положи руку в пасть химере

Он целует разбитое лицо Стива. Билли проводит большим пальцем ему по подбородку и целует в губы, словно пытаясь смыть следы своего кулака, стереть, заменить, повторить. Билли целует его разбитое лицо, стирает кровь с брови, которая заливает глаз, и смотрит так, словно нет никаких проблем. Стив улыбается.

***

Когда Стив приходит на подпольные бои, ему впервые в жизни по-настоящему страшно. Вокруг трясущаяся в экстазе толпа, словно кто-то нелепо скопировал ритуальные танцы первых племен. Волны крика расходятся от центра, от импровизированного ринга, словно кто-то бросил монетку в лужицу. Вокруг вода, потому что все потеют. Все сырые. Его ноги фантомно оскальзываются. Но пол сухой. Ему просто нужны были деньги, потому что он поссорился со своим чокнутым папашей. Ему нужны деньги, потому что он должен покупать еду, он должен оплачивать абонемент в библиотеки, ему нужны деньги, потому что Стив от них отказался. Ему нужны деньги как акт выпендрежа перед отцом. Он мог промолчать и дальше довольствоваться своей милой камерной историей жизни, но Стив был пьян, когда отец позвонил ему. Стив был пьян, он был зол, он был одинок. Нэнси ушла. Ему нужны деньги — не очень срочно, он может растягивать накопленные еще месяца два без утери качества жизни. Если с потерей качества жизни, с потерей стаканчика пластикового кофе каждое утро перед учебой, если с потерей бессмысленных покупок по выходным, которые заполняют ему дырку внутри грудины, если без этого… Возможно, у него есть полгода. Но они поссорились с отцом вчера, а уже сегодня Стив здесь. Так что про деньги он сам себе накрутил. Стив просто все еще был зол. На входе стоял металлист, завернутый в увешанный стертыми значками и самодельными нашивками жилет. Он сказал: привет. Он сказал: вход свободный, а за выход платишь. И улыбнулся. Стив ничего не понял. Голова болит, виски выламывает боль. — Да я тебя подъебываю. Двадцатка и добро пожаловать, красавчик. Он кривляется, он ухмыляется, когда Стив тянет ему смятые купюры. Эдди — вот как его зовут — шутливо кланяется и тянет засов на двери. Он щелкает громко, падает с хрипом и стоном, встает в паз. Стив следит за засовом, слыша приглушенный звук толпы. Стив думает, что не знает, зачем он здесь. Стив думает. Иногда Стив думает. Иногда нет. Сейчас он расхлебывает последствия того, что обычно он не думает. Толпа густая и жаркая, частокол кулаков стучит по воздуху, они скандируют что-то стройными голосами. В середине, на пятачке, чистом от чужих лакированных ботинок и аккуратных конверсов, один парень молотит другого по лицу. Огромный мужик в углу стоит, педантично держась за свой блокнотик и ведет счет. Он придерживает между ног огромную прозрачную тару с деньгами. Стив видит на дне железные кругляшки центов. Зеленые равнины однодолларовых. Леса двадцаток. Ни одной крупной купюры. Стив весьма смутно представлял систему выплат. Он вытер испарину на лбу и уставился на ринг. Светловолосый молодой парень бил кого-то по лицу. Видно было лишь месиво из черных смоляных волос и липкой крови. Звонкие чвакающие шлепки ударов кулаком били Стиву по ушам и он сдержался от порыва по-детски заткнуть уши руками. Мужики рядом и без того косились на него неодобрительно. Они морщили носы, разбитые и целые, прямые