Дурной вкус

      Среди захламлённых улиц, где изредка покажется измученный прохожий, над головами немногочисленных мучеников кружилась парочка хищных воро́н, предвкушающих лёгкую добычу. (С вышины их птичьего полета доносилось презрительное карканье). А из-под обломков сверкал глазами чёрный кот, выслеживая пробегавшую мимо мышь.       Жизнь здесь течёт по-своему. Однако мало кто осмелится назвать своё жалкое и бессмысленное прозябание здесь жизнью. Ведь кругом господствует голод, страх; каждый день, каждый час и каждую минуту идёт жестокая борьба за существование. Далеко не всякому удается найти себе приют, хоть какую-то будь и малую, радость среди разоренных складов, тысячи свалок и полуразрушенных зданий.       Цикл жесток к случайному гостю. Чужды ему и собственные дети, ему не нужен даже сам Чернильный Демон – и на такого найдется замена, каково́й бы они не была. Пусть кто-то слабее здесь, кто-то сильнее, но никто не пойдет против правил, тех самых правил, из-за которых мир, созданный Джоуи Дрю, для многих порой хуже ада.       Дадли долго смотрел на чёрное, украшенное чуть заметными кристалликами звёзд небо. С того момента, как скучающим, полным сочувствия и какой-то необъяснимой горечи взглядом он распрощался с Сэмми, в душе его поселилось тягостное сомнение. И в минуту всё, в чём Шипахой был так уверен когда-то, предстало глупым и, как назло, очевидным обманом. Но что удивительно также и сильным потрясением оно не казалось: всё будто бы так и должно быть. Кто-то аккуратным, еле ощутимым движением вправил юноше мозги, направив на "истинный" путь. Щемящая жалость некогда испытываемая к чернильному пророку, которого и видел то он чуть ли не впервые, ныне сменилась почему-то безграничным к нему уважением, детской любовью, наивной уверенностью в правдивости его слов. И как бы не было то странно, так случалось со всяким, кто попадал под влияние хитрого провидца. Прошло только несколько минут, а Дадли уже понимал, что прежним взглядом на мир смотреть не получится. Всё в один миг достигло новый смысл, а вещи, казавшиеся мелочами, обрели почти что высшую значимость. В словах композитора не было ничего особенного, он не сделал и малейшего открытия, но почему-то воздействие их было велико. Зависело ли это от молодого и неопытного слушателя или же от мудрого, умелого рассказчика – не важно. Важно то, что вовремя осознать свою неправоту, пусть даже тщетность своих действий, очень полезно, хоть и в некой степени (конкретно в данной ситуации) больно.       Навязчивые мысли об отце, о том, насколько глупы его идеи и мечты, насколько бессмысленны его старания и, самое главное, насколько безразличен ему на самом деле собственный сын, окончательно ослабили его волю. Хотелось взреветь, а лучше вовсе исчезнуть. Правда Чернильного Демона как никогда ясно встала перед глазами – Шипахой не должен был выжить.       С невероятной силой Дадли вдруг ощутил, как в груди у него всё сжалось. Снова подняв уставший, полный ненависти и отчаяния, остекленелый взор в небо, он старался сдержать поступившие к горлу стоны - шуметь здесь было крайне нежелательно. От осознания своей никчёмности и ненужности на глазах неудержимо выступили слёзы, а тело сковала слабость. Что ещё может почувствовать "ребенок" в один миг лишившийся практически всего? Лишившийся надежды, стремлений, да даже простой родительской любви, которой, по сути-то никогда и не было. Он отвернулся, стиснув зубы и не желая больше смотреть ни на звёзды, ни на луну, тускло освещающих лишенные света улицы и дворы.       Неожиданно и совершенно нечаянно рядом пристроилась, видимо, вдоволь наохотившаяся худая чёрная кошка. Она потёрлась своей пушистой головой об ноги опечаленного, брошенного и оскорбленного всем светом творения и не дожидаясь, когда на неё, наконец обратят внимание, запрыгнула к моряку на колени. Большие янтарные кошачьи глаза светились в темноте яркими огоньками, и в этой, нарушаемой одним только ласковым мурлыканьем, тишине чудилось, будто этот немало несчастное животное пришло утешить совсем незнакомое ей существо. Да и Шипахой как-то не был особо удивлен появлению такой, пусть весьма скромной компании, впрочем, рад был ей безусловно.       