Феникс

      На нижний уровень подземной парковки зарулил красный спорткар. «Майбахи», «роллс-ройсы», «мерседесы», «бентли» — заселяли данный жилкомплекс петербуржцы отнюдь не бедствующие. ЖК «Аврора» считался олимпом культурной столицы, местом, где собирались лучшие из лучших. Сливки общества и элита, залюбленная жизнью.       Рычащий «бугатти», маневрируя меж соседских транспортных средств, наконец занял законное место. Погасли фары. Стих сабвуфер. Из машины показался мужчина в светло-сером брючном костюме.       Ярослав Молотов, ровным счетом ничего из себя не представляющий сноб и спесивец, считал, что всех мирских благ добился самостоятельно. Баснословное состояние, доставшееся от деда, фамильный бизнес, унаследованный от отца, связи, коими владел брат-депутат городской Думы — ко всему мерзавец относился как к должному. Единственное, чем Молотов-младший успел прославиться в свои тридцать пять — опозорить одну из самых престижных фамилий Санкт-Петербурга.       — Гандоны!.. — прошипел мужчина и резким движением сорвал с колонны, что располагалась напротив его парковочного места, уничижительную листовку.       Ярослав, провозглашенный представителями желтой прессы как «доказательство, что в семье не без урода», уже привык оглядываться по сторонам. Репортеры подкарауливали его ежедневно: пихали в лицо свои дешманские камеры и диктофоны, задавали неудобные вопросы. Да и активисты, сующие нос не в своё дело, третировали второй месяц подряд: обливали зеленкой машину, устраивали в соцсетях протестующие флэшмобы и митинги под окнами прокуратуры. Адвокат советовал на все реагировать дежурной улыбкой. Сохранять вид безмятежный, отвечать спокойно, кратко и без надрыва. Без агрессии… Чёрт возьми, как же сильно Молотову хотелось свернуть всем злопыхателям шеи! Наорать, ударить. Наказать. Поступить так, как он поступил с той проклятой малолеткой, подвернувшейся на пути.       Звук скорых шагов отскакивал от стен громким эхом. Сжимая в кулаке смятую листовку, на которой запечатлен труп изнасилованной девочки, а рядом прифотошоплено ухмыляющееся лицо душегуба (его лицо, Молотова), Ярослав нажал на кнопку вызова. Загудел лифт.       Тело было напряжено до предела, как тетива арбалета, что вот-вот выстрелит. Пассивная агрессия, которая уже несколько месяцев безуспешно ищет выхлоп, скопилась в груди черным, холодным чувством. Сублимировать негативные эмоции — худшее решение, которое не приведет к благим последствиям. Так было и в прошлый раз. В тот роковой день.       Тематическая оргия а-ля бал фаворитов с шальной императрицей затянулась до утра. Наркотическое опьянение вперемешку с алкогольным властвовало над разумом, и контролировать собственные поступки, мысли, отдавать отчет своим действиям не получалось.       Ранним-ранним утром, Молотов, одурманенный и абсолютно несчастный, брел по аллее, пиная кусты и бездомных кошек. На глаза ему попалась девчонка с розовым рюкзачком. Малышка Таня вышла из дома на полчасика раньше, чтобы покормить голубей в парке.       Рыжие волосы. Веснушки. Огромные, цвета зеленого яблока, глаза. Лисичка. Бельчонок. Совсем-совсем ребенок. Наивный, чистый и оттого дико притягательный.       Похоть заставляла вены гором гореть, а жилы вздуваться от желания. Молотов испытал непередаваемо сладкое, экстремально приятное ощущение превосходства, полнейшей вседозволенности. Господства, граничащего с экстазом.       Алчное желание брать всё, что хочется, затмевало мысли. Он хотел и брал. Брал безнаказанно. Брал, не задумываясь о последствиях.       Таня Терёхина не пришла в школу. Девчушка пропала. Спустя неделю в забытом Богом проулке было найдено изуродованное тельце — труп ребенка, вышвырнутый в мусорный бак. Поломанная кукла, с которой жестокий хозяин больше играть не намерен.       «Юристы дело сделали. Пусть теперь PR-щики отдуваются», — размышлял Молотов, выходя оправданным из зала суда.       Имиджмейкеры заполоняли соцсети Ярослава трогательными постами о торжестве справедливости, невзирая на бунт, что устраивали в комментариях пользователи «Vmeste». Люди реагировали на пафосные записи угрозами, оскорблениями, пожеланиями страшной, мучительной смерти. А Молотов упивался победой. Пересматривая вновь и вновь репортаж местного телеканала, негодяй смеялся слезам безутешных родителей Танечки. Ведь с самого начала он хотел решить вопрос полюбовно: кулуарно предлагал Терёхиным кругленькую сумму в качестве моральной компенсации (платы за молчание). Но они отказались. Правосудия захотелось им, видите ли! Теперь пожинают плоды.       Лифт прибыл. Двери разъехались.       — Что за?..       Фешенебельная кабина улита алой краской. Зеркальные стены украшает огромная надпись «убийца». Из портативной музыкальной колонки, располагающейся точно по центру лифтовой кабины, играет мелодия. Она напоминает детскую песенку о «Крылатых качелях», однако звонкий, чистый голос солиста изменен, роботизирован и напоминает скрежет ногтей о стекло. Скрежет ногтей о крышку люка, под котором спрятаны заложники.       — Суки! Что зд…       Рот Молотова накрыла кожаная перчатка. Ткань, пропитанная чем-то химическим, прижалась к губам, к носу. Картинка поплыла, тело обмякло. Ноги подкосились. Ярослав потерял сознание и повалился в руки незнакомца, что стоял позади.

