот-вот схватит меня и куда-то потащит или же начнёт щекотать. Вариантов кто это может быть не так уж и много. Холодные и длинные пальцы, которые могут обхватить ногу без особых усилий, так и просят, чтобы по ним проехались свободной пяткой, ибо иногда это уже было слишком. Дни и без этого кажутся длинными. Хван Хенджин. — Джииии — слишком уж как-то долго тянет Хван, значит ему что-то нужно, разлепив глаза, я понимаю, что ещё слишком темно — ты встанешь сегодня или нет? — не отвечая на вопрос, я беру в руки телефон, смотря на время. 3:21 Какого чёрта. — Хван Хенджин, что ты делаешь около моей кровати? Снова гул, видимо, так организм раздражается, оно и понятно, ибо правая пятка до сих пор чешется, а в голове красным цветом гудит мысль о том, что ударить парня было бы приятным бонусом в этой ситуации. Привстав на локтях, я смотрю на едва уловимые в темноте черты лица друга, если этого человека можно таковым считать. Возможно и хорошо, что большую часть я не вижу, иначе бы чесалась не только пятка. — Мне нужна твоя помощь. — В три часа ночи? — Джисон, это правда важно. Он назвал меня по полному имени. Значит, это все-таки и правда важно. Прикрыв глаза и поправляя волосы, я как бы даю сигнал Хенджину о том, что я весь во внимании. Тот давно привык ко всем намекам и действиям с моей стороны, поэтому усаживается на край кровати, поджав под себя ноги. Черная резинка слетает с моего запястья, аккуратно заделывая хвост, пока глаза немного слипаются из-за столь раннего подъема, что я не могу назвать бодрящим. — Я хочу встретить рассвет. Тишина. Я резко перестал заделывать себе хвост, слыша лишь то, как Хван теребит кольца на своих длинных пальцах, и тяжело вздыхаю. Все-таки иногда нужно лучше слушать сигналы тела и идти у них на поводу. Его привычки я распознаю сразу, Хенджину, кажется, даже немного стыдно за свое поведение, но это не играет роли. — Повтори. — Какое именно слово из четырёх ты не понял, Джи? Пойдём, будет весе… — Хван резко обрывает свою фразу, потому что понимает — весело будет, но лишь ему. — Прости. Джи, сегодня он будет правда красивым, я столько статьей перечитал о сегодняшней ночи, что даже уснуть не мог. Я не хочу идти один, пожалуйста… Я знаю то, как Хван любит рисовать с натуры, знаю, как горят его глаза, когда он восхищается чем-то, знаю, как розовеют его щеки, когда он весь в краске бежит ко мне, чтобы показать новый рисунок, знаю, как ему хочется видеть на моём лице восхищение от его творчества. Но и он знает, что я не смогу показать эмоции, потому что их не существует. Я лишь могу описать различными прилагательными как это красиво, потому что физически организм ликует. В этих случаях начинают трястись руки. Именно тогда Хенджин понимает — рисунок получился очень красивым. Вот и сейчас я понимаю, что хочу вновь увидеть этот взгляд и поднимаюсь с кровати, хватая огромное худи лилового цвета и иду в сторону двери, подзывая друга. — Сначала забежим ко мне, нужно взять краски — Хван говорит тихо, а из-за набитого рта яблоком, что он схватил с моего стола, где был нетронутый ужин, его и вовсе сложно понять. Но я понимаю, и руки трясутся, потому что свет Луны падает на Хвановскую кожу, потому что красиво. И на улице красиво, безумно красиво, либо просто прохладно, потому что всё дрожит, не смотря на то, что друг держит мою ладонь в своей, медленно ведя вдоль тропы. Мы часто выбирались сюда, пока никто не видит. Небольшие холмы, на которых наши тела расположились, находятся не далеко от «клиники», поэтому когда мы дошли до нужного места, было ещё темно. Хван аккуратно начал расставлять все нужные ему вещи, поставив небольшой складной мольберт на ещё более высокую возвышенность и принялся открывать краски. — Джи. Повернув голову, я вижу, как Хенджин светит фонариком своего телефона на множество, уже открытых, тюбиков и напрягает мышцы лица. — Я… светло-зелёный или жёлтый? Он протягивает мне тюбик с краской, даже не поднимая взгляд, я знаю, что это значит. Он вновь не может различить оттенки, которые так усердно выучивал. Ахроматопсия. Именно поэтому Хван тоже здесь. — Жёлтый. Я понимаю, как ему тяжело и каждый раз, когда смотрю на то, как друг рисует что-то — мои щеки горят. Гордость или восхищение. Некоторые термины для меня до сих пор непонятны, но Хван помогает, а я помогаю ему. Ведь по мне, видеть мир чёрно-белым куда хуже, особенно если ты так любишь рисовать. — Я бы отдал тебе свои глаза, чтобы ты мог видеть мир таким, каким его вижу я. Я бы подарил тебе весь этот мир, Хенджин, будь у меня такая возможность, но как видишь, мы все еще в этих стенах, и мои слова не