Букет пионов с клумбы и вишнёвое пиво

В один прекрасный весенний день Чонин сидит на корточках у деревца, лупит в телефон, но всю его идиллию с природой и тиктоком нарушает звук въезжающей во двор машины. Подняв глаза, он замечает, как к их падику подъезжает газелька, наполненная мебелью в количестве много штук и грузчиком в количестве одной штуки. Плотному мужичку в комбинезоне довольно сложно таскать всё это добро в одну харю, поэтому Ян поднимается, отряхивает свои чёрные адидасовские штаны и подходит поближе, чтобы предложить помощь. Всё таки людям надо помогать, «творить добро на благо Земли», как пел Шура. — Здарова, братан, может, помочь надо? — спрашивает непринуждённо Ян. С мужика пот стекает ручейками, он дышит как-то слишком тяжело, вытирает лоб пыльной ладонью. — Здарова. Боюсь, поломаешься, но вдвоём не так тяжко будет. Давай вот тот шкаф вытащим из машины, — кивает грузчик. Около заваленной коробками скамейки беспокойно семенит невысокая женщина в светлом кардигане, в руках у неё много пакетов. Она причитает о недобросовестных работниках конторы по транспортировке мебели, которые обещали двух грузчиков в половину 12, а по итогу отправили одного бедного, несчастного мужчину в 2 часа дня. Завидев новоиспечённого помощника, она начинает новую беспокойную песню: — Ох, молодой человек, спасибо вам огромное! Мир не без добрых людей. Я обязательно заплачу вам, всё таки так надрываетесь. Чонин идёт спиной к двери подъезда, пытаясь не навернуться, таща на пару с рабочим тёмно-коричневый шкаф-гроб. Он лишь улыбается и отнекивается, мол, мне не сложно, какие деньги. — Осторожнее, ступеньки, — слышится сзади, а потом на взмокшую спину Яна ложатся чьи-то ладони. Какого хуя? — Перекур, малой! — кричит грузчик — надо разобрать эту херовину, не пролезет в дверь. Когда руки Чонина освобождаются от непосильной ноши, и он может нормально ходить, его взору представляется высокий и, по правде говоря, охеренно красивый парень. Его карамельные волосы с осветлёнными прядями переливаются на солнце, нос крупный, с небольшой горбинкой, губы не слишком пухлые, цветом напоминают растущую у бабули в деревне вишню. На нём самая обычная серая толстовка и свободные джинсы, но он выглядит, как чёртова модель с обложки молодёжного журнала. Не того, где на главной полосе самые свежие сплетни, 10 советов о том, как понравиться своему однокласснику и приготовить вкуснейшую солянку, а про крутой шмот для тех, кто затаривается в шоурумах, а не на рынке. Чонин чувствует стыд в какой-то мере. Ну, он сегодня чистил зубы и мыл голову, уже хорошо. — Я сейчас отнесу наверх скрипку и тоже буду помогать, — улыбаясь, говорит парень. И, ох блять. У него брекеты. С белыми резиночками. У Чонина не то, чтобы фетиш, но… возможно, совсем чуть-чуть? — Минни, давай я всё таки позвоню этим мошенникам и поругаюсь? — жалобно начинает женщина — тебе же нельзя напрягать шею… Юноша демонстративно закатывает глаза и вытаскивает из машины футляр с инструментом. Минни. Чонин пробует имя, смакует, перекатывает на языке, как леденец. Он ещё и музыкант. Охуеть. Вызывайте скорую и неотложку. За два часа они кое-как перетаскивают всё немногочисленное имущество семейства Ким, как узнаёт в процессе Чонин. Они переехали в этот район, потому что универ Сынмина находится совсем недалеко, да и госпоже Ким будет удобнее ездить на работу, цена неплохая, а люди тут какие добрые! «До поры до времени» — думает Чонин, но не делится своими мыслями, чтобы не портить впечатление так сразу. Госпожа Ким с диким рвением заталкивает вспотевшего Яна в квартиру, сажает за стол и спешит поставить новенький электрический чайник. Словно фокусник, она находит в одной из коробок зелёные кружки, ополаскивает