***

      Молотов попытался разлепить глаза. Веки налиты свинцовой тяжестью. Тело будто на волнах покачивается. Во рту кляп. Руки связаны. Голова гудит.       Некто, разодетый, как чудик с маскарада, в шуршащем плаще и костюме-броне, разгуливал по апартаментам, рассматривая элементы декора. Дорогие брендовые вещи, красное дерево, богемское стекло, кожа — помпезность и вычурность Ярослав предпочитал куда больше, нежели минимализм и новомодный эко-хай-тек.       Паника завладела телом. Ярослав замычал, пытаясь выплюнуть тряпку, но повязка слишком туго и плотно обвивала лицо. Он закачался на стуле, к которому был привязан моргающей гирляндой — надеялся высвободиться, но лишь внимание незваного гостя привлек. Ряженый направился к «жертве», смакуя чувство страха, что парализовало Молотова от макушки до пят.       — Марго, — модифицированный, бесполый голос раздался из-под жуткой маски, — включи видео.       Услужливая виртуальная помощница, поселившаяся в каждом умном доме Петербурга, повеление сиюминутно исполнила. На экране телевизора появился репортаж, снятый Юлей Пчёлкиной, самой популярной блоггеркой России:       — Тридцатипятилетний брат депутата Городской Думы, подозреваемый в изнасиловании и убийстве семилетней девочки, — вещала красноволосая девушка, — час назад был выпущен на свободу. На эксклюзивных кадрах, которые мне удалось заснять сегодня утром у стен городского суда, вы видите, как сотрудники полиции еле сдерживают протестующую толпу разъяренных жителей Петербурга…       Люди с перекошенными от злости лицами кричали, закидывали дом Фемиды тухлыми яйцами. Подростки и молодые мужчины, скандирующие гневные лозунги, держали в руках плакаты, на которых было изображено изуродованное тело девочки и лоснящаяся достатком физиономия Молотова. Толпа была готова разорвать убийцу и продажных судей голыми руками, устроить самосуд. Отомстить за безвинную малышку, которая пала жертвой чьих-то низменных, животных инстинктов.       — Довольно, — скомандовал человек в страшной вороньей маске. Видеоролик замер. Белокурая ассистентка, живущая среди нулей и единиц, любезно ожидала новых команд.       Обойдя подозреваемого, хнычущего от ужаса, фигура в плаще встала за ним и наклонилась к уху:       — Ты убил ее.       Молотов отчаянно затряс головой. Гирлянда, ставшая оковами рук, жгла кожу. Мигающие огоньки подсвечивали заблестевшие в глазах слезы.       — Убил. Надругался и выбросил тело в мусорку. Как использованную вещь. Как игрушку.       Ярослав пытался что-то промычать в свое оправдание, но слова превращались в плач обезумевшего.       — Ей было семь лет. Всё ждало впереди. Но ты решил, что вправе лишить эту девочку жизни.       Вечно самоуверенный подлец сейчас выглядел крайне жалко: слёзы, истеричное дыхание, всклоченные волосы, торчащие в разные стороны. Молотов понимал, что всё кончено. Из ловушки, в которую его привела собственная же похоть, спасения нет.       Налетчик отстранился и вальяжно заходил по комнате, заставленной предметами роскоши. Взор его устремился к фотографии, на которой Ярослав и Геннадий Молотовы в компании Сергея Разумовского, до чертиков странного, алогичного филантропа, перерезали красную ленту. Юный рыжеволосый меценат угрохал целое состояние, чтобы превратить старый, никому не нужный детский дом в технологичное пространство для одарённых детей. А депутат с братцем, голодные до публичных выступлений, но не вложившие в строительство ни копейки, решили посетить сие мероприятие, чтобы заработать баллы в глазах петербуржцев.       — Как часто ты проводил время с детьми? — прохрипел, не оборачиваясь, каратель. Глаза его всё еще изучали лица, запечатленные на снимке. — Скольких еще погубил?       Молотов-младший не отвечал — скулил, как побитая псина, повторяя вновь и вновь, словно мантру, нечленораздельные мольбы о пощаде.       Плечи незнакомца дрогнули. Огромная, кожаная перчатка вдарила по фоторамке и стекло осколками посыпалось на пол. Фигура в плаще кинулась обратно к Молотову. Уложив руки на спинку стула, каратель прильнул к уху педофила:       — Любишь детские считалочки?       Ярослав остервенело закачал головой. Кажется, он был готов соглашаться со всем, что говорит мучитель — лишь бы помиловал.       — Раз-два, — зашептал линчеватель, — найду тебя…       Сердце издало глухой удар.       — Три-четыре, ты в могиле…       Еще удар.       — Пять-шесть, — перчатки легли на дрожащие плечи Ярослава, — будем жечь…       Молотов взвизгнул. Истерика подкатила к горлу, слезы фонтаном прыснули из глаз. Скот, погубивший ребенка, трясся, как лист на осеннем ветру.       — Похоть порождает желание обладать, — рассуждал каратель, устанавливая в устройство на руке флакон с огненно-желтой жидкостью. — А желание обладать порождает желание убивать. Как считаешь?       Ярослав забормотал неразборчиво, задыхаясь слезами и слюнями.       — Что-то хочешь сказать? — инквизитор в маске выдернул изо рта «подсудимого» кляп. — Последние слова?       — Кто ты такой?! — взревел Молотов. Вместо раскаяния в его крови кипела ярость. Выродок даже на смертном одре не испытывал угрызения совести. — Кто ты?!       — Чумной Доктор. Как, по-твоему, звучит не слишком пафосно?       Направив на Молотова руку, линчеватель выпустил вихрь огня. Страдая в мучительной агонии, Ярослав так и не осознал своих поступков. Он умирал, лелея в груди распирающее чувство ненависти, и вместо крови по его венам тек яд. Крайней нотой его предсмертного крика стали гневные проклятия. Он презирал всех и вся, но не презирал себя.       Красное дерево полыхало, кожа сгорала дотла. Богемское стекло покрылось нагаром, а брендовые вещи обуглились и стали трухой. Роскошная квартира Молотова, сияющая богатством интерьеров, превратилась в пепелище. Говорят, агрономы жгут поля с целью землю золой удобрить, чтоб потом взрастить прекрасный урожай. Вот и Чумной доктор был убежден, что на выжженных участках «трава» будет расти зеленее. Без сорняков и бурьяна.