имеют значения. Руки начинают дрожать, когда солнце поднимается вверх, и я прикрываю глаза пытаясь остановить момент, потому что именно сейчас хочется чувствовать. Хочется, чтобы в груди трепетало, чтобы улыбка на пол лица, чтобы смех такой же громкий, как Хенджиновский. Хочется хоть чего-нибудь. Пока что я могу лишь мечтать и наслаждаться тем, что есть и открыв глаза, я смотрю на друга — он улыбается. Хван так часто приходит в «мою комнату», просто сидя на краю кровати, рассказывая какого это. Какого это. Чувствовать. Его зрачки горят, руки активно жестикулируют, глаза становятся тонкими линиями, когда тот смеётся. Термины Хенджина мне нравятся куда больше. Они куда красочнее? —Джи, счастье это не какие-то там эндорфины. Счастье. это когда сердце бьётся быстрее, когда эмоции через край, когда улыбка такая широкая, что люди начинают улыбаться в ответ. Это когда тебе тепло, но не от погоды. Счастье — это намного больше, чем просто выплеск эндорфинов, Джи. И ты обязательно это однажды поймёшь. — Грусть это не обязательно слезы. Ощущение, будто у тебя забрали то, чем ты так сильно дорожил. Иногда чувство, будто забрали сердце. Грусть не обязательно должна приходить в определённые моменты, иногда тебе просто грустно. От того, что слишком долго не было солнца, дождя, твоего любимого мороженого в магазине, либо же человека. давно не было рядом близкого человека. — Злость. Ненавижу это чувство, от него чувствуешь себя чайником. Внутри и снаружи будто температура поднимается до ста, а то и больше. Чувствуешь, что всё вокруг тебе не нужно, хочется оказаться одному, подальше от всего и всех, либо наоборот, кому-то хочется, чтобы в этот момент кто-нибудь обхватил твоё лицо руками и сказал, что всё хорошо, что это сейчас закончится и ты вновь станешь собой. Я помню все термины, что говорил Хенджин, каждую строчку. Я знаю определения чувств, которые, не уверен, что когда-либо испытаю, но знать их мне.нравится? Это тоже сказал мне Хван. — Тебе определённо это нравится, ты заинтересован, иначе ты бы не спрашивал, Джи. Лёгкий смех, глаза-ниточки, где-то внутри колет, мне и правда нравится. Хенджин увлечён рисованием и смешиванием красок, он научен, он знает что и с чем смешать, чтобы получить нужный цвет. Закончив с картиной, он показывает её мне, довольно улыбаясь. Руки не перестают дрожать. Если бы слово «восхищение» я мог показать человеком, я бы определенно привел Хенджина. — Ты идеально подобрал цвета. Очень красиво, Хенджин. Он улыбается, а на щеках лёгкий румянец. Он собой доволен, хоть и никогда не скажет этого. Мы возвращаемся «домой» молча, лишь держась за руки, потому что так лучше. — Так комфортнее — однажды сказал Хенджин, я не знал, что это такое, но пусть будет так. Лишь бы друг испытывал то самое счастье и тепло о котором он часто говорит. Пусть чувствует за двоих.

***

— Господин Хан? Я только сел завтракать, а помимо Хенджина за утро уже второй человек пытается завести со мной диалог. — Да, это я. Я засовываю в себя ещё ложку каши, переводя взгляд на милую девушку лет двадцати с немногим на вид, что аккуратно сложила руки перед собой в замок, немного поглаживая их пальцами. Мне всегда нравилось читать людей, это коротало мое время. Интересно, о чем она думает сейчас? — Господин Хан, вас ждут в процедурной через десять минут. — Но на сегодня ведь ничего не назначено. — Знакомство. — Знакомство? — Приехали учёные и доктора, что займутся вашим лечением. Понятно. Хотя бы увижу кто будет обречён на провал, не считая меня. Коротко кивнув девушке, я доедаю свой завтрак и иду в сторону процедурной, почему-то чешется шея. Становится душно. Я стою перед белой дверью, не решаясь потянутся к ручке, шея чешется еще сильнее. Это на меня не похоже, ведь редко когда ситуации удается избежать моего контроля над ней. По телу проходятся мурашки, когда я слышу тихие шаги, что становятся громче с каждой секундой. Кожа чуть выше ключиц горит, кажется вот-вот хлынет кровь, ведь пальцы не останавливаются — продолжают оставлять красные полосы. Тело будто замерло, в ожидании того, что произойдет дальше, думая, что лучше просто принять свою участь, чем зайти в эту дверь. Пальцы мокнут, значит, все-таки немного перестарался. Всё вокруг застывает, когда я чувствую. Чувствую чужую ладонь на своей, замирая в пространстве. — Не нервничайте, Господин Хан. Голос незнакомца отпечатывается в памяти, и я медленно поворачиваюсь к мужчине в белом халате, лет двадцати пяти на вид, рассматривая с ног до головы, не двигаясь со своего места. Пальцы липнут друг к другу, напоминая о том, что произошло секундой ранее, а чужое