их водой, а потом со всей вселенской грустью понимает, что чая у них нет, потому что их жилище почти полностью пустое. — Я тут живу в соседней квартире, — говорит Чонин, пытаясь хоть немного успокоить милую тётушку — могу принести заварку и сахар, если вы хотите попить горяченького после дороги. — О, так вы наш сосед! Как чудесно, просто невероятно! Наверное, это вас затруднит, вы итак очень нам помогли, а я даже не могу вас ничем угостить… Ох, как же неудобно, право… Смешинки уже ползут откуда-то из желудка прямо к горлу, потому что эта женщина такая смешная и милая. И хочется позвать её в гости. И сына её тоже. Тот держится немного отстранённо, молчит, но когда его глаза скользят по лицу Чонина, с губ уже срывается: — Да что вы, заходите к нам! Матушка будет очень рада новым знакомым. *** Ким Сынмин очень красивый, когда идёт в нежно-розовой рубашке, клетчатом пальто и светлых джинсах после универа. Его белые кроссовки выглядят так, будто их только что сняли с витрины магазина, когда кроссовки Чонина похожи на ветеранов, повидавших Чечню и Афган. Ким, конечно же, идёт со скрипкой, потому что учится в какой-то крутой для их небольшого городка музыкальной консерватории, и весь такой Вивальди, Шопен, Амадей Моцарт, Мусоргский… Какие там ещё композиторы есть? Он только на первом курсе, но подаёт большие надежды, поэтому скорому выпускнику 11-го класса Ян Чонину он чудится неким божеством. Сынмин похож на сказочного принца, который случайно забрёл в этот засранный и унылый двор, где по большей части обитают не самые интеллигентные и дружелюбные люди. Такому принцу хочется дарить букеты цветов, таких же прекрасных и благоухающих, светлых, ослепительных. Поэтому Чонин дарит. — Эй, Сынмо, здарова! — окликает старшего Ян. Скрипач шугается, потому что сосед в адидасах появляется всегда очень неожиданно, громко, и, если честно, создаётся впечатление, что вот-вот отожмёт у тебя кошелёк. На этот раз на гопнике тёмно-синий костюм и простенькая ветровка. Брюнет мнётся, лепечет невнятности и держит что-то за спиной. Сынмину страшно. — Короче, я это… — мямлит Чонин — я типа… ну… увидел букет тут, и подумал о тебе. Спасите глаза Сынмина от незапланированного полёта на орбиту планеты. — То есть, не, что за хуйня. У меня тут завалялся букет, так, веник простой… И я подумал, можт, тебе такое нравится. Я не говорю, что ты не пацан, типа фу, ты чё, как этот самый? Не-не. Пацаны тоже же могут любить букеты, да? — он нервно смеётся и бегает взглядом из стороны в сторону — если хочешь, можешь не брать, просто решил предложить, так что… Да. Смешной, когда волнуется. Такой чудик с букетом ромашек и пионов. — Эм, я… — начинает неуверенно Сынмин — да, я думаю, парни могут спокойно любить цветы. Мне они нравятся. И я хотел бы взять букет, он красивый. Он протягивает руки, чтобы забрать цветы, но Чонин не спешит их отдавать. Хлопает глазёнками-бусинами и густо краснеет. Ким многозначительно кашляет, и гопник отмирает, вручая слегка помятый из-за последствий волнения презент. Лёжа на кровати и смотря в потолок, Ян думает о том, что не зря получил пиздов от бабульки с первого этажа за сорванные с клумбы пионы. А после полевых ромашек до сих пор пальцы пахнут чем-то терпким. — Ему нравятся цветы. *** Нельзя сказать, что Чонин следит за Сынмином. Он просто… типа оберегает его в этом запутанном клубке лёгкой преступности и беспредела их неблагополучного места обитания, когда старший идёт поздно вечером по улице. Представьте, что этот маленький беззащитный принц расхаживает со своей скрипочкой по зловещим улицам их помойного района, кишащего маргиналами. Совсем один, совсем тоненький и хрупкий с виду. Чонин от него не далеко ушёл по комплекции, но у него