Зависимость

И право нет есть тебя спасать.

— Серьезно, после всего, что между нами было, постелишь мне на диване? — Трагически обижаясь и кидая подушку на пол, спрашивает Кира. — А кому сейчас легко, Маинький? — Немного усталым тоном интересуется шатенка, пожимая плечами, и падает на кровать, замучившись заправлять непомерное одеяло. Как-никак свежий воздух и вправду забирает все силы. — Моя кровать уж точно не вместит нас обеих. — И виновато указывает на односпальное место напротив дивана. Еще раз детально взвесив все за и против — Медведева соглашается, все же лучше, чем на полу. И закончив с устраиванием ночлега, они отправляются на кухню, чтобы облопаться борща, который на «незапланируемых каникулах» приготовила Виолетта, вспоминая свои наработки будучи поваром. Дело идет к пяти часам вечера. За окном сумерки: еще не ночь, но уже и не день. Тишина и спокойствие окутывает Петербург серыми вечерними красками. Солнце уже скрылось за горизонтом многоэтажек спального района, а ему на смену появляется одинокая луна, пробивающаяся сквозь густые тучи мрачного города. — Очень вкусно… Ты где научилась так готовить? Мне кажется, я ничего вкуснее не ела. — Спрашивает Медведева, положив последнюю ложку горячего в рот, к слову, это уже вторая тарелка. — Да ладно, — Шатенка застенчиво опускает голову, улыбаясь, — работала поварешкой около года. — Она смотрит на часы, вставая из-за стола и старательно пряча за поспешностью движений охватившее смущение. Убирает посуду в раковину и наливает себе чай, а Кире — что-то похожее на кофе, честно говоря. — Мы в расчете. — Проговоривает Малышенко, наблюдая за тем, как Медведева кривит лицо, делая первый глоток. Да, кофе в доме Виолетты постольку-поскольку. — Твой чай тоже был ужасен. — Обвиняет, чуть ли не выплевывая содержимое кружки от смеха. — Работаешь завтра? — Отодвигает недопитый напиток от себя, вставая и уходя в сторону выхода. — К сожалению. — Грустно отвечает, прослеживая глазами за Медведевой. — Могу? — Указывает на приоткрытую форточку, держа в руке пачку и зажигалку. — Ага. — Положительно кидает и принимает предложение «покурить». Уже поздним вечером Кира создает проблему и для себя, и для Виолетты, забыв про грязную одежду, которая пережила их ночные похождения в лесу. Задача оказывается не из простых, ведь Медведева явно крупнее, более того — выше на пол головы. Еле как они находят широкие джинсы, которые наконец приходятся в размер, с толстовкой выходит легче. Малышенко действительно любит объемные вещи, от части потому что в них не выглядит столь болезненно худой. Перед сном Кира отнимает у шатенки телефон, на что та недольно бурчит, наваливаясь на блондинку, которая сидит на диване. Тянется за рукой, перевешивая и заставляя упасть Медведеву на спину, и сама отказывается сверху. Малышенко теряется, вдруг снова увидев настолько близко глаза — темные и ясные, застывшие в прямом взгляде живым ожиданием. — Осторожней, Кисуль. — Извини, я случайно. Спать ложаться молча, конечно же, не забывая поставить будильник, как-никак со здоровым режимом сна обе не дружат. Тихо дышат в унисон, отворачиваясь каждый к своей стене. Почему же человек становится абьюзером? Все потому что в ее голове столько страха и тревоги, которые на самом деле появились, когда она сама была жертвой, той маленькой одинокой девочкой: доверчивой, покорной и молчаливой. Абьюз стал единственным верным решением. Решением неосознанным. Роль, из которой просто кричит маленький, уставший бояться, ребенок. Ребенок, который почувствовал свою злость и страх ему подобных, и принял эту позицию, как исключительно возможную для жизни. Детский травматический опыт, который и привел Киру сюда, постоянно напоминающий о себе болью. Болью, которую человек старается прятать даже от самого себя. И которая при каждой новой встрече с жертвой, начинает