маковое поле

      Честер сгибается пополам над университетским унитазом, разбивая колени о кафельную плитку на грязном полу и рукой упираясь в шаткую пластмассовую стенку кабинки; кажется, рядом кто-то есть, но кашель настолько сильный, что не дает возможности ни встать, ни позвать на помощь, ни, тем более, открыть глаз. В горле встает ком, а от боли уже хочется лезть на эти самые хлипкие стены, расписанные тупыми тэгами и увенчанные маленькой кривой надписью «Ф+Б» в уголке, косой и почти стершейся, но подсознательно всегда вызывавшей лишь одну мысль: а для него счастливого «Э+Ч» никогда не будет.       Будут только по непонятной причине тошнотворно пахнущие маки, нежные лепестки которых вновь и вновь покрываются пятнами крови, и туалеты, к которым он в последнее время прирос, потому что перестать кашлять хотя бы на пару часов — уже достижение. Будут горькие, мерзкие, противные сигареты, дым от которых отнюдь не разъедает ростки злосчастных цветов, а лишь на время глушит чувства и дает надежду на спасение, которого не будет, пока Эдгар жив, а Честер — безнадежно в него влюблен.       Пока будет Фэнг, счастливый, окрыленный взаимностью и Бастером, пока он будет снова и снова распахивать двери кабинок, в панике мечтая не увидеть за одной из них мертвого лучшего друга, лужу крови, разбитый кафель и красные лепестки самых ужасных цветов. Самых прекрасных цветов.       Однажды Честер спросил, какой любимый цветок у Фэнга. Подсолнух, веснушчатый и солнечный, как Бастер, позолоченный, как Фэнг, такой же бледно-желтый, как лепесток, случайно найденный у Эдгара в ванной комнате.       С новым приступом кашля легкие раздирает все больше, и на керамическом дне появляются одинокие закрученные бутоны — рваные, грязные, из румянцевого перешедшие в кроваво-красные и отталкивающие. Живот болит от постоянного кашля, но все это — сущие мелочи.       Мелькает мысль, что, может быть, у себя в квартире Эд точно также сидит, сгорбившись, и пытается избавиться от пут подсолнечника в своих легких и сердце. И становится в разы больнее от осознания, что обоим осталось совсем немного. И они ничего не могут с этим сделать.       — Чес! — раздается по ту сторону тонкой двери, и гулкий стук шагов раздается по небольшому, пропитанному ненавистью и отвращением, помещению. — Ты здесь?       Честер кашляет еще громче, мечтая спрятать гримасу боли на лице в своих руках, но лишь продолжает одной рукой упираться в стену, а другой — в керамический край.       — Честер? — Фэнг растерянно зовет и стучит по двери. — Открывай!       — Я… не… — кашель, — подожди немного… — и еще надрывные хрипы.       — Честер! — друг взволнованно тарабанит по серой панели, не в силах понять, как открыть ее со своей стороны, и бессвязно что-то тараторит. — Пожалуйста, Чес, открывай, я постараюсь помочь!       Честер задыхается, хватается рукой за горло, но, самую малость разогнувшись, тянется к щеколде и двигает ее вправо. Дверь с грохотом распахивается.       Фэнг влетает в кабинку, тотчас же падая на колени рядом с лучшим другом, одну руку укладывает ему на спину, а другой, изловчившись, гладит по волосам. Пятно крови прямо рядом с его бежевыми брюками заставляет в ужасе зажмуриться. Они оба уже столько раз повторяли эту картину.       — Ну же, родной, давай, — Фэнг перебирает мягкие розовые пряди, пока Честер опять складывается пополам и хрипит, — сейчас пройдет, сейчас, Чес, потерпи пару минут… — а в голосе не столько непреодолимая паника, бывшая поначалу, сколько горестная обреченность.       Сколько ему осталось? Недели две-три, может? Когда легкие наружу и выходят из них целые бутоны, а вместе с кровью, кажется, и жизнь? Вариантов немного. Остается медленно наблюдать, как умирает Честер от болезни, у которой нет ни лекарства, ни врачей, ни возможности излечиться.       — Вот так, ну же. — Фэнг непроизвольно всхлипывает, но моментально берет себя в руки. Нельзя показывать Чесу, как все плохо. — Я держу, давай, вставай.       — Т-ты, — хрипит Честер, поперхнувшись лепестками мака в изодранном горле, — блять, Фэнг, зачем ты пришел?       — Помочь! Я не мог оставить тебя одного!       Честер криво усмехается, тыльной стороной ладони вытирает рот, пачкая ее кровью, и, только неровно встав на ноги, скатывается по шаткой стене вниз, снова чувствуя под собой холодную плитку.       — Я-я скоро умру. — Он констатирует факт, от которого в горле ком встает у обоих. — Мне так кажется. Нет, то есть, я уверен, но…       — Честер! — отчаянная нота тревоги и недоверия в голосе друга с такой силой бьет по голове, что она начинает трещать по швам. — Ты выберешься, понял меня? — Чеса хватают за бледные щеки и ловят его беглый взгляд. — Я помогу. Пожалуйста. Еще ты не помирал из-за каких то там… маков.       — Из-за Эдгара, Фэнг. Все намного тупее.       Дверь кабинки рядом с грохотом распахивается. Из нее резко, но также со слабостью в каждом движении, выходит Эд. Словно удар под дых; и последний воздух уходит из легких.       — Ребят? — нервно проговаривает Эдгар, в руках прокручивая зажигалку.       Он же, блять, слышал, да?