мощные бёдра и даже пресс наклёвывается. А ещё у Яна богатый опыт уличных драк, который он приобрёл бок о бок со своими братишками. И кто же знал, что этот бесценный навык понадобится ему в пятничный вечер. У Сынмина невероятно раскалывается голова, потому что он весь день провёл в душной аудитории, повторяя одно и то же произведение, как зажёванная проигрывателем пластинка. Препод-старпёр отказался ставить зачёт, потому что, видите ли, Сынмин плохо чувствует настроение произведения, не совсем точно проживает его. А ещё на рубашке пуговица оторвалась. И автобус долго пришлось ждать. И кроссовок натёр ногу. Не день, а пиздень какой-то. Ещё и около дома снова будет околачиваться этот тупой гопник, который постоянно вкидывает какие-то плоские шуточки и устаревшие пикап-фразы для гипер альфачей. Убейте Сынмина на месте, чтобы долго не мучился. И уже где-то на углу между домами его абстрактное желание может стать вполне материальным. Скрипач слышит противные смешки и приближающиеся шаги. Сердце танцует чечётку, ноги перебираются уже кое-как. Шаги всё ближе, голоса звучат отчетливее. — Слышь, Дэнди, пальтишко у тебя гламурное. Может, и нам одолжишь пару касиков на новые штанцы? В горле стоит ком, хочется плакать и кричать о помощи. Вот так и найдут на утро молодого студента музыкальной консерватории холодненьким в подворотне. — Ты чё, оглох? Кошелёк гони, — орёт кто-то из толпы. — Н-но у меня… У меня только на карте деньги… Только безнал… — блеет Сынмин. Надо бы нащупать в кармане телефон и нажать на кнопку экстренного вызова, но, давайте будем откровенны, кто приедет на вызов? — Бля, этот малой совсем борзый. Ходит тут как пидор, да ещё и ломается. И Сынмин уже готовится к самому худшему, но… — Э, мужики, какого вы прицепились к нему? — слышится сбоку голос Чонина — чё вам спокойно не гуляется в такую хорошую погоду? А дальше всё, как в тумане. Чонин пытается мирно разойтись с представителями местной разбойно-отжимательной группы, после неудачного коммуникационного акта угрожает связкой ключей, а потом плюёт в харю одного быдлана и лезет в кучу кулаков. Сынмин дрожащими руками находит на земле какую-то кривую палку, начинает говорить про ментов и вытаскивает Чонина из беспорядочного хоровода конечностей. — Блять, бегом отсюда, — командует Ким младшему, и, хватая того за руку, несётся со всех ног в сторону их дома. Погони не наблюдается, дыхалка сбита к херам, сердце всё никак не может настроиться на прежний ритм, адреналина на год вперёд хватит. Сынмин впервые смотрит на Яна, обнаруживая в свете фонаря рассеченную бровь, разбитую губу и ссадину на острой скуле. — Господи, какой же ты идиот! — ругается скрипач, заталкивая черноволосого в подъезд — полез один на такую толпу, боже… Они ведь могли тебя убить, пустоголовый. Мама сейчас будет просто в шоке. Наш расчудесный сосед придёт в гости весь побитый, а к чаю ему подадим бинты и перекись. Чонин улыбается, как дурак, потому что Минни красивый и миленький, даже когда злится. А ещё он цел, и это главное. Не зря пошёл его встречать. — С мамой буду говорить сам, просто помолчи. Сидя на кухне с ваткой и перекисью, Сынмин тоже выглядит нереально. Он сосредоточенно закусывает губу и пытается как можно бережнее протирать ранки. Потом находит какую-то заживляющую мазь, берёт в свою руку чонинову и начинает обрабатывать сбитые костяшки. — А если серьёзно, — тихо начинает Сынмин — ты сильно рисковал, Чонин, это ужасно. Не знаю, по каким принципам ты живёшь, но у тебя же должен быть инстинкт самосохранения. — Ды я… Ну… — но тут же замолкает. Внезапно скрипач застенчиво улыбается и переходит к обработке ссадины на лице. — Ты меня спас. Хотел ты этого или нет, но ты вроде как мой рыцарь. Спасибо