и горбатые, курносые и крючковатые — потому что чуяли, чем Стив пахнет. Слабостью и детством. Молоком и матерью. Таким, как он, места тут нет. Потому что у Стива было хорошее детство и если он только перестанет выебываться, то будет и хорошее будущее. Им противно от его чистой рубашки-поло, поглаженной с утра. Им противно, потому что у него нет ни единого шрама и мозоли. Его пихают в плечо, а Стив бежит-бежит-бежит, в туалет, в затхлую каморку позади мужчины с блокнотом. Там все засрано, лужицы кровавой мочи на полу, следы от ботинок на стенах, пятнышко рвоты на ободке. Стены расписаны маркером и краской, сплошные полотна текста. «Меня зовут Марк», «этот уебок еще поплатится», «Его имя Роберт Полсон», «однажды эта война закончится» — читает Стив и его рвет в ржавую раковину. За стенкой толпа взрывается криком, визгом и топотом. Сквозь шумящую в ушах кровь Стив слышит, как они радуются чему-то, все вместе и разом, как какая-то извращённая секта, практикующая совместное проживание эмоции. Но здесь это не искусственно, здесь все — настоящее. Казалось, что даже проигравшие бабки радуются чужой победе. В туалет влетает тот парень со светлыми волосами, что превратил лицо соперника в пропущенную через мясорубку кашицу. Стив утирает рот рукавом и отходит к стене. Он упирается спиной в «скорее бы сдохнуть», выведенную фиолетовой ручкой. Этот чувак выглядит ужасно. Дико. Отвратительно. Только издалека казалось, что победа дается ему легко. Из разбитой губы сочится на грудь кровавая нить слюны, бутоны темных гематом рассыпаются по торсу, будто вырезанному из дерева. Его светло-русый маллет растрепался и резинка черного цвета сиротливо свисает с локона, в любой момент готовая сорваться вниз. Глаза пустые такие, в них нет ничего. Даже не злость — тоска. Его шатает, босые ноги покрыты корочкой запекшейся крови. Где-то в углу валяется красная слюнявая капа. Несколько ногтей оторвано наполовину; желудок Стива вновь скручивает, а к горлу подступает кислый желудочный сок. — Съеби, — парень хрипит, хватаясь за стену напротив себя. То есть за ту, которая была за спиной Стива. Он упирается руками, дрожащими руками, а его кровавая слюна течет Стиву прямо на выглаженную ткань футболки. Она капает, а потом его тошнит кровью и черной слизью, а потом желудочным соком. Стив молча стоит, зажмурившись. Он чувствует, как едкая блевотина стекает по нему, горячая, как кипяток. Незнакомец наконец-то отодвигается и заваливается назад. Он упал бы, вышиб бы спиной хлипкую дверцу туалета, а потом получил бы последнее в жизни сотрясение от поцелуя бетона в белобрысый затылок. Стив хватает его за руку скользкой красной рукой и держит. Ногой пинает крышку на ободок, чтобы можно было сесть, а потом толкает парня на унитаз. Он едва не падает с толчка, держится за голову синими переломанными пальцами. Стив блюет в раковину снова, скользит по лужам бордовой рвоты, плачет. Он плачет. — Бил-ли, — шипит-шепчет парень на унитазе, а Стив задергивает мелко дрожащими пальцами задвижку на двери. — Стив. — Неприятно. Его голос выходит клочками рваной плоти, которая затерялась где-то по дороге из легких. Он извергает из себя внутренности прямо на пол, и скоро они утонут в испражнениях, если Билли не заткнет кран в своем бездонном желудке. — Мне тоже.