В душе на короткий миг зачем-то поселилось странное спокойствие. Как затишье, больше похожее на пустоту. Присутствие ли случайного утешителя, предательские ли и в то же время освобождающие слёзы уняли и без того больные нервы, чёрт его поймёт, оно и не важно. Зато теперь всё, что когда-то представлялось совершенно запутанным, неизвестным, встало перед ним с предельной ясностью. Многое за то время пришлось переосмыслить, многое пережить, но в итоге прийти к единому неизменному результату: тактика действительно была избрана неверно. — Ну, привет, — оживился юноша и продолжил с притворной усмешкой, отражавшейся лукавым блеском в его усталых глазах: — Знаешь, у меня совсем ничего нет для тебя... Потому мне остаётся только надеятся, что твоя охота была удачной. Ты ведь не станешь просить еды?       Но собеседник был молчалив, к тому же, по счастью, не голоден. Ей ничего не нужно, кроме ответной ласки, бедняга слишком много пробыла в полном одиночестве. Эта крохотная ловкая охотница, на свою беду, так и не смогла перебиться к какой-либо группе, испытав на себе всю тяжесть одиночного выживания, о чём Дадли приходилось только догадываться. О да, конечно, он позволит этой кошке остаться рядом с собой столько, сколько потребуется, обеспечит приют, подарит тепло и ласку, лишь бы, наконец, и самому избавится от этого досаждающего глухого чувства отрешённости.       А новая подружка тем временем оказалась не долгим спутником в беде. У неё не так много времени, чтобы целиком тратить его на других, потому, обласканная и довольная, она уходит прочь. Но как бы не была мала минута, благодаря которой Шипахой нашёл себе утешение, он твёрдо решил, что даже сейчас, разочарованный, обиженный и злой, не отступится от своих надежд и целей. Значит, поднимется с новыми силами и, возможно, с этой попытки ему улыбнется удача. Вопрос только в том, действительно ли стоит следовать воле отца? И есть ли смысл свергать истинного правителя?

***

      Проявление слабости, покрытой мстительностью и желанием проучить, всё-таки остаётся проявлением слабости. Не каждый догадается об этом, если поймёт хоть что-то вообще, зато Чернильный Демон, зная самого себя лучше, чем кто-либо другой, не станет заниматься самообманом. Вечно непринужденное, в основном абсолютно безразличное отношение ко всему, что движется и просто лежит, снова сменится гневом, отказом принимать истинность.       Простое желание, обыкновенные чувства, свойственные, как правило, человеку, обычно всегда удавалось контролировать. И это было не сложно, ведь дьявол не склонен к страстям человечества и к его переживаниям. Но время сделало своё дело. Постоянное подавление, как казалось, непристойных и позорных верховному существу размышлений, что странно, особо не посещающих его до появления более стремительного, достойного соперника, привело к эмоциональному взрыву. Всё сбилось в одну общую кучу: ранее не известное чувство вины и угрызения совести смешалось с уже приевшимся желанием защитить и огородить от опасности собственного врага, к которому проснулось с недавних нечто похожее на отцовскую привязанность. Только Чернильный Демон – не наставник.        Будь бы в нём больше благородства или, может, чуть меньше гордости, вся эта жизнь показалась бы менее тяжёлой и скучной. Он мог бы извлечь выгоду с появлением Дадли: переманить неопытного "мальчика" в лице уже почти взрослого существа, не имеющего никакого представления о жизни и обо всём цикле, на свою сторону – проще простого. Это было бы самым разумным решением из всех возможных, как бы предводитель терпеть себя не мог в тот момент, когда допускал себе такую мысль, вместе с тем отчаянно желая иного исхода.       Теперь же исправлять ошибки будет гораздо труднее так ещё и постыднее, учитывая сколько всего уже успело случиться. Аггел уже знает, где искать себе цель и как действовать, не уподобляясь чувству вины и досады, умело и без труда скрыть свои истинные намерения от чужого глаза так, что любое его действие станется неразъясни́мым. В любом случае, обычному человеку, даже самому умному и проницательному, никогда не понять существо высшее, во всём его превосходящее.       Стараясь меньше думать, демон бродит по улицам, другим, гораздо более тенистым, не освященным даже тусклым светом луны и крохотных звёзд. Лениво отгоняя от себя назойливых крыс, так и норовивших вцепится в копыта или хвост, вдыхая сладковато - гнилостный запах мертвечины.