тебе, Нини. А у Чонина в сердце расцветает ботанический сад. Он ему улыбнулся. И он сказал спасибо. И он трогает лицо Чонина своими музыкальными пальцами. И они в квартире Сынмина, снова. И Чонин его рыцарь. И теперь он Нини. *** Они уже начали болтать, пересекаясь на улице. Сынмин дружелюбно улыбается Чонину, машет рукой, пару раз даже разрешает встретить после универа. А ещё они обмениваются страничками в вк и номерами, поэтому Чонин несколько дней гипнотизирует аватарку со смешным щенком и несколько фотографий Кима с университетских концертов. Они даже пару раз играют вместе в пабг. И Чонин рассказывает новому знакомому (своему самому большому и первому серьёзному романтическому интересу), что обожает стихи Маяковского, хочет поступить на исторический, любит слушать старые песни на виниле и немного даже петь. Сынмин рассказывает про свои планы на будущее, предпочтения в еде и пиве (это удивляет больше всего), о мечте открыть собственную кофейню, о своих одногруппниках, с которыми неплохо ладит, лучшем друге Феликсе, который приехал из-за границы, обожает копаться в компах и занимается выпечкой. Они узнают друг друга. Это часть большой победы. Чонин приглашает Сынмина потусить у себя на хате. Это довольно серьёзный шаг в их неопределённых отношениях после того пятничного случая в закоулке. Старший как-то быстро соглашается, по дороге болтает о скучных парах по музыкальной теории, рассказывает, что купил какую-то не слишком хорошую тёмную канифоль, которая ему не понравилась, ещё Хёнджин заболел, поэтому приходится несколько часов слушать ноющего Джисона о том, что придётся делать парный проект одному (и он никогда не признается, что просто безумно скучает по своему долговязому блондинистому другу). Чонину, честно говоря, было бы до пизды до канифоли и всяких Хёнсонов, если бы это не касалось Сынмина. Его голос растекается любимым клубничным вареньем по ушным раковинам и перепонкам, вызывает самое страшное привыкание, поэтому хочется слушать слушать слушать слушать до посинения. По лестнице они идут тихо, потому что у Кима закончились интересные и не очень истории, а Чонин слегка устал после репетитора по матеше. Им даже комфортно сейчас, словно так и должно быть каждый день — идти рядышком после сложного дня, поднимаясь в квартиру на пятом этаже, а потом сидеть за небольшим столом, покрытым красной скатертью, и пить листовой зелёный чай с мятой. Они лениво перемешивают сахар ложечками, шутливо переругиваются по поводу нового обновления в игре и посылают какие-то странные сигналы взглядами. Сынмин вот-вот хочет сказать что-то важное, но… Входная дверь шумно открывается, а в коридоре слышится высокий женский голос: — Малыш Хлебушек, я дома! Чонин бледнеет и зеленеет, тихо стекая по стулу. — Вот же срань, матушка пришла…— шепчет он, поднимая глаза к потолку. — Малыш хлебушек? — тихо спрашивает Ким, поднимая бровь. — Боже, ну за что мне это? — скулит младший. Сынмин наблюдает за жалким театром одного актёра и не въезжает, почему обычные посиделки на кухне с зелёным, блин, чаем (не водкой же) превращаются в трагедию в нескольких действиях. Его размышления прерывает активная речь красивой темноволосой женщины, влетающей на кухню с двумя огромными пакетами из пятёрочки: — Меня отпустили пораньше, и я быстрее побежала в магазин, накупила тут всякого. Папа попросил купить рыбку, а рядом как раз стояло твоё любимое… — тараторит матушка, а потом натыкается взглядом на гостя и — ой! Все замирают, будто герои какой-то комичной масляной картины. Чонин пытается слиться со стеной, госпожа Ян стоит, раскрыв рот, и держит в руке булку с маком, Сынмин хлопает глазами и пытается молниеносно сгенерировать в голове хоть какое-то вежливое