прикосновение отдается горячим эхом на фоне всей пустоты, что царила до этого момента. Я все так же обвожу мужчину в медицинском халате взглядом вдоль и поперек, пытаясь понять, что делать дальше. —А вы довольно любопытный — он смеётся. Раньше я слышал лишь смех Хвана, ибо врачи редко позволяют себе минутную слабость, особенно перед человеком с таким диагнозом, как у меня. — пройдемте в процедурную, уверен, что нас уже заждались. Я не говорю ни слова, лишь киваю и прохожу первым за ту самую белую дверь, ведь мужчина на этом настаивает. Тот проходит за мной и держит путь к небольшому столу, взяв в руки папку, видимо, с информацией обо мне, потому что его взгляд мечется. Моя рука тянется к шее, но глаза в метре от меня буквально говорят остановиться, поэтому я терплю, и низко кланяюсь перед людьми напротив в знак уважения. — Господин Хан, хочу представить вам людей, с которыми теперь вы будете видеться чаще, чем с собственной комнатой. — девушка слегка смеется, остальные тоже не могут сдержать улыбки, и лишь я стою неподвижно, на лице никакого изменения, что и требовалось ожидать. — Ким Сынмин будет следить за вашим состоянием после каждой процедуры и в течении дня — мужчина, что стоит рядом слегка кивает, улыбаясь. — Ли Феликс и Ян Чонин займутся вашими анализами и нужными препаратами. — двое, я бы сказал, парней, что на вид лишь на три — четыре года старше меня, аккуратно машут в знак приветствия. — Со Чанбин будет сопровождать вас на всех этапах лечения. — мужчина чуть ниже остальных людей в помещении, коротко кивает, поправляя очки. — И Ли Минхо — ведущий специалист и разработчик специальной диагностики в области нейропсихологии, а если говорить простым языком, то это именно тот человек, что разработал для вас все этапы терапии и будет рядом с вами на протяжении всего времени. Черт. Мужчина отвлекается от моей карты и смотрит в глаза, будто изучая, как и я несколько минут назад. Шея чешется — предательница. Скажи я это сейчас Хенджину — он бы засмеялся, я уверен. Но мне не до смеха, даже, если бы это было возможным. — Ну что ж, Хан Джисон, до вашего восемнадцатилетия осталось немного, нужно успеть сдать все анализы и подготовиться к первому этапу. — Со Чанбин не отрывает взгляда от карты, что передал ему Ли, и плавно направляется в мою сторону. — Феликс и Чонин, предоставьте мне список веществ, что до этого были прописаны господину Хану — он поднимает взгляд. Его глаза такого глубокого оттенка, Хенджину бы понравились. Он слегка улыбается и переводит взгляд на мою шею. Черт. Но он молчит, значит, понимает, что пока не время, за это я и правда ему благодарен. — Оставите нас? Хочу сделать несколько заметок перед началом терапии. — Мужчина с осветленными волосами и какой-то подвеской на шее говорит тихо, но его слышат и молча кивают, оставляя меня и его одних в процедурной. Ли Минхо взглядом показывает присесть на кушетку, а сам подходит к какому-то шкафу, доставая оттуда несколько баночек и вату. — Я ведь правильно понял? — мужчина подходит ближе, смачивая ватку какой-то жидкостью и тянет руку с ней к моей шее. Охлаждает. Спасибо. — Да. — я стараюсь не смотреть на него, потому что снова чешется, потому что сухость во рту, а ещё руки дрожат. Это странно. — Господин Хан, вы можете рассказать, как понимаете сигналы своего тела? — Я не до конца их понимаю, Господин… — ничего нового, я только слышал его имя, но уже успел забыть, так себе знак уважения. — Ли. Господин Ли — он смотрит как-то слишком изучающе на меня, а затем снова приступает обрабатывать шею — Хорошо, расскажите то, в чем вы точно уверены. — Когда что-то чешется, то это неловкость или раздражение. Сухость во рту — мне некомфортно, плюс ещё становится душно. Руки трясутся, когда я вижу что-то красивое. — Минхо мажет небольшую рану от ногтей мазью, не перебивая, внимательно слушая. — Хорошо, этого пока достаточно. Любите читать? — Не сказал бы, что я фанат, но иногда мне нравится читать что-то, чтобы попытаться пережить эмоции вместе с героями, а иногда читаю научную литературу, запоминая термины. Это помогает хотя бы иногда отвлечься и чувствовать себя обычным, такими как все. А вы? — вопрос вылез изо рта сам по себе, и мужчина вновь смеётся. Уже второй раз в моём присутствии, а я поражаюсь тому, каким разговорчивым стал в последние минуты. — Я люблю читать, это одно из моих любимых занятий. — Улыбка красивая, как и смех — это я понял. Руки трясутся. Снова. — Спасибо, Господин Ли. — мужчина понимает, что не только за мазь это было сказано, понимает и вновь улыбается. — Не за что, Хан Джисон. Хан Джисон. Не Господин Хан.