Последняя надежда
27 января 2025 г., 20:35
За окном шел дождь...Такой редкий и холодной, какой бывает осенью. Где-то за стенкой шумно копошились и попискивали мыши, так что Дадли невольно прислушивался.
Первое время он думал, что цикл пустой и безжизненный, что он - громадная клетка или черная бездонная яма для потерянных душ, и все вокруг здесь исполнено одним отчаянием. Но оказалось, что всякой жестокости и безумию есть предел. Если внимательно присмотришься, неволей будешь поражен не малому разнообразию жизни вокруг. И Дадли осознавал это сейчас, когда в один момент течение жизни вошло в относительно спокойное русло.
Чернильный Демон же по отношению к нему и вправду проявлял удивительное спокойствие и терпимость. Впрочем, сдержал свое слово. Не то, чтобы он был хорошим наставником и чему-то старался научить, скорее, просто наблюдал, не скрывая некоторого изумления такой целеустремлённостью и всё-таки неожиданным успехом. Да и сам Дадли очень скоро ощутил себя довольно свободно и слегка развязно, наверное, потому, что чувствовал, какое воздействие оказывает на дьявола его присутствие рядом. Что дело было в ощущении у него потребности защитить это красивое, неприкосновенное, осторожное и во многом по его домыслам, неопытное существо.
Но если он, демон, видел в этом существе нечто не то чтобы ни представляющее опасности, а даже робкое и слабое, то Одри смотрела на всю вышедшую ситуацию, как и на самого моряка, с бо́льшей долей опасения. Никто и не думал о том, как бы обидеть её, хоть бы и скверным словом. Дадли сам всегда отходил в сторону, как будто чувствовал ещё не заглаженную вину. Выходило так, что они оба проявляли друг к другу осторожность, чтобы ненароком не нарушить редкий, к счастью, затянувшийся, покой, где каждый в той или ной степени занимается своим делом, не глядя в чужое. В их взаимоотношениях не было скрытой вражды, готовившейся мести, воцарилось разве только взаимное уважение. Каждый из них сам для себя, не осознавая и не силясь особо осознать, простил некогда злейшего врага. Одна глухая вина мешала им, наконец, свыкнуться с окутавшей тишью и мирным течением времени. Но и она потихоньку уходила, уступая место исключительному взаимопониманию из-за разделенной, очень уж схожей беды, пережитой когда-то.
Шипахой тоже много наблюдал и со временем начал отмечать для себя с негодованием, что раньше не видел, ни замечал и половины из всего, что окружает и лежит почти что перед самым носом. Дьявол был абсолютно прав, когда сказал, что действует юноша с излишней горячностью, постоянно куда-то спешит и вообще воспринимает все вокруг слишком эмоционально, слишком близко к сердцу. В этом есть корень большей части неудач и серьезных поражений, но проблема то достаточно распространенная, к тому же, в деле может быть и не так плохо. Всё равно, нрав грубой силой не переменишь, и при определенном положении дел всё само собой наладиться, если не усложнять привычное.
Крупные дождевые капли барабанят по стеклу, бьются и разбиваются о ещё не опавшие листья деревьев. Всё живое попряталось по норам, подвалам, в брошенных зданиях, и цикл снова замер в тоскливом ожидании. Прошло не так много времени с того для, как случились роковые перемены, с того дня, как в небе ещё ярко светило и грело землю солнце. Сейчас вдруг стало ужасно холодно и противно.
Но вот темное, стянутое тучами небо немного светлеет, а на мокрых дорожках и лужах появляются небрежные блики снова восходящей луны. Она пролила свой свет задумчиво и неторопливо на крыши зданий и остывшую землю и успокоилась, замерла в небе, усмирив город.
Дадли отвернулся от окна и молча оставался в полумрак тянущегося вглубь студии коридора... Скучно.