***

      В одном из полузаброшенных, чуть более приведенных в порядок зданий, среди таких же на него похожих, загорелся свет. Если хорошенько прислушаться, прижавшись щекой к стене или загрязнённой оконной раме, можно было услышать чуть разборчивые разговоры. Там в определенный час, в определенный день, во вторую неделю месяца собирались небольшой гурьбой потерянные, образовывая на короткое время что-то вроде маленькой стайки.        Как правило, у такой группы (которых в целом за последнее время встречалось не так уж и мало) бывает один единственный "вожак" , он же собирающий и ведущий, отвечающий за свою маленькое общество единомышленников собственной шкурой. Ответственность, правда, за смерть, да хотя бы половины из всего состава такой вожачишка не несёт от слова совсем, и оправдывается это всё тем, что цикл слишком опасен и в нём нет места ослабевшим. Якобы это и есть естественный отбор, какому не препятствует.       Все её члены, что характерно и уже не удивительно, страшно измучены, голодны, страдают от скуки. Хотя многие из них уже совсем было смирились с нехваткой вещей первой необходимости и пропитания, кроме того, какой в этом смысл, раз уж они мертвы. Другие же, напротив, и того хуже: рыщут падальщиками в помойках, в шкафах, коробках, средь обломков; с целью утоления голода вылавливают бесчисленно размножающихся крыс и мышей, а потом жрут это грязное мясо, подобно животным без ума и здравого смысла, часто в сырую.       (Сэмми Лоуренс называл их "разбойниками", нигде не нашедшими приюта, и относился к ним примерно также, как относятся люди к тараканам и другим переносчикам заразы. Называл их "паразитами", "жалкими нахлебниками", уверял себя и всех остальных в абсолютной ненужности их существования. Более того, был не прочь даже отобрать у таковых что-нибудь вроде полезной в хозяйстве вещицы).       Дадли недолго постоял возле заботливо приоткрытой двери внутрь того злополучного здания, в прошлом, может пивной или закусочной, и тихонько зашёл внутрь, аккуратно прикрыв за собой дверь.       В нос ударил едкий запах мышиного помёта... Здесь явно никто никогда не убирался, потому что под ногами валялось невесть пойми что. "Да во всей студии не так грязно, как здесь!" — Подумал Шипахой и поморщился, сдирая с бледных ладоней кожу, как во время чесотки, и маленькими шашками начал подбираться чуть ближе к ведущим ленивую беседу мертвецам. — Слышишь, — скоро донеслось с другого края стола, — передохли они все. И Аммок ваш долго не удержался. Говорил тебе: все равно к нам вернёшься, нечего там делать. А то коронуют сопляков всяких, а потом бегут, поджав хвосты. — Ты на меня голос не повышай! Не дорос ещё! И не все там передохли, как ты сказал, что ж теперь всех под одну гребёнку мести? Переметнулись куда-то, половина, а то и больше, живы остались. Сам знаешь, без головы туловищу скучно. — Слушать мне вас тошно, надоели, — подал вскоре голос один из наиболее близко находившихся к моряку потерянных. Он настойчиво указывал пальцем на пустые склянки, шерстяной шарф, плетёную сумку и что-то ещё по мелочи, — Нашли тему для спора... Лучше б думали, где вот это всё спрятать. А то оберут нас всех, сволочи, будете потом локти кусать. — Молчи уж сиди, барахольщик! Тебе бы всё в свою нору затащить. Тем, у тебя других нету! Гляди вон, скоро рожа треснет.       