приветствие. Всё таки, не хочется ударить в грязь лицом перед мамой краша. Он оживает самым первым за считанные секунды. — Здравствуйте, госпожа Ян! — бодро начинает он, улыбаясь своей самой дружелюбной щенячьей улыбкой — извините, я не хотел как-то помешать вам, особенно после трудового дня, когда вы, вероятно, устали. Женщина всплёскивает руками, разражаясь новым потоком слов: — Нет-нет, что ты! Ох, какой же ты очаровашка! Такой воспитанный, приятный и невероятно симпатичный молодой человек, — говорит, улыбаясь максимально солнечно, и продолжает выкладывать продукты на стол, попутно эмоционируя. На ее лице появляются ямочки, точно такие же, как у Чонина, и Сынмин ловит себя на мысли, что тот получил от матери всё самое лучшее — чудесные лисьи глаза, в которых мерцают звёзды, когда он говорит о том, что ему нравится, очаровательные ямочки на щеках, длинные и ровные пальцы, привычку щуриться и особенно смех. Сынмин уже обожает эту женщину. — Ты не в коем случае мне не помешаешь, милый. Я просто немного опешила, потому что Хлебушек редко приводит своих друзей к нам. Сынмин снова кидает быстрый заинтересованный взгляд на младшего, когда слышит странное прозвище, но тут же возвращает всё своё внимание госпоже Ян. — Чан и Чанбин у нас нечастые гости. Мальчики в основном проводят досуг в гараже или на улице, выезжают на природу, может, иногда в студии сидят и музицируют. Жаль, конечно, но с другой стороны, что им делать в квартире со старпёрами за стенкой? А тут! — в ажиотаже она взмахивает руками и роняет пакет с яблоками, которые тут же раскатываются под столом. Чонин и Сынмин одновременно ныряют вниз под аккомпанемент из ахов и охов чониновой матушки, чтобы собрать жёлто-зелёные плоды «Голден» и, чёрт, они соприкасаются руками. Мин хочет избавиться от напряжения, которое исходит от младшего, поэтому он легонько гладит чужие сбитые костяшки и посылает смущённую улыбку. Чонин охуевает от жизни, его лицо стремительно розовеет, но он наконец выдыхает. Парни быстро собирают яблоки и кладут их в пустую вазочку. — А тут у нас сидит такой красавец, с прекрасными манерами, ослепительной улыбкой и такой чудесной осанкой, — вдохновенно журчит женщина — я сразу же заметила эту великолепную осанку, молодой человек! Как ортопед с огромным опытом за плечами, могу сказать, что не все… — Мам, пожалуйста, веди себя сдержаннее! — прерывает её Чонин — ты так всех до смерти заболтаешь. Про стельки для обуви ещё начни говорить. Он зло сверкает глазами и краснеет ушами, что не остаётся незамеченным Сынмином. Тот прячет лицо в кружке, потому что хочет засмеяться, ведь ситуация до ужаса забавная, особенно когда лицо госпожи Ян приобретает оскорблённый вид. — У кого манер точно нет, так это у тебя! Твой милый друг ни разу меня не перебил, вот у кого стоит поучиться. Верно же, э-э… — она впивается глазами в мнимо попивающего чай парня — как тебя зовут, красавчик? Ким от неожиданности почти пускает пузыри и чуть не плюётся кипятком, когда слышит последнее слово. — Сынмин! Меня зовут Ким Сынмин, госпожа Ян. Женщина издаёт умильный звук и кладёт ладонь на собственную щеку. Кажется, Сынмин нечаянно и неосознанно занял первое место в рейтинге любимчиков мамы Чонина. — Какой же ты милашка, Сынминни! Ты же не против, если я буду называть тебя так? И госпожой меня тоже необязательно называть, это как-то слишком официально. Главное, чтобы тебе было удобно. Ну не буду вам мешать, мальчики, пойду к себе, всё таки ворвалась вот так, нарушила вашу атмосферу… Кушайте булочки, да и вообще всё, что найдёте в холодильнике. Чувствуй себя как дома, Сынминни! В следующий раз я испеку что-нибудь вкусненькое, если этот вредный Хлеб предупредит меня о твоём приходе. Сынмин глупо