Он мало с кем разговаривал в последнее время, изображая грусть, хотя на самом деле просто выдумал что-нибудь новое, такое едкое и достаточно эффективное, чтобы как-нибудь всё-таки одержать победу над Чернильным Демоном. Это своего рода игра, нечто похожее на «кошки - мышки» или «кто кого» и оно было весьма недурным занятием, даже весёлым. В такой игре домашняя мышь просто дразнит кота, играется с ним, понимая, что он её не тронет, как бы та его не изводила. Шипахой выучился побеждать за счёт хитрости: он мог приласкаться, сбить с толку сладкой лестью, а затем "вцепится когтями в горло и плечи", оставляя противника в глухом недоумении. Ласка трепетом обжигала дьявола: тогда он не знал, как следует себя повести, упускал поводья и неосознанно поддавался в неравной борьбе сопернику. Выходило так, что безвредное дурачество часто оборачивалось для дьявола поражением, впервые за все долгие годы его предводительства.
Иногда Дадли вёл себя так, будто у него было сплошное преимущество во всём. В разговоре смотрел испытующе, припустив веки, как бы с высокомерием и превосходством, хотя в совершенстве получалось оно редко. Всё-таки взять верх над ним всё ещё было очень легко. И это лишь малая часть из того, что порой приходилось терпеть Чернильному Демону.
Сквозной ветер через приоткрытую форточку обдает холодом и заставляет меркнуть и без того слабые источники света. Где-то за поворотом тянущегося в пустоту коридора промелькнул мрачный силуэт аггела.
Шипахой ждал его. Медленно отходя от окна, он напоследок оборачивается, чтобы разглядеть за стеклом огромную черную ворону, с любопытством сопровождающую его уходящие неслышные шаги. Ровно два дня назад в её гнезде вылупилось трое птенцов, и та, очевидно, собиралась наведаться в студии в поисках чего-нибудь съедобного. Далли опустил взгляд. К тому моменту, как большая птица скрылась из виду, он уже завернул за угол вслед за черными тенями и стекающими с потолка чернилами. Дьявол не торопился. Он остановился, медленно развернулся, чувствуя рядом с собой неразборчивый шёпот и смех, и поприветствовал юношу кивком головы. Хитрая, совсем недобрая улыбка на лице Дадли нисколько не настораживала его. Одно холодное любопытство ощущалось в его незримом взгляде, в целом предположительно и вообще не существующем или скрытым за толстым слоем чернил. Он слышал ещё какие-то слова, какие-то насмешки, но попытки как-нибудь так извернуться, чтобы таки ударить поперек расстроенных струн, на сегодня так и не увенчались успехом.
— Поиск во мне слабостей не принесет тебе результатов, — медленно проговорил аггел и прислонился к скрипучей стене, прижимая к спине заострённые шипы. Демон оставался внешне невозмутимым. Недоумение, на этот раз, нисколько не сбило его с мыслей и привычного расположения.
В секунду заискрил последний источник света. Отвлечённый звучными щелчками и постукиваниями, Чернильный Дьявол почувствовал, как сторонние холодные руки упали ему на грудь. Смешливый взор пронзил его с ног до головы насквозь. Дадли прильнул к нему, вглядываясь, отчётливо ощущая это смятение, напряжение в ожидании какого-нибудь неожиданного хода.
Подавшись вперёд, резким рывком он прильнул к его губам, оставляя в недолгом отчуждении некогда своего противника. Так что не успел тот и опомнится, как зашипел от боли, когда ему прикусили язык и торопливо отстранились, довольствуясь победой.
Для Дадли простой жест показался бы слишком скучным, без какой-нибудь насмешки или едкого замечания. И в целом Шипахой был страшно доволен собой и уже готов был придумать что-нибудь новое, как вдруг ощутил россыпь мелких мурашек по спине. Слабость овладела им. Увы, чтобы подобрать некоторое слово, достаточно колкое и не столько откровенное, сколько шуточное, так и не нашлось подходящей почвы, потому Дадли мог только замереть и сощурить глаза от нарочитого недовольства и отторжения.
