Зависимость

День стих за плечами, печали иголки

Втыкаются в душу. Оставленный клоун…

Но всё чем он дышит it's: «The show must go on!»

Что предвещает воскресный день? День наедине со своими мыслями, которые неимоверно угнетают, возвращают в серую реальность: оставляют совершенно одну, в окружении тягостных дум. Мысли, от которых хочется лезть на стену, а лучше — бежать, быстро и по прямой. В обществе, в окружении людей, не имеет значения — друзей или знакомых, лишь бы не в одиночестве, — легче. Да. Легче бежать: от себя, от действительности, бежать, потому что привыкла. Легче надеть маску клоуна, глубоко утопив то, что терзает сознание в момент чистоты. Таких называют душой компании, они всегда находятся в центре внимания, у них приподнятое настроение вне зависимости от времени суток и даты на календаре. И, похоже, ничто не сможет усмирить этот поток шуток и острот. Но, к сожалению, примерив однажды клоунскую маску, «шут» делает ее главным атрибутом своего образа. Это становится стратегией поведения, которая, как кажется, спасает от себя. В «изоляции» невыносимо слышать, думать, жить: все сводится к одному. Отвращение, разочарование, жалость. И ломка. Чёртова ломка, застявляющая вновь поддаться зависимости. До невозможности слабая Виолетта! «Как же выбраться?» — буквально слышит крик души, но тело, оно слабо, и уже давно надломлено. Смирение приходит на смену ненависти. Нет. Не выбраться с бездны самой. Тело же ловит очередной приход, кажется, уже пятидневного марафона, и мозг работает бессознательно из последних сил. Употребление, оно убивает. Как-то изнутри… И незаметно. «Неужели после смерти ничего нет? Семь миллиардов голосов, а моего? А моего уже не будет, да. Но я лично не верю в это, по крайней мере Не хочу верить в это, мне так проще!» Мылышенко Виолетта Игоревна, девятнадцать лет. Студентка второго курса Санкт-Петербургского государственного университета. Переехала в северную столицу около пяти лет назад: некоторое время сама до конца не понимала, при каких обстоятельствах это произошло, или же — не желала. Мать. Человек, который всю жизнь избивал дочь. Девушка давно бы отпустила, но обида засела глубоко внутри — чем она заслужила такое отношение к себе? Не забыть, как зубы выбивала расчёской, пальцы ломала, волосы выдирала… Что Виолетта могла сделать? Она была ребёнком: совершенно беззащитным, до бескрайности любящим маму, несмотря на жестокие, действия, не заслуживающие ни грамма оправдания. Переломный момент случился, очевидно, в седьмом классе. Виолетта, вернувшись со школы, делала уроки в комнате. На привычных перепалках с матерью внимания не заостряла. Но в один момент из ванной послышалось странное хрипение, словно человек захлебнулся и пытается прочистить горло, чтобы вдохнуть. Маленькая девочка побежала к двери, но та была заперта. «Мама, мама, открой мне!» — как в бреду кричала дочь, колотя со всей силы. Обессилив после нескольких часов стараний, она скатила по стене и поджала ноги, пытаясь привести дыхание в норму. Маму слышно не было. Только тишина. И непомерное чувство вины, потому что она не смогла. Не смогла спасти мать. Последующие дни проходили, словно в тумане. Так же нечетко, серо, безразлично. В квартире почему-то постоянно были люди с органов опеки и незнакомый мужчина. Отец. Позже узнала девушка. До этого «события» она ни разу не видела его, не знала, кто он. Было множество вопросов. Почему же бросил? Почему не захотел общаться? Было все равно? Знал ли, что у него есть дочь? Но это было раньше. Давно, когда маленькая девочка мечтала о папе, потому что в детском саду видела, как друзья радуются, когда их забирает отец. Когда мама била, и некому было защитить. Когда хотелось тепла и любви. Но сейчас — нет. Спасать нужно было раньше. Отдельные воспоминания действительно выгорают, как чернила на солнце, тяжёлые, кажется, мозг стирает, оставляя хорошее. В памяти лишь скомканый переезд в Петербург, ведь здесь отцу было удобнее следить за ненужным обузом, которое ему повесили органы. Школа, где пришлось собирать новую личность по крупицам: беззаботную, счастливую, самоуверенную. Съёмная квартира, в которой девушка жила самостоятельно: пришлось стать взрослой слишком рано, едва ли исполнилось пятнадцать. В огромном городе. Одна. Никому не нужная.