улыбается, потому что по-другому не получается. В груди тепло и спокойно, когда госпожа Ян шумно покидает кухню, успев сделать ещё несколько комплиментов гостю. Как только её стройная фигура скрывается за дверью, Чонин сдувается, как воздушный шарик. — Боже, как же это было ужасно, — ноет он, хватаясь за голову. Сынмин посмеивается и сжимает его плечо, как бы приободряя. — Твоя мама просто чудесная, это было круто, — максимально добродушно тянет Ким. Младший смотрит в ответ побитой собакой и корчит страдальческое лицо, но потом увлекается оставленной на столе булкой и уже шуршит упаковкой. — Кстати, почему твоя мама называет тебя хлебом? «Вот же бля, приехали» — думает Чонин. — Не матерись, когда госпожа Ян дома, имей хоть каплю уважения! — строго говорит Сынмин — не думаю, что она такое поощряет. Ну вот, он сказал это вслух. Приглашать домой старшего было ОЧЕНЬ плохой идеей. От такого позора сложно будет отмыться. — Ну, я жду кул стори о прозвище, — стучит пальцами по столу скрипач. — Это глупая история, нечего тут слушать… — мямлит Чонин — просто в детстве матушка часто называла меня малышом Хлебушком, потому что я весь такой милый и мягкий, сдобный, сплошное очарование, бла-бла. Ну и она типа… До сих пор меня так называет. — А об этом прозвище знают пацаны с района? — скалится Сынмин. Чонин уже смешно набил щёки маковой булочкой, пытается что-то ответить, но из его рта вырываются не слова, а крошки, поэтому он спешно прикрывает рот рукой. Сынмин заботливо пододвигает к нему кружку с чаем и по-доброму посмеивается. Ян Чонин очень даже милый в нынешней обстановке. Дело пахнет жареным. ••• Сынмин с удовольствием принимает открытую бутылку любимого вишнёвого пива и без прелюдий начинает пить прямо с горла, а у Чонина челюсть равняется с грязным полом лестничной площадки. Ян наблюдает за тем, как чужой кадык опускается и снова возвращается на своё место, когда старший делает глоток. Шея у Сынмина длинная и красивая, смуглая, прямо карамельного оттенка. Особенно карамельность его кожи заметна на фоне хорошо выглаженной светлой рубашки. Это похоже на какое-то наваждение, когда парочка верхних пуговиц расстёгнута, тем самым открывая вид на изящные ключицы. Мягкий дневной свет падает через заляпанное окно прямо на расслабленное и блаженное лицо, от коричневого сынминовского кардигана пахнет чем-то свежим и ненавязчивым. И когда чужая коленка в кремовых брюках касается той, что обтянута чёрными спортивками… ебаная катастрофа. Чонин трясёт головой, надеясь, что его слюни, которые он тут пускал добрые полторы минуты, не разлетелись в разные стороны. — Ты че с горла пьёшь, а? — сведя брови, ворчит он — я зачем стаканчики покупал??? Сынмо звонко смеётся, и младший теперь залипает на искусанные от нервов чуть красноватые губы и блеск брекетов. Да, кажется, он совсем поехал головой из-за этого Кима. — Так вкуснее, — облизывается скрипач и подмигивает. Он, чёрт возьми, подмигивает, его блядский красивый рот искажается в крохотной ухмылке, а у Чонина вот-вот сорвёт все тормоза, прямо как однажды у любимой изумрудной шестёрки Чана, которую он без устали чинит каждые выходные. Хочется сидеть ещё ближе, чтобы улавливать запах химозной вишни, ощущать вкус приторного напитка и чужой облепиховой гигиенички на собственных губах. — М-можно я? — неуверенно начинает Чонин, медленно хлопая глазами. В горле совсем сухо, поэтому остальная часть предложения застревает на полпути, прилипая к миндалинам. Можно он позорно сбежит отсюда к пацанам и поплачет в гараже, пока Чанбин и Чан будут гладить его по голове? — Чёрт, какой же ты всё-таки миленький маленький мальчик, когда боишься поцеловать меня, — хихикает Сынмин, подсаживаясь совсем вплотную. Его ладонь