***

      — …сгорела квартира Ярослава Молотова, ранее фигурировавшего в деле об убийстве и изнасиловании семилетней девочки. На месте обнаружено тело, следов насильственной смерти не выявлено. Обстоятельства уточняются…       Задремавший на заднем сиденье Сережа с трудом открыл глаза. Долгая дорога всегда действовала на него куда лучше наимощнейшего снотворного.       — …на месте побывала комиссия по чрезвычайным ситуациям. В чем причина пожара и можно ли было спасти хозяина квартиры, сейчас разбирается следствие…       Опять убийство. Опять пожар.       Парень метнул озадаченный взгляд на Ольгу, что, сидя по левую руку от брата, скролила новостную ленту на лэптопе. Лицо ее не выражало эмоций. Было, как и обычно, равнодушным, сосредоточенным. Маской, пробиться через которую не удавалось каким-либо чувствам.       Вокруг сердца ледяным сгустком зарождалась тревога. Это она. Это снова она.       — …в ликвидации пожара приняли участие шесть пожарных расчетов. Огонь сбили быстро, потребовалось меньше часа. Системы противопожарной защиты, установленные в квартире погибшего, к сожалению, оказались неисправны. Геннадий Молотов дал по поводу сложившейся ситуации комментарии…       — Владимир! Выключите, пожалуйста, радио, — обратился к водителю Разумовский. Голос его был как никогда тверд и решителен. Слушать о чужих страданиях, а тем более о деяниях, которые учинила сестра-линчеватель, Сережа не желал. Злость заставляла дыхание прерываться, а губы бледнеть и трястись.       Полгода тишины. Полгода спокойствия. Ольга всё реже и реже появлялась в офисе. Но не удосужилась объясниться, обрисовать причины.       В целом, Разумовская никогда не славилась тактичностью или заботой о чужих переживаниях: была свободолюбивой кошкой, которая гуляет сама по себе, и не считала должным отчитываться за каждый свой шаг. Оля даже из детского дома умудрялась сбегать незамеченной. Маленький Сережа в такие дни горько плакал, звал сестренку, искал ее, метаясь по темным коридорам приюта.       Возвращалась своенравная девчушка именно в тот момент, когда отчаяние брата доходило до края. Когда ребята постарше издевались, в страшном чулане запирали. Когда избивали. Оля словно телепатически ощущала, что братику нужна помощь, и всегда приходила на выручку.       Кончились полгода тишины. Полгода спокойного сна. Полгода отсутствия в эфире страшных новостей об убийствах, в которых чисто гипотетически могла бы быть повинна Ольга.       — Ты помнишь про сегодняшнее интервью? — заговорила вдруг Разумовская. Сосредоточенный взор от лэптопа она отрывать не собиралась.       — Помню.       Сквозь пряди рыжей челки молодой человек наблюдал быстро сменяющиеся кадры бетонного города, утопающего во лжи и безнаказанности. Великолепие исторического центра остро контрастировало с серостью областных окраин. Постность пейзажей и серость, безнадежность окрестностей удручала.       — И зачем только поперлась за тобой в эту глушь? — тихонько возмущалась Разумовская.       — Я тебя не звал. Могла бы и дальше заниматься своими дико важными делами, в которые я, увы, не посвящен.       Обвинительный, почти что хамский тон не был типичен для Сережи. Но юноша никак не мог утихомирить проснувшегося внутри прокурора. Ольга полоснула по брату сердитым взглядом, однако предпочла промолчать — не хотела выяснять отношения при свидетелях.       «Мазерати» плавно затормозил у ворот, тронутых ржавчиной. Охранник в летах проковылял из будки, открыл врата, и автомобиль покатился по ухабистой дорожке, ведущей к полуразрушенному зданию дореволюционных времен.       Каменные стены поросли мхом. Разросшиеся деревья стучат ветвями по старой, залатанной крыше. Казалось, внутри живет граф Дракула, а все предметы покрыты толстенным слоем многовековой пыли.       Пасмурная погода идеально оттеняла атмосферу, распространяющуюся ядовитой дымкой по территории психиатрической больницы. Под ногами гниющая листва. Вокруг гнетущая тишина. Пустынно и одиноко. За решетками серые лица пациентов, торчащих часами у окон. Бесцельно смотрящих в никуда. На жизнь вне рамок заточения.       Сережа плотнее закутался в пальто. Холод поздней осени норовил проскользнуть под воротник. Или то была фобия оказаться по ошибке схваченным санитарами?..       — На всё про всё тебе час, — Разумовская выглянула из салона авто. — Не смей опаздывать.       Сережа проводил взглядом удаляющийся автомобиль и, глубоко вздохнув, зашагал к бетонным ступеням, ведущим в лечебницу для душевнобольных. У дверей ему повстречалась мертвая бабочка, застрявшая в паутине. Печальный символ безысходности.