***

Некоторое время девушка пыталась склеить обломки внутри, стать опорой для себя. Но было тяжело. Очень. Настолько, что появились друзья. Взрослые, знающие. Дали возможность выплакаться, укрыться от проблем. Они были авторитетом. А наивный подросток доверилась, привязалась, стала зависимой. Дурочка. Виолетта бежала от себя старой, маленькой, трусливой. Волосы коротко подстригла, блондинкой стала. Набила первую татуировку, ещё одну, третью… Каждый раз, когда становилось больно, всплывало душераздирающее прошлое, она оставляла новый чернильный шрам на теле. И, не сказать, что стало легче. Нет. Но как Майли Сайрус она чувствовала себя нужной, не потерянной что-ли — выделялась, интересовала, бросалась в глаза. Спустя время пустилась во все тяжкие. Началось все с невинного распития алкоголя с упокаивающей мыслью «устала, всего лишь немного отвлекусь». Но чем чаще спиртное попадало внутрь, тем больше хотелось оставаться там: подальше от реальности, в состоянии, когда ничего не волнует. Друзья начали снабжать легкими наркотиками. В конечном итоге, когда экстази со спиртным не давали желаемого эффекта, пришлось пойти на крайние меры. Не стоит перечислять способы, но воровство было самым безобидным. К своим семнадцати Виолетта буквально убила себя. Не могла находится в трезвом сознании, каждый раз погружаясь все дальше. Глубже. На дно. Она лежит на узком диване в своей квартире, пропахшей дешевыми сигаретами и алкоголем. Не может идти. Ничего не хочет, кроме одного: ей нужна доза. Лежит на диване. Напротив — иллюминатор телевизора. Суетливо скользит разражающая реклама. Тошнит. И она ползет до ванной. На ватных ногах закидывает голову. Скелет, оставшийся от истлевшего тела, пульсирует и давит из пустого желудка даже не рвоту. Давится и плачет. Бьёт себя по лицу, пытаясь хоть немного привести в чувство. Волосы слиплись на лбу и холодные капли пота стекают по вискам. Она очень слаба, нет сил даже на то, чтобы отодвинуть кресло. Хотя Виолетта знает, что под ним ничего не найдет. Она уже не однажды шарилась там в прошлый, в позапрошлый, в поза-позапрошлый раз… Холодно, она тянет на себя одеяло. Холодно, холодно… Начинает потрясывать. Поджимает колени к подбородку. Шерстяные носки на ногах нисколько не греют. «Мне надо просто прийти в себя: почувствовать свои руки, ноги, высохнуть от этого ледяного, липкого пота, навести резкость на глаза, увидеть цвет дня и вдохнуть запах ночи». Закрывает глаза и начинает чувствовать. Дрожь растворяется в дымке спокойствия. Наливаются и тяжелеют ноги. Тишина окутывает тело. Виолетта медленно отваливается на спинку кресла. Покой. Тепло. Уже хорошо. Дураку понятно — передоз. Быть может, несколько дней без сознания на том же диване. Мучительная ломка. В рубашке родилась. Связи со всеми «друзьями», барыгами, провакаторами обрываются. Дошло. Но оборвать зависимость куда сложнее… *** Вечер. Жива. Девушка возвращается в более или менее трезвое сознание, начиная ощущать легкую ломоту в теле, уже вошедшую в привычку, и собирается выйти на улицу, чтобы «вдохнуть запах ночи», который однажды, в самом деле, почти потеряла. На часах первые минуты десятого. Спокойно и безлюдно. Завтра точно будет лучше, чем вчера. Она пойдёт в универ, радует, что теперь есть Индиго. Девушка тянется за пачкой. Не торопясь, затягивается и так же медленно выдыхает дым, осознавая, что этот день мог быть смертельным. «Каждый отход напоминает о тех днях, которые грозились быть последними. Прошло практически два года, но картина отражается все так же ярко». Невыносимо.