В эту минуту в помещении воцарилась тишина. Было слышно лишь, как пара еле живых мотыльков билась о бок керосиновой лампы. Вдруг, тот, что разговаривал громче всех, раскидываясь упрёками направо и налево, резко развернулся в сторону юного моряка, чуть не переворачивая вверх ногами стол и не падая со стула. — Не хорошо поступаешь, — прозвучал равнодушный голос бродяги, — мало ли что мы можем обсуждать. И не стыдно тебе?       Дадли сохранил молчание и отошёл в сторону, зная, что мог бы в любой момент разогнать здесь всех к чёртовой матери за беспорядок и шум. "Это вам должно быть стыдно!" — Решил про себя он, поглядывая на собравшихся исподлобья с нескрываемым любопытством. К изумлению, никто не убегал, заметив существо, чуть меньше похожее на человека. Ростом тот был гораздо выше и видом серьёзней, оставалось зубы обнажить, чтобы окончательно выдать хищнический лик - почему-то никого это здесь не взволновало. — Садись, раз пришёл, — перебил поток его мыслей какой-то сгорбившийся потерянный, наблюдающий впоследствии за тем, как случайный, странноватого вида гость, аккуратно втискиваться в их ряды, присаживаясь неподалеку.       Отовсюду послышался неразборчивый шепот, но, вопреки ожиданиям, стих он быстро, особого к себе внимания новичок не получил. Важнее оказался вновь разгоревшийся спор, в коем нашлась новая жертва беспощадных сплетен – сам Чернильный Демон, от одного только упоминания которого Дадли неудержимо раскраснелся, расцарапав стол в порыве смущения и гнева. Они говорили о лживости давних надежд, о том, что аггел на самом деле сам себе не хозяин: за себя не отвечает и повинуется инстинктам, как глупая скотина; что он нем, ведь никто из них никогда не слышал дьявольского говора и не имеет даже мозгов. И поначалу, заслышав так приятные слуху слова, злобные порекания в сторону собственного обидчика, моряк повеселел, с нетерпением ожидая, когда же, наконец, появиться возможность и самому сказать что-нибудь такое гадкое и не правдивое, только бы подлить побольше масла в разбушевавшееся пламя.       Однако же, вот в тот момент, когда такая возможность всё-таки выдалась, он не смог и рта открыть из-за поступившей к горлу тошноты. Все вокруг ни с того ни с сего изменились в лице, предстали противными настолько, что Дадли отвёл взгляд, пото́м и совсем склонив голову. В подсознании всё переменилось: стало стыдно за всю эту ложь и пустую клевету. Нет, Чернильный Демон - не безмозглая скотина. Он в миллионы раз умнее всех тут вместе взятых, и действительно достойный, единственный циклу правитель. Тот, кто противится этому, при этом ничего не делает, не оправдывает своих слов – глупец, вдобавок к тому, ни на что не годный. Далее ругали они и Уилсона, и Алису (некогда Сьюзи), Сэмми называли дураком и мародёром, но юноша уже ничего не слушал. Стало скучно. Всё и так было ясно, как белый лист. — Ты то откуда будешь? — Послышался противный писклявый голос. Очевидно, тот обращался к малоречивому гостю, корчившему недовольные рожи. — Я сам по себе, — отозвался он без всякого желания, чуть ли не с горечью, — болтаюсь, как, прошу прощения, в проруби и не прибьюсь никуда... — Ну вот! — Возвестил кто-то поперек незаконченной фразы, — Такие нам и нужны! — Погляди, ты ведь так хорош в роли лидера, не так ли? — Да, да, именно так! То, что нужно! Поднялся шум, от которого Шипахой, зашипел, с трудом подавляя желание спрятаться куда-нибудь под стол, пока весь этот балаган не был прерван внезапно вынесенным вердиктом: — Решено! — Прогремел густой хрипловатый бас в углу стола, — нам нужен сильный и разумный руководитель. Но сначала я хочу услышать его мнение. Ну, хочешь ли ты остаться с нами? Эй, как там тебя? — Нет уж, — обрубил на полуслове потерянного Дадли, так, что тот поник, потеряв вместе с надеждой способность двигаться, — вы все слишком много говорите, а вот делаете мало... Научились разве что других судить: все у вас плохие, ничего вам не нравится. Не останусь. Был сам по себе - таковым и останусь. Прощайте.       