milk stout

неоновые мазки отблесков гирлянд мягко переплетаются с полутемной атмосферой оживленного бара. за длинной барной стойкой из темного дерева, слегка впитавшей в себя капли неосторожно выплеснувшегося алкоголя, сидят около десятка людей. кажется, никому не мешает ни слишком громкая музыка, ни случайные касания чужих тел, пробивающихся к бару с целью забрать свои напитки. душный воздух липкими пальцами забирается под воротник только что вошедшего мужчины, цепко затягивает внутрь, кружа вокруг ароматами сиропов, полупьяных босых танцев и расслабленных улыбок. из-под растрепанных темно-синих прядей волос бармен смотрит приветливо, пусть и взгляд уставший. невесомой нитью проходится с ног до головы, затем кивком указывает на пустующий стул в дальнем углу барной стойки. две наспех сплетенные косички при этом забавно подпрыгивают, словно в такт музыке. мужчина следует совету и, тысячи раз про себя чертыхнувшись, протискивается сквозь толпу, задевая абсолютно каждого на своем пути. для этого места это в порядке вещей. черная водолазка вмиг становится тесной и неуютной. слишком жарко, слишком давит на черепную коробку атмосфера всеобщего мимолетного веселья, которое закончится ближе к утру. аль-Хайтам брезгливо проводит пальцами по деревянной поверхности, но, не заметив там ничего подозрительно грязного, опирается на руку, перебирая пепельный беспорядок на голове. отодвигается на стуле слишком резко, чтобы громким фейерверком звуков услышать за спиной чей-то гнев. — какого черта, скажи мне, пожалуйста? — парень смотрит вызывающе яростно, пока его яркий пиджак вбирает остатки темной жидкости с бокала. «и кто вообще в трезвом уме носит красные пиджаки?» мысленно удивляется аль-Хайтам, а потом осознает, что ум перед ним уже далеко не трезвый. — простите, я возьму Вам выпить взамен на то, что пролилось, — монотонно и без капли сожаления произносит, не замечая, как блондин в вырви-глаз-одежде уже втискивается между ним и рядом сидящим парнем, слегка толкая его. — конечно возьмешь, — будто возмущается, любопытно рассматривая виновника торжества, у которого явно недосып и передозировка работой течет по венам, — надеюсь, ты заметил, что я предпочитаю пить здесь. аль-Хайтам бросает удивленный взгляд на рядом сидящего, который носком туфли, кажется, пытается проделать дыру в ножке барного стула, и жестом подзывает бармена. тот утвердительно кивает на просьбу мужчины, удаляется буквально на минуту, а затем ставит перед мужчинами два темных пива. — меня, кстати, Кавех зовут, — довольно, как кот, который вот-вот замурчит, произносит блондин, поправляя алые заколки; переплетает пальцы, цепляя острые грани бокала, но не отпивает — ждет собеседника. — аль-Хайтам, — коротко бросает, — пей, или нужно особое приглашение? Кавех закатывает глаза, слегка сползает со стула и с аристократично-расслабленным видом подносит напиток к губам. а затем выражение его лица сменяется. — это что за помои? такое даже самый рьяный алкоголик пить не станет, — кривится и оставляет в сторону; вытирает губы тыльной стороной ладони, — ты меня отравить решил? — ты пил темное пиво — я его и заказал, — аль-Хайтаму иглами впивается под кожу здешняя атмосфера, и компания собеседника лимонной кислотой в теплой воде ощущается. — я пил стаут! — восклицает, — сливочный стаут, сладкий, объемный. а это вода из лужи. ученый хмурится. меньше всего в жизни его волнуют только тысячи видов разного пива, в котором он и подавно не хочет разбираться. Кавех упрямо цокает, отбивает чечетку пальцами о барную стойку, а затем расслабляется, умерив свой пыл. — это значит, что нужно научить тебя пить, — будто мысли читает, а затем вновь хитрая ухмылка затмевает всех вокруг. аль-Хайтам закатывает рукава водолазки, готовясь парировать, но сдается, когда взглядом обжигается о ярко-красные огни глаз напротив. и, почему-то, внутри печет. блондин принимает молчание за согласие. — и какая разница? — без энтузиазма рассматривая около десятка бокалов перед собой, спрашивает. атмосфера больше не кажется слишком удручающей хотя бы потому, что есть на что отвлекаться. — ну смотри, — начинает Кавех, цепляя один из бокалов, и будто изнутри начинает светиться, — это, по твоим словам, просто темное пиво. надпей немного и скажи мне, что ты чувствуешь. аль-Хайтам слушается. делает несколько глотков, но кроме того, что это просто пиво, не замечает ничего. кроме слегка заметной горчинки. пиво плавно переливается в бокале, подобно морскому бризу оставляя на натертом стекле следы пенки. цвет горького шоколада не добавляет каких либо догадок к тому, что же этого за пиво, поэтому мужчина тяжело вздыхает, прежде чем поставить бокал перед собой. — чувствую, что хочу домой, — отвечает честно /или не совсем, но не привык думать о других, когда того не хочется/. собеседник заливается хохотом. — это тот же стаут, о котором я тебе говорил, — послевкусие еще одного глотка нежно переливается на языке, — при приготовлении в него добавляют лактозу, которая добавляет ему сладость, а смесь разного солода