уверенно ложится на острую скулу младшего. В глазах ни капли страха или сомнения, он смотрит с какой-то непривычной нежностью и теплотой, как будто… как будто он этого ждал? Его лицо с каждой секундой становится всё ближе и ближе, Чонин зажмуривает глаза. Это страшно, если честно. Чересчур волнительно и тревожно целоваться первый раз с парнем. Это не сосаться, будучи в хламину, на вписке с какой-то левой девочкой, а потом наблюдать за тем, как смешанные ей шампанское и вино выходят на свет божий. И это не целоваться на выпускном с отличницей, брат которой хорошенько даёт тебе пиздюлей после медленного танца, потому что руки и губы распускать ещё рано, и точно не «такому», как Чонин. Когда губы Сынмина нежно и неторопливо сминают его губы, это волшебно. Ладонь у Кима крупная, тёплая и сухая, осторожно оглаживает лицо, успокаивает. Он не торопит, даёт время привыкнуть и подстроиться. И Чонин смелеет, кладёт собственные руки на тонкую талию, охотно отвечает на поцелуй. В его голове проигрывается уже в тысячный раз какая-то сопливая песня про любовь с муз тв, а сердце колотится так, как будто он убегал от ментов дворами. Целоваться с парнем в первый раз очень приятно. Точнее, нет, не так. Целоваться в первый раз с Ким Сынмином очень приятно. *** Они лежат вдвоём на узкой кровати лицом к лицу, когда вечернюю темноту развеивает нелепый ночник-прожектор в виде динозавра. Подарок от Сынмина на Новый год, о котором вообще-то давно грезил младший. Немного пахнет смесью из шарлотки, приготовленной госпожой Ян перед приходом «драгоценного Сынминни», и папиным одеколоном, который можно почуять за три километра. А совсем рядом пахнет свежестью и капсулами для стирки от сынминовского свитшота, его шампунем и ванильным латте. — Не смотри на меня так, — шепчет Чонин, его ресницы дрожат, освещаемые синим цветом. Сынмин выглядит притворно озадаченным, его брови нахмурены. Одними губами спрашивает «как?», а потом широко улыбается и продолжает играть с тёмными завитками волос. И всё ещё смотрит ТАК. — Ах, ты невыносимый! Смотреть так, как сейчас, петух, — пыхтит Чонин от возмущения и легонько толкает парня в грудь. Тот уже вовсю хохочет, а у Яна в животе рой пчёл, бабочек, стая голубей какая-то, потому что, честно говоря, он впервые восхищается чьим-то смехом и негромким «ха-а» на выдохе. — Определись, маргинал, — стирая слезу, произносит Сынмин — пятнадцать минут назад ты сидел на кухне и чуть ли признавался мне в веч… Младший накрывает его рот ладонью, потому что жизненно необходимо заткнуть этого говнюка. Просто… Чонин смущается, потому что вся эта романтика пугает его жёстко, он сам не знает, что с ним творится. Он не контролирует свой рот и своё тело, когда находится рядом с Ким Сынмином. Пытаясь найти объяснение вечной тахикардии и глупости в своей бошке, он не сразу понимает, что старший лизнул его руку. Вот же… Очаровашка, просто очаровашка. Чонин готов простить этому человеку совершенно всё: любую дерзость, шалость и колкость. Потому что на самом деле Минни дарит ему так много тепла и счастья. Он просто собирает красивейшую и сложнейшую мозаику из маленьких кусочков чониновских чувств. Он видит в Чонине не просто проблемного подростка с сомнительным образом жизни, не просто клишированный образ оборванца с бедного района, не просто «Ян Чонина из соседнего падика». Сынмин с удовольствием слушает, как Нини поёт свои любимые песни из далёкого прошлого, которое они сами не застали, делится своими большими и маленькими секретами, помогает с вступительными экзаменами, внимательно следит за питанием младшего, стирает слёзы с родного лица, потому что Чонин получил не слишком высокие баллы, замечает любое изменение в настроении, отмечает с ним