Так ничего больше ничего не сказав, он молча встал из-за стола и даже, не обернувшись на провожавших его спорщиков, направился в сторону приоткрытой на лестничную клетку двери.

***

      Пропустив под собой этажей шесть точно, Шипахой отворил дверцу, ведущую на чердак. В лицо подул слабый ветер....       Одиночество, которое совсем недавно казалось невыносимым, теперь манило к себе со страшной силой. Хотелось забраться ещё выше, как можно дальше от вони, грязи и говора, просто отдохнуть. Никогда. Никогда даже в разговоре с Чернильным Демоном не приходилось чувствовать себя настолько плохо. Теперь было ясно, почему многие такого паршивого мнения об этих так называемых "разбойников" – они действительно просто нахлебники и паразиты.       Тем временем, чтобы забраться на крышу, не требовалось особых усилий. Единственное окошко, позволяющее, наконец, покинуть заваленное разносортным хламом помещение, было выбито и, очутившись в скором времени на открытом воздухе, Дадли вдохнул глубоко и с наслаждением.       Ночь стремительно отступала. За горизонтом уже виднелся рассвет. Приближение утра чувствовали все: из подвала, какой был, заметней всего, повысовывались маленькие котячьи морды, торчащие так с явным желанием поскорее выбраться из теплого укрытия на улицу до тех пор, пока строгая, но заботливая мать не затащила из обратно; голову приподняла тощая одинокая собака; где-то поблизости заворчала неизвестная птица.       Лучи яркого утреннего солнца ознаменовали конец скучной ночной поры, потихоньку пробуждая чуть задремавший цикл. Не то чтобы утро было каким-то долгожданным и очень радостным событием. С его приходом мало что менялось, но Дадли все равно почувствовал какое-то облегчение. затем непреодолимое желание обогнать поднимающуюся вверх полоску солнечного света. Собрав оставшуюся волю в кулак, он перешёл на бег и стал приближаться к той грани, отделявшей свет от тени. И уже через несколько секунд моряк стоял на краю крыши, щурясь от озарившего его света.       Невольно опустив голову, Дадли вгляделся в весьма мрачноватый пейзаж снизу. Сердце было неспокойно. С каждой секундой в груди нарастало трепетное волнение, будто грядет что-то хорошее, ожидание которого непременно станет напрасным. Ветер стремительно нес в себе едкий запах чернил.       "Ага...."— На юношеском красивом лице блеснула хитрая улыбка, когда послышалось будто кто-то скребёт когтями штукатурку. В тени двух многоэтажных зданий виднелся хорошо знакомый силуэт дьявола. — Вот уж не думал, что увижу твою рожу так скоро! — Вдруг крикнул он не громко, однако так, чтобы его услышали, — не желаешь подняться сюда, м? А то ведь мне скучно... — Шипахой ненадолго отводит взгляд, изображая смущение. И уже чувствуя присутствие Чернильного Демона за своей спиной, продолжает, не оборачиваясь, — ну, скажи же хоть что-нибудь, я знаю, что ты здесь. — Что же ты хочешь услышать? — Лучше, конечно, что ты сдаёшься и передаёшь власть в