словно гореть красным флагом. Она становится настолько непереносимой, что внутреннему тирану не остается ничего другого, как либо наказать «жертву», либо начать «спасать». Спасать, на самом деле, это все про саму Медведеву, про ее внутреннюю жертву. Это ее она хочет спасти. Абьюзер словно видит в другом себя самого. Не всего себя, но те свои части личности, от которых очень хочет избавиться и которые просто ненавидит. «Ты похожа на вид, который мне нужно убить, моё сердце болит…» Кира хотела как лучше, когда снова и снова «убивала» человека, состоящего с ней в отношениях. Ведь она, на самом деле, хотела, чтобы жертва уже наконец перестала быть таковой и перестала показывать ей свою и ее собственную боль. Вот, собственно, и роль спасателя. «Я спасу тебя, ты перестанешь быть жертвой…». «И мой звук разойдётся по тебе. Собери сердца этих людей, но себя собрать будет сложней». Все, что творится в сознании человек выносит в отношения с людьми. И пока в психике много боли, будет много и неконтролируемой злости. И желания кого-то спасать, особенно без просьбы человека об этом. Роль спасателя имеет ключевое значение, потому что изначальный интерес спасателя — это избежать собственные проблемы и боль, это возможность почувствовать и проявить свою значимость и ценность, замаскировав под эмпатию и заботу. Но, на самом деле, ничем из перечисленного не является. «Поверь, у нас все хорошо! Под ногтями иголки — забей, ну и что? Наложи пару швов на свои запястья: ты знаешь, бывало и хуже. Петелька на шее совсем разболталась, давай-ка, потуже!».

***

— Выключи этот будильник нахуй! — Раздраженно протягивает Виолетта, просыпаясь от режущей слух мелодии, и переворачивается на живот, накрывая голову подушкой, лишь бы унять звон в ушах. Вновь проваливается в сон. — Давай просыпайся, — Кира выходит из душа и заходит в спальню, вытирая полотенцем светлые волосы. Голос немного хрипит, отдавая легкой болью в горле. Да уж, посмотрела на звёздное небо. Подходит к кровати и стягивает одеяло, заставляя шатенку разлепить сонные глаза и зло бросить подушку в блондинку, — идем пить твой отвратный кофе. День проходит смазанно: в подготовке к грядущей смене, мимолетных разговорах, негодованиях насчет сбитого режима и Петербургской осени. — Я в личные водители не нанималась, Кисуль. — Ставит шатенку перед фактом, когда та собирается сесть на переднее сиденье. — Как отрабатывать будешь? — Телом. — Быстро сообразив выдает, на что Медведева лишь ухмыляется, вынуждая Виолетту рассмеяться на всю улицу, собирая недовольные взгляды незнакомцев. — Идет. На часах около половины четвертого вечера и они с горем пополам доезжают до пункта назначения. Массивные двери открываются с легким скрипом, приветствуя зашедших на работу девушек. Шатенка залетает в здание, все еще недовольствуясь приходящим холодом: — Да я рук своих не чувствую, Кира, о каком тепле речь? — Виолетта продолжает спор и усердно дует на свои ладошки в попытках согреться. — Об обычном тепле, это даже не зима, ты слишком драматизируешь! На улице плюс два, неженка. — Блондинку подобные заявления от коллеги только смешат, но свою линию она гнет до последнего, очень уж ей нравится наблюдать за раздраженной особой. — Я надеюсь, ты пошутила. В прочем, за язык, точнее за языки, — поправляет, — тебя никто не тянул. Кто неженка? Да я в свои шестнадцать… — Совсем неунимаемая Виолетта вновь находит тему для рассказа, длинною, кажется, в вечность. Но собеседница на таких историях внимание не заостряет, ведь за время сожительства привыкла к монологам шатенки, и по тому, пропуская мимо ушей ненужную информацию, она натягивает форму, свою одежду убирая в шкафчик. — Это, конечно, очень интересно, но, кажется, тебя ждут. — Саркастически обрывает Кира. Практически выпинывает Малышенко в зал, берет ее за плечи, указазывая верный путь, и