поступление, приносит домой букет для почётного первокурсника, знакомится с друзьями Чонина и даже называет их забавными. Сынмин не боится проявлять заботу, касаться, целовать, прятать в своих объятьях, звать на свидания посреди ночи или в какие-нибудь нелепые места, рассказывает маме Чонина о них, крепко держа младшего за руку. И он всегда смотрит на Яна вот так, с обожанием, всепоглощающим принятием, восторгом, прямо как Чанбин смотрит на пиво по акции или Феликс на новые детали для компа. — Я по уши в тебе без ума, — на одном дыхании выпаливает Чонин, убирая руку с чужого рта. Он нервно теребит край своей потрёпанной футболки и отворачивается, потому что невозможно больше поддерживать зрительный контакт. — Посмотришь на меня, Нини? — тихо спрашивает Сынмин, проглаживая шею младшего. И это главная ошибка или лучшее решение. Потому что когда он поворачивается обратно, уже некуда прятаться. Потому что вот он, Ян Чонин, как на ладони — открытый, до страшного искренний и испуганный. А у Кима руки безумно тёплые, блеск в глазах и губы идеально подходят чониновым. — Я люблю тебя так сильно, Нини. Ты вряд ли представляешь, — он утыкается носом куда-то в скулу младшего и говорит еле слышно. Причудливые цветастые фигурки отражаются на потолке и стенах, по улице шумно проезжает машина, где-то вдалеке лает стая бездомных собак. — Я никогда ещё не признавался в любви, потому что всегда считал это чем-то глупым, но… я как-то неожиданно для себя влюбился в одного странного гопника из соседней квартиры, после того, как он спас меня и мою задницу от других гопников. Никто никогда не кидался защищать меня связкой ключей, знаешь? Они оба смеются, вспоминая тот день, и в груди разливается мёд. — И он меня преследовал, представляешь? И был такой весь супер сладкий со странными подкатами и своеобразными подарками. И читал мне стихи у подъезда. И провожал меня до дома после вечерних пар, потому что «на районе опасненько ходить так поздно» — последнюю фразу Сынмин произносит, пародируя тон Чонина. Ян прикрывает глаза и гладит спину старшего, пока слушает. Его сердце уже не стучит так бешено, потому что теперь ему хорошо, в этом маленьком мирке крохотной двушки в старой пятиэтажке, пока рядом лежит его волшебный мальчик, который перевернул всю жизнь вверх тормашками. — И я решил дать ему шанс, потому что… — Потому что я секси? — перебивает Чонин, за что получает тычок в бок. — Не порть романтический момент, будь добр. — Молчу-молчу! Сынмин прочищает горло и продолжает: — Так вот. Я решил дать ему шанс, потому что однажды услышал из открытого окна чудесный медовый голос. Он доносился из соседней квартиры, где жил тот самый пугающий пацан со своей мамой. И этот ангельский голос пел про любовь, трагичную и несчастную, но светлую. И я подумал: «неужели этот олух умеет не только пиво глазом открывать?». Эффектная пауза заполняется недовольным бухтением младшего. — Ладно, я пошутил, не бесись. Мне стало грустно от того, как разбито ты звучал. И мне хотелось узнать, почему тебе так больно. И, возможно, помочь. А потом не смог не полюбить, потому что все твои минусы, о которых говорят другие люди, на самом деле являются плюсами. Потому что я никогда не встречал таких странных, но чудесных людей, как ты. Потому что я никого так не любил за свою короткую жизнь. Чонин хочет плакать, и, скорее всего, солёные капельки уже падают на светлое постельное бельё, потому что Сынмин осторожно начинает целовать скулы и щёки, пытается успокоить своего эмоционального бойфренда в плену безопасных объятий. — Останься со мной навсегда, пожалуйста, — сипит Чонин — я так тебя люблю. Ким целует того в покрасневший нос и кивает часто. — Только если ты останешься со мной навсегда.