мои руки, но мне будет достаточно простых извинений. — Видишь ли, Дадли, — протянул аггел и остановился параллельно собеседнику, — мне то думалось, тебя это проучит — Не проучило, — перебил его юноша, всё больше ухмыляясь, — мне только легче стало от того, что я тебе не противен. Раз уж ты посмел забрать мою невинность... С трудом подавив в себе недовольное рычание, рогатый долго не находил ответа, хотя настойчиво делал вид, что разговор ему безразличен. — Не чувствую в тебе страха, зато вижу усталость, — наконец, прерывая молчание, проворчал он, — Не надоела ли тебе вся эта беготня? — Конечно, надоела! А ты как думал? Тебе то все равно, есть чем разбавлять скуку, не правда ли? — Правда, — довольно согласился демон, — но в любой игре есть смысл только если каждому участнику не безграничен её исход. Ты знаешь, если изволишь продолжать эти бессмысленные схватки, я только подожду твоей к ним готовности, если же нет... — Ну? Что «если нет»? На дьявольской морде блеснул хищный оскал. Оказавшись буквально в нескольких дюймах от недавнего, по его умыслам противника, он склонился, чуть не касаясь языком и губами его шеи: — Ты сначала скажи. Скажи, чего ты хочешь. — Хочу конец своим страданиям, — воскликнул Дадли, легонько отталкивая от себя демона и не теряя в себе уверенности, невзирая на то, что по телу забегали мурашки, а на лице выступил лёгкий румянец. — Если я согласен прекратить всё это, какая мне с того выгода? — Что же, — вкрадчиво промурлыкал рогатый, сам удивляясь тому, как легко всё получается, хотя и в действительности далеко не так, как планировалось, — не помню, кажется, я уже говорил об этом, но для начала, перейдя на мою сторону, конечно же, ты получишь защиту. — Придержи коней! Это противоречит моим первоначальным замыслам! — Дослушай меня. Разве сам не видишь? У тебя недостает не только силы, чтобы свергнуть меня и занять мое место. Ты слишком эмоционален. Чернильный Демон остановился, помолчал, ожидая каких-нибудь упрёков и возражений, впрочем, так ничего не дождавшись, продолжил: — Можешь оставаться при своем мнении, так даже интересней. Можешь также бороться за власть, хоть в шутку, хоть всерьёз – мне не важно. Тем не менее признать мою власть тебе придется. — То есть, предлагаешь у себя учится? — Можно сказать и так, если хочешь — Угу...— Шипахой задумался, неужели это победа? Раз дьявол самовольно идёт на уступки, ищет равные пути для каждого, стало быть так оно и есть? Выходит, достаточно было соблазнить злейшего врага, (притом даже без особого отвращения) пожертвовать непорочностью, чтобы в конечном итоге добиться своего. Неужели всё настолько просто? Уверенность овладела им с головой. — Хорошо, мне дозволено больше, чем остальным...Не может не радовать, я согласен! — Вытянув руку вперёд, как бы поддержать уговор, юноша только скорчился на несколько секунд, когда аггел крепко сжал его руку в своей когтистой жилистой «лапе». Моряк был полностью уверен в своем успехе. В то время как его новый, им же провозглашенный, "наставник" не разделял его радости.       Дьявол прекрасно знал, что чувствовал в этот момент его теперь уже новый, не исключено, что временный последователь. Ну и что же, пусть радуется, до тех пор пока не разочаруется... Очень скоро все возрождённые мечты и цели опять окажутся пустыми, и что будет тогда - не известно. Предводитель не откроет правду. Придет время, и Дадли поймет её сам, а пока пусть будет доволен...