слегка толкает в спину, направляя в «свободное плавание». На такое действие шатенка только строит гримасы, показывает язык и убегает к столикам, виляя изящными бедрами. Смена тянется мучительно долго, количество гостей только набирает обороты. Кому-то действительно не хватило выходных, или почему в вечер понедельника так много посетителей? Люди, по всей видимости, уставшие от активного отдыха, перебираются в бары, чтобы расслабиться и культурно выпить, а может, напиться до состояния, в котором имени своего вспомнить не удастся. Впрочем, у всех свои цели, и никто не в праве осуждать. Уставшая то ли бегать от столика к столику, принимая бесчисленные заказы, то ли от социума, все-таки запара длится уже более часа, Виолетта плавно плетется к барной стойке. Усаживается, елозя по стулу, и расстекается по поверхности, укладывая голову на руки. — Я больше не могу. — Бурчит, не поднимая глаз на Киру. — Налей мне водки. Грамм пятьдесят. Нет, лучше — сто. — Совсем завыть готова, а виной всему — недосып, тягучая усталость, навязчивые мысли и первые позывы ломки, которые так не вовремя путаются в голове. — Это что же, на завтра минус пять передают, согреться перед морозом хочешь? — Кира отшучивается, протирая очередной стакан и пристально смотрит на Виолетту, всерьез не воспринимая ее слов. — Вот это ты сука, Маинький! — шатенка, неожидавшая такой издёвки, замахивается потрепанным блокнотиком и отпускает его в сторону Медведевой. В яблочко! Книжеца прилетает прямо в лоб блондинке. Та удивленно кидает взгляд в сторону официантки, поднимает руки в жесте, мол «сдаюсь», и протягивает вещь обратно, когда подмечает гостя, идущего к ним. Медведева просит подменить ее за барной стойкой одну из коллег, говоря, что умрет ждать полтора часа до конца смены, не покурив. Конечно, не до летального, но до «сумасшествия». Получив положительное кивание, блондинка незаметно от администрации проскакивает в подсобку и подходит к своему шкафчику. Долго роясь в карманах пуховика, делает вывод, что зажигалки нет. Ну конечно. Ведь сегодня утром она оставила ее на прихожей Виолетты. Недовольная возвращается в зал, глазами выслеживая шатенку, и окликает Мылышенко, которая находится в другой стороне. Жестами Кира объясняет свою просьбу, чиркая воздух пальцами и смеясь с лица коллеги, не понимающей какое-то время, что от нее хотят. Кое-как Медведева справляется. Виолетта показывает на кофту, которую накинула поверх униформы. Почему осенью настолько поздно включают отопление, заставляя пользоваться обогревателями, которые совсем не спасают от холода, а весной — наоборот, батареи невыносимо огнянные, хотя на улице уже плюс десять? Девушка показывает, очевидно, на внутренний карман, одновременно указывая на дверь подсобки. Куртка, догадывается Кира, благодарит, посылая воздушный поцелуй, который темноволосая весело ловит. Понимая, что если не поторопиться, будет вынуждена объясняться, где пропадала четверть часа, она быстро заходит в «помещение для работников бара». Достает куртку, растегивая, и протягивает руку во внутренний карман, нащупывая зажигалку. Достает, одной ногой уже направляясь в сторону запасного выхода, но замечает, как что-то на пол падает. Ебать. Несколько секунд проходят в немом ступоре и в попытках неприятия факта. Но ничего другого здесь быть не может. К сожалению, Кира, долгое время употреблявщая в прошлом, в одночасье осознает, перед ней — наркота. Блондинка медленно присаживается на скамейку, поднимая гриппер и незаметно засовывая в карман джинс. В голове всплавают вспышки непонятной агрессии, спешки Виолетты, ее испуганный взгляд и резкие смены настроения. Пазл складывается в единое целое. И нет, здесь нет сомнений. — Виолетт? — Кира с невозмутимым лицом возвращается за бар, и, уже делая новый заказ, зовет шатенку. «Oh and she knows, she knows, I know, she knows…»