***

      Честер выдыхает дым в распахнутое окно и нарушает единение ночи своим присутствием. Последние дни жизни нужно провести именно так — наедине с собой, своими мыслями, которые никогда больше не станут материальными, изодранным в клочья сердцем, счастливой улыбкой Фэнга, отпечатавшейся в памяти так же ярко, как и темные глаза Эдгара, и, конечно же, наедине с паническим ужасом. Он не хотел закончить так.       Не у себя в квартире со спящим за стеной Эдгаром, не с лепестками подсолнуха у раковины и попыткой разъясниться, доказать, что его чувства — нереальны, и Эдгар ни капли не виноват, что не любит лучшего друга. Что он сам в похожей ситуации, и полюбить кого-то специально — это, черт возьми, больно, мерзко, невозможно.       — Доставай еще одну, — тихо произносит кто-то рядом, и рука невольно тянется к пустой пачке сигарет, — я не смог уснуть.       — У меня кончились, — дрожащим голосом отвечает Честер, и на глаза снова наворачиваются слезы; вот он: как говорил Маяковский, «красивый, двадцатидвухлетний». С холодной уверенностью в любом движении и всплеске, но тревожной эмоцией глаз. С четкими целями в жизни, приятным, хриплым от больного горла, голосом, тихим, даже беззвучным, смехом и особой внимательностью сердца. Маяковский в его голове продолжает звучать, как заезженная пластинка. — И вот, громадный, горблюсь в окне, плавлю лбом стекло окошечное.       — Будет любовь или нет? — невзначай продолжает Эдгар, из чужих рук вынимая наполовину истлевшую сигарету. — Какая — большая или крошечная?       «Большая.» — про себя заканчивает Честер, но вслух не останавливает поэму:       — Откуда большая у тела такого: должно быть, маленький, милый любеночек…       — Там не так было.       Честер неприятно морщится. А как? Смирный. «Маленький, смирный любеночек.»       Да и плевать. Какое ему, в конце концов, дело, когда осталось меньше месяца? От досады и обиды — да даже от того, что строки любимого стихотворения неимоверно быстро забываются, — в глазах стоят слезы. Непрошенные и ненужные.       — Прости меня, — с хрипом выдает Эд. — Я серьёзно. Прости, Честер. Почему мы, блять, так тупо выбрали.       Фраза добивает, и поток горькой обиды, оскорбленности, безнадежной влюбленности и страха перед грядущим, наконец, дает о себе знать. Горячие слезы скатываются по лицу, оставляют пылающие мокрые дорожки, кашель снова подступает к горлу, не давая более ни шанса издать внятный звук.       Они оба — какая же глупая картина — снова вместе в туалете, не слышат друг друга, не видят, не чувствуют какого-то мнимого и книжного «единения душ», а только глотают обиды и боль, пока Чес снова и снова извергает из себя отсточертевшие маки.       Язык цветов — вещь необычная. «Ты моя утрата», «Давай любить друг друга пока есть время», мечтательность и молодость.       Маки — крупные, ярко-красные поначалу, но бледнеющие, как и Честер, с каждым днем все больше и больше, сладко пахнущие, сонные и меланхоличные, любимые и ненавистные из-за причиняемой боли.       — Э-эдгар, — шепчет Честер, подавив очередной приступ кашля, и хватается за горло рукой, — прости, что видишь это.       — Прости, прости, прости, — бессвязно повторяет Эд, пока руками удерживает растрепанные розовые волосы и роняет слезы на мягкий ворс черного ковра ванной комнаты, — Честер, умоляю, прости, мне так жаль, что я не могу… Я не…       — Н-не нужно, — отрезает второй парень, и снова окровавленные бутоны выходят из его тела под хрипы и омерзрительные звуки. Он не хочет слышать, что его не любят. Не сейчас. Это Честер понял еще полтора года назад.       Он отталкивается от пола руками, пытается встать, снова падает на колени и обессиленно опускает голову, захлебываясь в слезах.       — Я-я не хочу умирать, слышишь? — Эд встревоженно смотрит в серые, полные ужаса, глаза, а Честер покрывается крупной дрожью и берет лицо возлюбленного своими ладонями. — Почему я такой идиот, Эд? За что я…       — Ты не виноват. — Эдгар, коленями упираясь в бетонный пол, привстает и обнимает лучшего друга. В горле нестерпимо першит. — Мы просто выбрали не тех.       Честер обреченно взывывает, утирая слезы тыльными сторонами ладоней, а Эд прижимает его к себе, не понимая, плачет он от скорой утраты или от того, что подсолнухам в его груди плевать. Они рвутся наружу, мешают мыслить, чувствовать и страдать.