***

      Стены мрачны, как гранитные глыбы. Свет едва пробивается через окна, огражденные решетками, и тонет в болотно-серых оттенках гигантских, холодных комнат. Пациенты с мертвыми взглядами слоняются по коридорам. Некоторые занимают себя в игральных залах: раскачиваясь из стороны в сторону, проводят время, не притронувшись к шашкам, до самого ужина. Кто-то психует, швыряет акварельные краски, превращая неприметные стены в украшенные салютом из брызг. За это получает под дых и в качестве бонуса дополнительную порцию к своей норме таблеток.       — И Вы считаете, это, — Сережа обвел пространство красноречивым взглядом, — цивильными условиями, Вениамин Самуилович?       Разумовский в сопровождении Вениамина Рубинштейна, мэтра психиатрических дел, прохаживался по лечебнице. Юноша неоднократно пытался направить денежный поток на финансирование данного места, но Ольга каждый раз находила тысячи причин отложить это дело до лучших времен.       Хитрый воришка, кем был по натуре якобы добрый доктор Рубинштейн, заискивающе улыбался. Был кроток, вежлив и любезен до тошноты.       — Я убежден, Сереженька, что мои методы творят чудеса. Вот, полюбуйтесь! — мужчина указал на тучную женщину, чье лицо сливалось с серо-зеленой стеной. — Галина Павловна нам тут такие коники устраивала! На медбратьев бросалась, царапалась, кусалась. Зато теперь послушна и спокойна. В полной гармонии с собой!       Напичканная таблетками, надрессированная, словно собачка в цирке, женщина, застрелившая мужа и детей, боялась собственной тени. Стоило кому-то занести над головой руку, пациентка бросалась на пол в приступе панической атаки.       Рубинштейн и его придворные не брезговали обращаться к допотопным, зверским практикам: помимо лоботомии, частенько экспериментировали в области электросудорожной, шоковой терапии. Именно такие, зашуганные и замученные пациенты, коллегиально признавались личностями, показывающими прогресс. Никто не знал, чем занимается в подвалах жестокосердный мужичонка и его не менее бессердечная свита. Не знал и Сережа.       Потупив взгляд, юноша сражался с сомнениями. Вопрос, терзавший душу, просился быть озвученным, но очевидность отрицательного ответа ранила в самое сердце. Парень все же заглянул Рубинштейну в глаза:       — Я могу ее увидеть?       — Нежелательно, конечно, Сереженька, — хитрющие глаза психиатра, как тараканы при включенном свете, забегали по лицу Разумовского. — Вы же знаете, для нее это сильный стресс. Пациентка крайне не стабильна. Помните, что было в прошлый раз?       Сережа кивнул и спешно отвел взгляд. Он слишком хорошо помнит. Никогда не забудет.       Будто опомнившись, осознав, что разговор ведется с потенциальным спонсором, Вениамин Самуилович переобулся в воздухе:       — Но не бывает безвыходных ситуаций. Я, кажется, всё придумал.       Следуя за лукавым докторишкой, который наверняка во время клятвы Гиппократу держал за спиной пальцы скрещенными, Разумовский шел по лабиринтам бывшего монастыря. Когда-то здание это заселяли люди праведные, вымаливающие за незначительные грехи прощение у Бога. Теперь тут нашли кров убийцы, маньяки и насильники, которым чужда мораль, свет и добро.       — Ну вот, — нервно усмехнулся Рубинштейн, — пришли.       Мужчины оказались на балкончике, огражденном хлипкой металлической сеткой. Вид с него открывался на огромное, будто амбар помещение. Оно было разбито на секции, в каждой — по клетке, где куковал заключенный. Маньяки, потрошители, педофилы, пироманы — худшие из худших.       Дыхание перехватило. В самой дальней клетке была она.       Полупрозрачную кожу украшает дорожка синяков. Пепельно-белые волосы, неухоженные, сальные, висят безжизненными прядями. Безумный оскал, коим искривлен рот, превратил миловидное личико в гримасу злобы и боли. А смех, истеричный и даже вульгарный, отзывался внутри тревожностью и смятением. Нынешняя Марго не была похожа на ту улыбчивую девчушку из далёкого детства. Ту девчушку, жизнь которой Разумовские превратили в ад.       — Почему она вся в синяках? — просипел Сережа, пытаясь преодолеть чувство вины, забурлившее в венах. — У вас санитары зверствуют, Вениамин Самуилович?       — Что Вы, что Вы! — врал разлюбезный Рубинштейн. — Объект, знаете ли, буйный. Любит себя истязать. Подобные ей пытаются заглушить боль моральную через боль физическую.       Как в доказательство Марго забилась в истерике, начала кидаться на решетки камеры. Девушка задыхалась безумным смехом, словно какие-то невидимые демоны рассказывали ей на ушко умопомрачительные анекдоты. «Соседи» запротестовали: забили чашками по прутьям своих камер и стали выкрикивать нелестные эпитеты по отношению к «разнузданной девке».       Массовое безумие не прекратилось даже тогда, когда дверь распахнулась и в зал вошли двое мужчин в сопровождении нескольких конвоиров. Замыкал парад тощий юнец в очках, вооруженный карандашом и скетчбуком. Студент или стажер, по всей вероятности.       Пузатый и усатый мужичок лет пятидесяти, возглавляющий отряд, захлопал в ладоши:       — Товарищи рецидивисты, ау! Прекратить самоуправство!       