Меня утомляют ваши разговоры.

— Тогда докажите правдивость своих слов. — Как же я это сделаю? Да и к чему? — Правда — это такая хрупкая грань… не раздумывали над этим вопросом, моё солнышко? Один неверный шаг, и её можно осквернить недосказанностью, преукрашиванием или самой банальной ложью. Не правда ли? — Разве отношения не держатся на доверии? — А вы доверяете мне? Насколько? Я могу воспользоваться своим положением? Вы ведь доверяете мне? — Не стоит. Как я могу вам доказать правдивость моих фраз? — Поцелуйте меня. — Николай, разве вам было мало сегодняшнего вздора? — Вздор… почему же вы так высказываетесь? Он заметно погрустнел, очередная маска? Неужели с помощью резкой переменчивости настроения и эмоций он хочет выставить меня виноватым? Интересно, крайне интересно. — Не хотел обидеть. Простите, — Гоголь не спеша поднял свои свой взор на Достоевского, вновь показывая свою очаровательную улыбку. — Ну что вы! Я никогда бы не обиделся на вас! — опять слишком громко. Произвольные хлопки ладонями, нескончаемый говор в быстром темпе. От подобного быстро устаёшь. Хотя, даже ненавидя воду, найдётся момент, когда будешь хотеть жадно потреблять каждый глоток. Прося всё более и более. Презирая уже жажду, которую, в свою очередь, так восхвалял. Если Гоголь — это родник, я бы хотел изучить его полностью, поглощать до последней капли. Звучит как-то зацикленно, слащаво и — не побоюсь этого слова — мерзко. Но разве мне есть до этого дело? Конечно, нет. — Ну так что там с поцелуем? — самодовольная улыбка нашкодившего ребёнка и спрятанные руки за спину. Казалось, он застрял в классе так втором-третьем точно. И это было не плохо. Более того, в этом было что-то оригинальное, прекрасное, не тронутое, наивное. Не отстранённое, далеко нет, скорее близкое и… — Всё хорошо? — он опять меня сбил — Да, конечно, я просто задумался. — О чём же вы задумались, мой дорогой? — О том, что вам пора бы прекращать называть меня подобным образом. — Давайте сойдёмся на компромиссе? — И всё же «компромисс» в любом случае будет в вашу пользу, верно? Именно поэтому вы распоряжаетесь условиями. — Вы уловили самую суть. Скажите, что любите меня, ведь я не слышал от вас признания. — И не услышите, ведь я упоминал о готовности принятия ваших чувств, но не признавал своих. — Признание экспересии… Чудный момент. Разве данное положение — это не прекрасная возможность? — И где вы только таких слов понабрались? — Фёдор самонадеянно усмехнулся, — И всё же ваше предложение я отклоняю. — От чего же? — Мне не по вкусу подобное притворство, неискренность. Я ведь не могу полюбить сразу после твоего признания. — Вот как, часто ты говоришь правду? Действуешь по закону? Не наигранно, честно… так, как принято моралью? — Николай, прекратите. — Ой, прости пожалуйста! — беловолосый парень начал показушно отмахиваться. — Мне жаль, не хотел напугать. Просто вошёл в роль. На лице Достоевского появилась улыбка, без капли тревоги и наигранности. Искренняя улыбка, наблюдающая в своих очах что-то яркое, выделяющееся и суетившееся. — Мне пора, простите великодушно, матушка будет беспокоиться. Он направился в сторону выхода, но Николай настоял на том, чтобы проводить его хотя бы до своей подъездной двери. Любой звук, скрежет, голос ужасно отвлекали от мыслей о плане. Том самом плане, ради которого и происходят таковые действа. Ничего иного, только план. — А я люблю тебя! И буду ждать признания хоть целую вечность! Достоевский от неожиданного признания Гоголя в любви нервно сжал ладони, медленно про себя произнося: «Вперёд, я должен ему ответить, всё ради плана», сжал губы и произнёс: — Вы мне также по нраву. Гоголь захлопав в ладоши, и улыбаясь от уха до уха, с нескончаемым восторгом произнёс: — Я думал, ты мне не ответишь. Не представляешь, как я рад это услышать. — Николай, не потешайтесь надо мной.