добавляет ему кофейно-шоколадные нотки с неким намеком на горчинку. лично я чувствую еще немного жженой карамели во вкусе. идеальный напиток, как для человека, который вечно с головой в работе, но пытается отвлекаться, чтобы не сойти с ума. какое-то чутье внутри аль-Хайтама подсказывает, что внушительная часть времени была уделена не той науке. бросает украдкой любопытный взгляд на собеседника, завернутый воротник белоснежной рубашки которого нежно щекочет бледную кожу шеи. тот не обращает внимания и время от времени пересчитывает пальцами заколки на туго заплетенном хвостике. переводит взгляд на бармена, натянутость улыбки которого ни разу не смущает гостей, что пришли в очередной раз поговорить об обыденных вещах, будто только тут с их рассказами и ждали. решается. вновь касается холода стекла, аккуратно, чтобы не коснуться жидкости, опускает нос — вдыхает; пытается уловить тот восторг, что буквально сыпется искрами от бокала Кавеха, но вновь чувствует лишь горечь. касается губами медленно, нежно, и в этот раз уже подмечает для себя не приторную сладость и крепость кофейных зерен. — не так ярко, как ты описывал, но получается, — подобие улыбки слишком чуждо вечно серьезному аль-Хайтаму, но блондин не обижается. — со временем поймешь, — выхватывает из рук напротив сидящего напиток, сразу же заменяя другим — светлым, пахнущем пшеницей и кислинкой щекочущей нос, — выпей воды перед тем, как пробовать следующее, нужно очистить рецепторы. аль-Хайтам раз за разом подчиняется — сначала нехотя, будто из-за чувства вины и моральной тяжести после тяжелых рабочих дней, когда проще согласиться, нежели спорить, а затем охотнее. подмечая для себя новые вкусы (пусть лишь после слов Кавеха удается распознать что либо), он начинает понимать, что всю свою жизнь пил какое-то неправильное пиво, которое блондин с презрением называет «помои», «дождевая вода» и «пойло для свиней». мужчина слегка сомневается, что животные по достоинству оценят такой напиток, но внутри начинает ухмыляться таким метафорам. спустя несколько проб, после которых ароматы ванили не слишком превосходят легкие ноты ячменного солода, атмосфера становится тягуче-приятной. людей вокруг не становится меньше, но аль-Хайтам в своем воображении прикрывает их туманной пеленой, концентрируясь лишь на собеседнике и громких разговорах ни о чем и обо всем. — ты работаешь с алкоголем? — спрашивает, на что блондин лишь нос воротит и норовит рассмеяться, залпом выпивая стакан воды. — я люблю алкоголь, — его прическа уже порядком растрепалась, а в глазах затуманенные алкоголем блики пляшут, от чего он становится слишком схож на большого домашнего кота, — а работаю архитектором. — ну уж не думал, что архитекторы столько пьют, — аль-Хайтам смотрит на пустую посуду, удивляясь, как он еще не падает от такого количества алкоголя с непривычки. мужчина вообще не пьет столько за раз, чтобы в мгновение ока заделаться в дегустаторы. — ну уж не думал, что ученые абсолютно ничего не знают о том, что пьют, — ухмыляется Кавех. — кстати, у меня совсем не осталось денег, можешь занять, чтобы расплатиться? — взгляд вмиг становится щенячьим, упрашивающим, и аль-Хайтам не может отказать. точнее, отказать не может алкоголь в его крови, который на утро даст о себе знать неприятной болью в голове и полупустым бумажником. — тогда разреши себя провести до дома, хотя бы, — к неожиданности для себя произносит, и музыка вмиг будто тише становится. Кавех смущается, впервые за вечер отводит взгляд. салфетка в пальцах не выдерживает натиска и рвется, оставляя в воздухе еле виднеющиеся пылинки бумаги, оседающие на темное дерево. — у меня сейчас нет дома, — неохотно произносит, — я думал попроситься переночевать в кладовке. этот бармен добрый — всегда пускает. ученому от чего-то становится неловко. молчание натянутой струной режет пропитанный алкоголем воздух, и мужчина не выдерживает, желая поскорее выйти на улицу. — так и быть, можешь у меня остаться сегодня, — вздыхает. собеседник неуверенно поднимает голову, а во взгляде полымя надежды разгорается. и аль-Хайтам подобно мартовскому снегу тает. время близится к рассвету. они бредут по гладко выложенной брусчатке; мелкие камушки разлетаются во все стороны от шарканья ног. прохлада отрезвляет, но недостаточно, дабы смущение накрыло плечи колючим пледом. благо, дорога к дому не оказывается далекой, чтобы тратить силы на попытки связать несколько слов в сносные предложения для продолжения ночных диалогов. — сначала выпивкой угощаешь, потом домой зовешь, — хохочет Кавех, — завтрак в постель будет, или ты недостаточно джентельмен для такого? ключи почти вылетают из ослабленной хватки аль-Хайтама, но цепляет их в последнюю секунду. открывает входную дверь, галантно кланяясь, пропуская гостя вперед. — если ты еще раз расскажешь мне об алкоголе, то так уж и быть — приготовлю, — и впервые за весь вечер улыбается. искренне, спокойно и непринужденно. дверь с громким стуком захлопывается, оставляя тихую улицу на растерзание уже проснувшимся утренним птицам.