Полковника полиции, Прокопенко Федора Ивановича, знали все «арестанты»: когда-то давно именно он приложил руку к тому, чтобы каждый здесь оказавшийся понес справедливое наказание за свои деяния. Но психи и маньяки утихать не спешили — орали друг на друга благим матом, бросались на решетки, бесновались.       Молодой мужчина, что стоял по правую руку от Прокопенко, взглядом исподлобья лицезрел творящийся хаос. Глаза его презирали всех, находящихся в этой комнате.       — Федор Иваныч…       — Погоди, Игорёк, — отмахнулся от подчиненного полковник и вновь обратился к разбушевавшимся заключенным: — Господа, так дело не пойдет…       Рука того, кто именовался ласково «Игорьком», потянулась под куртку. Изъяв из портупеи пистолет, он молниеносным движением выстрелил в керамический горшок с полудохлым растением.       — А ну заткнулись, мрази! — гаркнул Игорь, отчего светловолосый стажер чуть в обморок не упал. Психи вытянулись по струнке смирно. Даже Марго, забившись в угол, перестала хохотать.       — Охренел?! — Прокопенко, взбешенный выходкой подопечного, вдарил по вытянутой руке с пистолетом. — Ты охренел, Гром, я тебя спрашиваю?!       — Зато действенно, Федор Иваныч.       — Тебе брусчатки на «Дворцовой» мало? Да там ремонта только на десять миллионов рублей! Еще и здесь отличиться решил?       — Брусчатку и так каждый год заново выкладывают. На наши с вами деньги, между прочим, — стрелок виноватым себя не считал. Впрочем, как и каждый присутствующий в отделении «особо тяжелых случаев».       — Достал ты меня уже! — краснел, пыхтел и кипел, как чайник на плите, полковник. Сцена начальник-подчиненный больше походила на ругань отца и нерадивого сына. — То табельное не носим, то в горшки стреляем! Инструкции не соблюдаем. На последствия тебе чхать, да? Считаешь себя круче всех?       — А что, это разве не так?       — Доиграешься, Гром. Упадёшь от майора до рядового. Я тебе устрою веселый Хэллоуин! — Прокопенко, малиновый от злости, выдернул из руки «Игорька» оружие и спрятал в карман своего светло-бежевого плаща. — Граждане бандиты! Слушай мою команду!..       Сережа, затаив дыхание, наблюдал за действом, разворачивающимся снизу. Он судорожно вспоминал, где видел всех этих людей. Да, Прокопенко он совершенно точно видел в видеоролике Юли Пчёлкиной. Но второй, этот высоченный громила в кепке… Почему он кажется таким знакомым?..       — Кхм-кхм, — вполголоса напомнил о себе Рубинштейн, прижавшийся к стене тотчас, как прозвучал выстрел. — Прошу прощения, но, кажется, мне нужно к Федору Ивановичу. Он на днях обмолвился, что имеет ко мне важный разговор.       — Я могу остаться?       Сережа буквально вцепился в перилла. Хотелось сорваться с места и броситься туда, к клеткам. К Марго. Но нельзя. Всё повторится и никому от этого легче не станет.       — Боюсь, Вы потом не выберетесь, заблудитесь. Здание-то у нас огромное, коридоры витиеватые, — доктор мягко подталкивал Разумовского к выходу. — Вы ведь успели убедиться, что с Маргаритой всё в порядке, верно? Душеньку успокоили?       Перед тем, как раствориться в темноте ледяных коридоров, Сережа бросил последний взгляд на Марго. Прокопенко, усатый полковник, стоял около её клетки. Мялся, переминался с ноги на ногу. Складывалось ощущение, что он испытывал чувство вины или сожаления. Получается, он знал?..       — Пора, Сереженька, пора. Пойдемте, голубчик, — Рубинштейн вытолкал Разумовского и запер дверь, ведущую на балкон.       — Вы же в курсе правил, барышня, — обращался тем временем к «арестантке» Федор Иванович. — Почему себя так плохо ведете? Могли бы за хорошее поведение раньше срока выйти. Начали бы жизнь с чистого листа.       — С чистого листа? — Марго прильнула к решетке, обвив пальчиками холодные прутья. — Допустим, я вышла. И куда же мне податься? К тебе, что ли, тварь ментовская, в секретутки?       — Слышь, полегче, пигалица, — прорычал Гром и ударил кулачищем по клетке. Прутья зашатались, но безумная блондинка и не думала отступать. Продолжала щериться злобным оскалом.       — Игорёк, прекрати.       — Игорёк, Игорёк, Игорёк! — залепетала девушка, выплясывая в клетке шаманские танцы. Вдоволь наплясавшись, Марго снова прижалась к решетке. Впившись в оппонента бесстыжими глазами, она облизнула прут и расхохоталась: — Иди ко мне, Игорёк?       — У тебя, действительно, не все дома, — насупился молодой офицер. — Напрочь отбитая.       — А ты войди и повтори это. Ну же… рискни! — девушка резким движением вцепилась в куртку Игоря и завизжала на весь зал: — Мразь! Мразь! Все вы мрази!       Марго, уливаясь слезами, пыталась притянуть Игоря к себе еще ближе. Ей хотелось расцарапать эту надменную рожу, выколоть эти глазища, что смеют с негативной оценкой зыркать в ее сторону. Конвоиры обнажили оружие.       — Отставить! — заорал Прокопенко.              — Упекли меня! Упекли ни за что! — визжала обезумевшая. Пальцы ее мертвым хватом держали Грома за куртку. Молодой мужчина, полный сил, еле-еле высвободился. — Ненавижу! Ненавижу!       — Ты заслуженно несешь наказание! — повысил голос Федор Иванович. Будто сам себя пытался убедить в правдивости собственных слов. — Всё по справедливости. По закону.       — Нет её! Нет! — вопила девушка, бросаясь на решетку. — Нет справедливости!       В комнату ворвались санитары. Оттолкнув Прокопенко и Грома, они открыли клетку и, наградив буйную пациентку ударом электрошокера, заломили ей руки.       — Нет ее! Нет! — осипшим голосом продолжала кричать Марго. Но силы покидали. — Нет! Нет!..       Укол некоего препарата облегчил девичьи страдания. Пациентка, бездыханно валяющаяся под стокилограммовыми тушами медбратьев, поникла, стихла. Умолкла.       — Нет справедливости, — вновь и вновь шептала девушка, едва двигая губами, — нет справедливости. Нет, нет…       В угасающих глазах Игорь перехватил невыносимую душевную боль и отчаяние. Марго не успела поведать ему тайну десятилетней давности, но Грому на мгновение показалось, что эта сумасбродная девчонка — самая адекватная из всех здесь присутствующих.       Сережа, ведомый Рубинштейном по темным коридорам, не знал, что Марго учинила полицейским зрелищный аншлаг. Как и не знал, что будущей ночью, она, нашпигованная химическим коктейлем из десятка препаратов, умрет в пыточной лукавого докторишки — сердце не выдержит напора электрических потоков.       Разумовский пулей выскочил из здания, в котором даже дышать тяжело. На грудь будто наковальню уронили, а сердце заточили в тиски. Он судорожно вдыхал осенний воздух, в котором витали дождевые нотки, и, не глядя под ноги, брел по лужам к припаркованной у ворот «мазерати».       Обрывки давно минувших лет мелькали четкими кадрами. В ушах звенел чистый, как капель, голосок Марго. От нее всегда исходила живая, жизнеутверждающая энергия. Рядом с ней хотелось улыбаться. Рядом с ней хотелось жить.       — Почему так долго? — рявкнула Ольга, когда Сергей забрался в салон.       Парень не реагировал. Дул на руки, пытаясь отогреть их от ноябрьской стужи.       — Владимир, будьте добры, поехали, — скомандовал Разумовский шофёру, игнорируя, как сестра буровит его взглядом. — Только прошу без радио, новостей и политики.       — Как скажете, босс.       Ольгу данный расклад (тотальное безразличие к ее присутствию) не устраивал. Не устраивал настолько, что она отложила рабочий лэптоп в сторону и вперилась в брата испепеляющим взглядом.       — Что происходит?       — Не понимаю, о чем ты, — Разумовский избрал следующую политику: не смотреть сестре в глаза. Она, как змея — загипнотизирует и задушит.       — С каких это пор ты стал таким…       — Каким? — прикрикнул Разумовский. Не выдержал. Устал терпеть и молчать. — Каким, Оль? Имеющим право считать иначе? Не так, как ты?       — Прекрати повышать на меня голос, — сквозь зубы процедила Разумовская.       — Прекрати обращаться со мной, как с ничтожеством! Прекрати лгать! Прекрати командовать! — Сережа, преисполненный горькой обиды, затаившейся с раннего детства, кричал до хрипоты. — Прекрати меня мучить!       — Сергей Александрович, всё в порядке? — водитель перепугался не на шутку. Отвлекаться от дороги он не хотел, но перебранка, что происходила у Разумовских на заднем сиденье, его несколько смущала.       — Остановите.       — Что?       — Остановите машину! — завопил не своим голосом Разумовский и забил руками по всему, что видел вокруг. — Владимир, остановите или я выпрыгну на ходу, клянусь!       Автомобиль резво прибился к обочине. Хлопнув дверью, Разумовский ринулся прочь от «мазерати», меся под ногами грязь.       — Что за цирк ты устроил? — Ольга, брезгливо поморщившись, выскочила из авто. Дорогущие, фирменные ботфорты ей было жаль неимоверно, но истеричный брат, выбившийся из-под контроля, волновал куда больше. — Вернись немедленно!       — Да пошла ты, — не оборачиваясь, огрызнулся Сережа.       — Куда ты собрался?       — От тебя подальше. Видеть тебя не желаю!       — Сергей Александрович! — водитель окликнул юношу несколько раз, но Разумовский в своем решении сбежать был непоколебим.              Ольга наконец догнала братца и схватила его за рукав:       — Какая муха тебя укусила?       Сережа держался из последних сил, чтобы не выписать сестре смачную оплеуху. Он одернул руку, спрятал ладони от самого себя в карманы пальто, чтобы не сорваться. Злость завладела сознанием.       — Ты убийца, Оль, — горько усмехнулся парень. Улыбка эта, как щит от врага. Голос срывался. Хотелось сесть на дорогу и разрыдаться. — Скажи, Молотов — твоих рук дело?       Девушка молчала. Безотрывно смотрела в глаза брата, и Сережа был готов поклясться, что видел в них языки беспощадного пламени.       — Твоих, я спрашиваю?!       Молчит, смотрит разъяренной волчицей. Нервно рассмеявшись, парень пошел прочь от сестры, рядом с которой внутри всё взрывалось чувством невыносимого презрения.       — Наш город болен! — Ольга бросилась за Сергеем. Каждый шаг, отдаляющий ее от «мазерати», позволял кричать всё громче и громче: — Его пожирает чума коррупции, алчности и беззакония. Система оказалась бессильна перед такими, как Гречкин и Молотов. Но я не бессильна! Слышишь? Я могу дать отпор.       — Отстань от меня!       — Гордыня застилала Гречкину глаза. Он творил бесчинства и плевать хотел на таких детей, как мы — детей, выросших в детском доме! А этот подонок, Молотов? Он убил ребенка из-за своей похоти! Грязно надругался, изнасиловал, задушил! Ты хочешь сказать, я неправильно поступила? А, Сереж?       — На то есть закон. Судьи должны устраивать правосудие. Не ты, Оль. И не я, — ускоряя шаг, добавил юноша.       — Их смерти — лишь начало моего правосудия. И я не успокоюсь, пока не выжгу всю заразу дотла!       Сережа смотрел на сестру и поверить не мог, что она способна хладнокровно убивать. Убивать и мстить за тех, кто в силу обстоятельств оказался чуть слабее обидчика.       — Откуда в тебе столько злости? Что с тобой, Оля? Что с тобой не так?       — Что со мной не так? — истеричный смешок Разумовской ощущался плевком в лицо Сережи. — Что с тобой не так?! Как долго ты будешь притворяться? Подставляться под пощечины? — Оля схватила брата за грудки. Медовые глаза испепеляли голубые. — Ты же так ненавидел детей, издевавшихся над тобой у приюте, бандитов, пытавшихся отжать наш бизнес, богачей, отравляющих наш город!       — Но я никого не убивал.       Контраргумент потонул в темной, опасной энергии, что источала Ольга. Вокруг нее ореолом копилась поглощающая сила, которая, как путы, сковывала иллюзорное ощущение свободы, воли и права на собственное мнение.       — Хочешь меня остановить, — глаза её полыхнули странным светом, — но сделать ничего не можешь?       — Не могу, — закивал Сережа. — Не могу. Из-за тебя погибли наши родители. Марго из-за тебя оказалась пленницей в психушке. И ты продолжаешь уничтожать всё, к чему прикасаешься.       Улыбка-оскал искривила губы Разумовской. Она разжала пальцы и брезгливым жестом оторвала руки от пальто брата.       — Из-за меня? Может, из-за нас?       Сережа поперхнулся воздухом. Почувствовал, как пальцы затряслись и сжались в налитые гневом кулаки.       — Бедненький, беспомощный малыш, — исказив голос до детского плача, дразнилась девушка. Вдруг осеклась, стала вновь суровой и нетерпимой до чужих слабостей. — Иди поплачь. Ты же на большее не способен.       Одарив брата таким презрительным взглядом, которого не достоин даже самый страшный маньяк-убийца, девушка двинулась обратно к автомобилю. Сережа засеменил в противоположную сторону, к автобусной остановке.       — Сергей Александрович? Куда Вы? — вновь послышался голос водителя. Выглядел Владимир совершенно растерянным и ждал указаний хотя бы от одного из Разумовских.       — Возвращайтесь в город, — откликнулся филантроп, решивший вернуться в былые времена. Времена до богатства, славы и комфорта. — Я своим ходом.       — Но…       — Всего доброго, Владимир!       Шофёру ничего не оставалось кроме как выполнять приказ. Закрыв дверь за Ольгой, он сел в «мазерати» и выехал на трассу. Разумовский же, проклиная всё на свете, шагал, запустив заледеневшие руки в карманы пальто, вдоль дороги. Пар шел изо рта и, казалось, из ушей от злости. Ольга совершенно непробиваемая, разум ее затуманен фальшивыми ценностями. Неужели она не понимает, что не имеет права убивать убийц? Чем она лучше Молотова или Гречкина, которые наплевательски относились к чужим жизням?       Покорёженная от времени остановка доверия не внушала — шаталась от ветра. Хлипкая конструкция была обклеена объявлениями в стиле «продам квартиру», «ищу работу» и, самое страшное, «пропал ребенок». Сережа покачал головой, припав спиной к фонарному столбу.       Жизнь, творившаяся вне офиса «Vmeste», страшнее той, что пытаются изобразить режиссеры в многобюджетных хоррорах. Убийства, нищета, болезни, вынуждающие людей бедствовать и продавать последнее — лишь малая часть того, чем живет Петербург и близлежащие области. Впрочем, вся Россия так живет. Весь земной шар так живет, наверное.       Сережа чувствовал вину за происходящее. Он почему-то был уверен, что мог сделать мир лучше, но не приложил к этому достаточно усилий. Считал, что сделал ничтожно мало.       — Парень, слышь? Эй! Чёрт, возьми… Эй, молодой!       Разумовский был погружен в очередной приступ рефлексии. Юноша и не заметил даже, как у остановки затормозила серебристая «десятка». Опустив стекло, к нему обращался молодой мужчина в кепке. Тот самый Игорёк, стрелявший по керамическим горшкам:       — Садись, подвезу. Холодно сегодня.       — Не стоит, спасибо. Я предпочитаю общественный транспорт.       Мужчина окинул недоверчивым взглядом парнишку в дорогих вещах.       — У тебя наличка хоть есть?       — Наличка? — Сережа, добрая душа, вопрос понял слегка искаженно. В кармане ни единой монетки, ни единой купюры, зато платежный стикер и телефон с NFC, за который он тут же схватился. — Вам нужна помощь? Могу перевести через систему быстрых платежей. Телефон привязан?       — Я что, похож на попрошайку? — Гром насупился. А это не сулит ничего хорошего, учитывая его поведение в зале для особо опасных душевнобольных.       — Игорь имеет в виду, что без наличных Вы отсюда вряд ли уедете, — опустилось еще одно стекло и светловолосый парнишка в квадратных очках, расположившийся на заднем сиденье, приветливо улыбнулся Разумовскому: — Я Дима, это Игорь. Мы работаем в полиции, и Вы можете нам доверять. Правда, напарник?       Дима так рьяно, со всей живостью характера хлопнул по плечу Грома, но суровый вид водителя, будто ластиком, стер с лица блондина улыбку.       — Кхм, — смутился парнишка. — В общем, пожалуйста, садитесь. Не то замерзнете. Поздно уже.       Неразговорчивый мужчина тоже намекал, как мог — заставил двигатель старушки «лады» зарычать мощнее.       Сережа посмотрел на пустеющую трассу, вдали покрытую туманом, лесной массив, тянувшийся вдоль дороги. Отбросив все сомнения, он сел на переднее сиденье и серебристая «десятка» тронулась с места.       — Еще раз здравствуйте, — дружелюбный в отличие от компаньона блондин протянул Сереже руку. — Меня Дима зовут, Дима Дубин. А это Игорь.       Мужчина, не отрывая глаз, прикованных к дороге, кивнул. Мечта, а не собеседник.       — Мой напарник, — горделиво и слегка опасливо добавил стажер, кажется, только-только окончивший среднюю школу.       — Мы с тобой не напарники, ясно?       — Да ладно тебе! Мы отличная команда. И круто компенсируем недостатки друг друга.       Дубин в подробности вдаваться не стал — увидел обращенный к нему взгляд черных глаз в зеркале дальнего вида.       — Будем знакомы? — улыбнулся паренек и повторно затряс протянутой рукой. Сережа, опомнившись, неуверенно пожал его руку.       — Простите. Меня зовут Сергей. Сергей Разумовский.       — Чего?! — глаза Димы полезли на лоб, а пальцы изобразили фирменный логотип соцсети «Vmeste» — v-образный знак «виктория». — Тот самый Сергей Разумовский?! Игорь, ты слышал?       Рука Дубина вновь дружеским хлопком коснулась плеча Грома. Мужчина чуть ли не рычал от бешенства.       — Вовсе не тот самый, — скромно улыбнулся филантроп, богач и сверхразум своего поколения. — Вполне себе обычный Сергей Разумовский. Такой же, как и все.       На передней панели завибрировал телефон. Архаичное ископаемое в реалиях нового мира — неубиваемая «нокиа 3310». Экран засветился приглушенно зеленым цветом. Вероятно, смс-сообщение поступило.       — Вот так раритет! — удивился Сережа, силы которого были направлены на создание нового цифрового мира. — Не думал, что такие еще есть в обороте.       — Игорь считает, что все устройства работают против человека, — уточнил Дубин, буквально приклеившийся к пространству меж передних сидений.       — Серьезно?       — Знаешь, просто Сергей, что такое цифровая деменция? — раздался наконец хрипловатый голос Грома.       — Примерно догадываюсь.       — У этого, — Игорь качнул головой в сторону коллеги, — в телефоне куча приложений, от использования которых он стремительно тупеет. Прямо на глазах.       Дима почесал макушку.       — Мемесы — моя жизнь, — оправдывался парень. — Каждый отвлекается от повседневности по-своему, знаешь ли.       — В городе ориентируется только при помощи навигатора, — продолжил костерить товарища Гром, — информацию берет не из башки, а из Википедии. Благодаря геолокации и соцсетям любой злодей узнает, что он ест, с кем он спит и где живет.       — Да, но…       — А по городу ходит псих в супер-костюме с бомбами и огнеметами. Благодари Бога, что ты гол, как сокол, Дубин.       — Игорь, не начинай. Вполне вероятно, что Молотова убил кто-то другой. Мало ли сейчас маньяков по городу слоняется? — вспомнив, что в машине есть лицо гражданское, Дубин, как подобает доблестному защитнику мирных горожан, расправил плечи: — Но не волнуйтесь, Сергей. Мы очень скоро найдем убийцу. Мы всегда следуем правилам, стандартам и лучшим практикам, а это путь к успеху в нашем нелегком деле.       — Да он весь город к чертям спалит, пока я следовать лучшим практикам буду! — не унимался Гром. Кажется, «напарник» задел его за живое. — Если я буду ловить злодеев по правилам, я никогда никого не поймаю. Знаешь, почему, Дубин? Да потому что нет у них никаких правил.       — А чем же Вы тогда от них отличаетесь? — вмешался Сергей. — Граница между Вами и преступным миром в таком случае стирается.       — А я тебе скажу, где моя граница проходит, — шмыгнул носом Гром. — Я людей не убиваю. Понятно?       — Это пока, — печально заключил Дубин и под звуки неловкой паузы вернулся на заднее сиденье.       «Лучше бы Игорь и дальше молчал», — подумалось Разумовскому, вжавшемуся в автомобильное кресло.       Ему вспомнилась выходка полицейского в лечебнице. Вероятно, мужчина крайне не сдержан и, судя по намекам коллеги, применяет в работе насильственные методы. Очередной пример двойных стандартов: убийцу ищет человек, готовый идти по головам ради достижения цели.       Под щебет Дубина, вдохновленного практикой в правоохранительных органах, Сережа задремал. Виделась ему Марго — такая, какой могла стать, если бы судьба не столкнула её с Разумовскими.