Меня утомляют ваши разговоры.

Парень молча встал, потянувшись за недопитой чашкой чая, и залпом выпив содержимое, флегматично пробормотал: — Как я понимаю, вы не настроены на выполнение работы над проектом, поэтому я считаю более рациональным сделать всё самостоятельно, — уши давно покраснели, как и лицо в целом, то ли от злости, то ли от смущения. Однако Гоголя удовлетворяли оба варианта, поскольку Фёдор был очаровательным в любом аспекте, а также выражении эмоций, будь то гнев или печаль. Главное, чтобы не глядел на него пустым взглядом: хотелось видеть его живым, совсем не искусственным. — Я сделаю своему любимому другу чай, — беловолосый потянулся за кружкой, почти выхватывая её из холодных рук Достоевского. Парень пытался прийти в себя, чётко расставив хронологию событий в плане не только действий, но и шагов на шахматной доске. Это не может быть мат? Нет, конечно нет. Зачем я себя так накручиваю? Это даже не шах, всего лишь шаг ферзём, или же это конь? Вопросы крутились в голове, подобно торнадо. Хотелось схватится за голову, закрыв уши ладонями, но ведь таким образом нельзя спастись от чего-то надвигающегося, неизбежного, совсем не поддающегося объяснению потоку мыслей. Николай довольно расторопен, уже вернулся и принёс что-то сладкое. По запаху свежей выпечки, что тоже являлась лишь десертом, и повсюду раскиданным фантикам от конфет можно было сделать вывод, что питаются в этом доме только сахаром. — Зачем ты это сделал? — Ты спрашиваешь, зачем я тебе принёс чай? Ты же сам попросил, — послышался мягкий и совсем не назойливый смех, почти не заметный, как и улыбка на этом бледном, но на редкость живом лице. — Нет, зачем ты соприкоснулся своими губами с моими? — Ты про поцелуй что ли? Глупый, так люди выражают своё отношение и чувства к человеку. — Для подобного у нас есть возможность передавать мысли через язык. В мире столько прекрасных языков, какое разнообразие фраз, конечно, никакой не сравнится с русским, ведь… — Так я и выразил через язык, — Николай показушно улыбнулся, указав на свой высунутый мышечный орган. — Ах ты сволочь. Ещё смеете потешаться надо мной? — Что ты, Феденька, ни в коем разии. Парень наклонился, протягивая чай другу, казалось, только сейчас Достоевский смог разглядеть его особенность парного, сенсорного органа. — Ваши глаза, — заставило даже забыть о неком конфликте, что так яро выражался на их и без того хрупких взаимоотношениях, — совсем не схожи, гетерохромия, верно? Вопрос, скорее, риторический, не будет же парень носить цветные линзы, по крайней мере, так считал Достоевский. Хотя он, видимо, никогда не задумывался и о том, что его всеми излюбленный и часто прописанный в различных романах девственный, первый поцелуй достанется парню. — Верно, — на лице вновь засияла улыбка, что казалась уже более привлекательной, подобно подсолнуху, что только распустился и в надежде потянулся всеми своими лепестками к солнцу, на которое так отчаянно желал быть похож.— Я просто люблю тебя, прости, пожалуйста, что не сказал это прямо, всё же ты больше человек слова, нежели дела, надо было учесть привычность твоего положения в жизни.