***

Иногда Стив не думает. Ладно, большую часть времени. Он не думает, пока стоит в очереди на концерт группы, которую не любит — просто потому что, не хочет быть один. Он не думает, пока пьет виски из горла. Выпендрежник — виски. Еще и в собственной квартирке на окраине, вместо комнаты в общежитии на четыре рыла, где его одногруппники давятся дешевым пивом. Он не думает, когда листает каталог Икеи и мурчит прилипчивую песенку себе под нос. Он не думает, когда складывает оригами, глядя «Магазин на диване» или еще что-то такое же отупляющее и сжигающее время. Стив не обременяет свою жизнь лишними мыслительными процессами — так проще. Не так страшно. Ровно до момента, пока не очнешься и не оглянешься назад: на все это проебанное время. Тогда тебя настигнет ужас, сравнимый лишь с агонией предсмертия. Но Стив умеет и с этим справляться: нужно просто нырять обратно, еще глубже, дальше, ниже. Купить, выпить, поесть, потрахаться, уйти глубже, к первобытному сознанию. Сложить еще десять корабликов. Из фоток с бывшей, из каталога Икеи, из купюр в конце концов. Собственно, кораблики Билли и напугали. Еще до того, как Билли открывает глаза, он понимает, что не дома. Нет ни той самой пружины, впивающейся привычно в левое полужопие, ни болючего диванного стыка, ни ямки под головой. Он часто просыпается в чужой постели, это почти рутина. Но сейчас все иначе. Мягкость матраса, окутывающего его избитое тело, сравнима лишь с ебаными райскими облачками. С пеленой морфия. Этот матрас его почти обезболивает, Билли был готов в этом поклясться. Под головой — ортопедическая подушка, поддерживающая его нещадно ноющую шею. Дома подушек никаких не водилось, он просто не видел в них смысла. Да и засыпал он всегда, как убитый, еще пока летел до дивана. Травмы головы — они такие. На нем — пуховое одеялко. Даже не просто одеялко. И не просто подушка и матрас. Тут было постельное белье. Щекой он чувствует гладкость атласных простыней и заходится кашлем. Кому это надо было ночью продать жопу, чтобы с утра проснуться так? Открыв глаза, он понимает, кому. Психопату ебаному. Билли видал много дерьма. Вспоротые кишки, развешанные на рождественской елке, вместо гирлянды: послание задолжавшему. Взрезанные вены его бывших пассий (по какой-то причине, все они были ебнутые). Билли видел, как могут руками разорвать челюсти наживую. Билли видел свою мертвую мать. Но пугается до тахикардии он шершавой бумажности, окружившей его, захватившей в кольцо. Диван стоял посреди комнаты — и этот фэншуй добивает его ощущение искаженной реальности. Билли приподнимается на своих синих локтях, чувствуя, как к горлу подступает истерика, и оглядывается. Кораблики-оригами были повсюду, насколько хватало глаз: из газеты, из картона, из журналов и даже фотографий. Они стояли на скромных полках, валялись ворохом под ногами, застилая собой полы, как нелепый ковер, покрывались пылью на телике и даже висели под потолком на ниточках. А Билли впервые в своей жизни орет от страха.

***

Стив просыпается от крика и бьется головой об раковину от неожиданности. По какой-то причине, уснул он в туалете. В руке судорожно зажат кусок заплеванной туалетной бумаги, от воротника несет рвотой. Он медленно, чтобы снова не удариться, шарит рукой в поисках опоры и поднимается, держась за ванну. Толкаясь руками от стен и хватаясь за дверные проемы, он в рекордно короткие полторы минуты добирается до источника крика. До собственной гостиной-спальни. И там завизжать хочется уже ему самому. Белобрысый Билли своим существованием в пределах его квартиры подтверждал то, о чем Стив боялся думать: вчерашний вечер был реальностью. Он правда ходил туда, где его могут с равным успехом как грохнуть свои же, так посадить за решетку копы, прилетевшие с облавой. Он правда отдал двадцатку улыбчивому кудрявому мужику на входе, правда смотрел на месиво на ринге, и на него правда сблевали кровью… Кинув быстрый взгляд вниз, он поджал губы от отвращения. Футболку он вчера забыл переодеть. — Че такое? — цедит Стив, схватившись за висок. — Ниче, — хрипит Билли в ответ. — Ты псих ебучий, вот че. Просто конченный. Что за бумажное море ты тут устроил? Знаешь как стремно просыпаться на диване посреди комнаты? Ты вообще адекватный? Хоть картинки посмотри в журнале, как должна выглядеть человеческая комната, потому что ты имитируешь жизнь нихуя не убедительно! Стива словно бьет током от «имитируешь жизнь», потому что его прошибает то осознание, которое он всегда пытается запить, заесть, задрочить и затрахать до талого. Первородный страх упущенного, существование живого трупа. Он отгоняет эти мысли, вцепившись до белых костяшек в дверной проем. — Кто бы говорил. Я хотя бы не тусуюсь на ринге, где меня избивают до кровавой рвоты. Билли смеряет его насмешливым взглядом и усмехается разбитыми губами. — Будешь.