Дьявол растрепал ему все волосы, придавая вид какой-то неряшливый и не позволяя возразить никоим образом. Таковым был своего рода акт проявления привязанности со стороны Чернильного Демона. И коли взглянуть на всё это притворство отонуду, становится очевидно, что и юноше оно нравилось. Это его так изучают, проверяют зачем-то быть может, стараются отвлечь от неугодных разговоров, при этом так бережно и аккуратно, так несвойственно для жестокого, жадного до живой плоти существа, что неволей приходилось забываться, потерять с окружающим миром связь в совершенном непонимании: зачем, почему и как?
За такой короткий срок меж ними сложилось такое взаимное понимание и уважение друг к другу, которое никто не мог себе представить в среде их постоянной вражды, которая представала очевидным притворством теперь. Что повлекло за собой установление такой странной, укоренившейся связи, увы, не известно точно до сих пор. Внешне, за пределами этого спокойствия ничего не поменялось: никому не стало лучше или хуже, поэтому всякой твари, стало быть, всё равно, чем тешит себя Чернильный Демон. Они не заметили перемен и тогда, когда появилась Одри, им незачем знать, что было и что будет теперь, ведь всё останется как прежде. Всё также будут каркать вороны по утрам, всё также будут завывать по ночам люди (или некогда бывшие людьми) в компании полумертвых собак и в тоскливого одиночества, всё так же будут скрежетать за стенами мыши и крысы.
***
В тусклом свете тающих свечей посреди просторной и темной комнаты, сгорбив костлявую спину, сидел пророк. Ему было холодно и скучно... Покрытые чернилами грязные волосы с опущенной головы спускались ниже лица и скрывали неразборчивый тихий шепот, а худые руки его с костлявыми длинными пальцами медленно блуждали по телу, отдавшейся беспросветной тишине Сьюзи Кемпбелл. Пророк ничего к ней не чувствует. Ему всё равно. Он помнит, как когда-то любил её, жизнерадостную и красивую, всё ещё помнит её улыбку и сладкий голос. Увы, теперь ни одно воспоминание не вызывает былого трепета, не согревает. Заместо того - одна тоска и глухое отчаяние. Сэмми потерял возможность любить. Его время давно прошло, и только в знак благодарности и уважения он будет рядом с ней, мертвой, более даже не напоминающей ту кем, она когда-то была. Композитор тушит свечи и уходит прочь. Жизнь могла бы сложится совсем иначе. Быть может, ушедши от бессмысленной траты времени и нервов, подальше от всех, от них, от этой студии и работы, убивающей всякое желание творить, он смог бы построить счастливое будущее не только себе самому. Однако судьба проложила совсем другой путь...И Сэмми не свернёт с него. Каждому здесь нужен кров, пристанище, хотя бы какое-то утешение в этом непроглядном мраке, и пророк как раз именно тот, кто даёт им его - убежище от вечно грядущих, преследующих на каждом шагу бед, не прося взамен ничего, кроме умения прислушиваться и придерживаться его заветов, да немало суровых наставлений, (придуманных им же с целью укрепления религии, уже давным давно разрушенной). Теперь провидец смотрит на своих последователей с отвращением, читая в пустых глазах одну только ложь и страх. Веры не осталось и на крупицу, но он все равно не может их прогнать, понимая, что они, как прирученные собаки, будут ходить за ним, вымаливая прощения и упрашивая не покидать... В ногах у Сэмми завертелась черная кошка, та самая, что когда-то приласкалась к Дадли и зашагала с ним вровень вдоль прогнившего пола той же тихой кошачьей походкой. Приветствуя её молчаливым взглядом сквозь драную грязную маску, композитор уходит всё дальше и дальше вместе с ней, от кабинетов и комнат к широкой гостиной с видом на город, озарённый солнцем на мгновение выглянувшим из-за хмурых ночных завес.
