Феникс

      Сережа так и не сомкнул глаз. Как и обычно, он заночевал в офисе, а сейчас встречал восход, сидя на полу перед панорамными окнами. Парень уже и не помнил, когда в последний раз бывал дома. Благо, у женщины из клинингового агентства, которая прибирала квартиру на Адмиралтейском, был запасной ключ. Как правило, его вручают вторым половинкам, но… Дом был под присмотром абсолютно чужого человека.       Юноша притянул колени к груди и обхватил себя руками. Его голубые глаза наблюдали, как солнце нехотя поднимается над Санкт-Петербургом, будто бы не видя смысла освещать столь мрачный город. Даже утренняя заря не желала раскрасить темное, свинцовое небо яркими красками.       На душе было не менее пасмурно. В ушах все еще звенел голос разгневанной Ольги, а в памяти мелькало ее перекошенное от злости лицо.       Что же она наделала, глупенькая? Зачем пошла на такой отчаянный шаг? Ведь за преступниками должны гоняться полицейские, а выносить смертный приговор только судьи вправе. Но никак не она — простой человек, возомнивший себя вершителем чужих судеб.       Однажды ее обязательно найдут. Вечно скрываться под таинственной маской еще ни одному супергерою не удавалось, а тем более суперзлодею. На каждого Джокера найдется свой персональный Бэтмен.       Ее заклеймят, предадут позору. Осудят, посадят. Журналисты будут щелкать камерами, как гиены голодными пастями, а Юля Пчёлкина обязательно снимет унизительный сюжет, который наберет миллиард лайков. Ни один человек в здравом уме не встанет на сторону Оли — никто и ни при каких обстоятельствах не поддержит убийцу убийц. Не оправдает и не поймет ее «благих» мотивов.       Без сестры Сережа просто не выживет, распадется на атомы. Превратится в пыль, в пепел. Без нее жизнь не имеет никакого смысла. Оля и есть жизнь. Оля и есть смысл.       Говорят, интроверты не нуждаются в людях: якобы им куда приятнее находиться в полном одиночестве. Интернет кишит статьями о том, что интроверты — странные, равнодушные недоличности. Однако далеко не вся информация, размещенная во всемирной паутине, соответствуют действительности.       Интроверты еще как нуждаются в людях. Только не в толпе бесчувственных зевак, а в одном, самом дорогом и родном человеке, который понимает все без слов. Интроверты не хотят сутками напролет находиться в одиночестве — ведь наедине с самим собой почти всегда дико страшно. Интроверты — обычные люди, просто более ранимые и чувствительные, воспринимающие тяжбы повседневной жизни чуть острее. Оттого поддержка и любовь им просто необходима. Как воздух. Как свет и тепло.       Сережа чувствовал себя таким уязвимым, будто его освежевали. Содрали кожу и оставили голым трупом валяться на холодном асфальте. Беспомощным, никчемным, бесталанным. Проживающим отведенное время бесцельно и зря.       Во время подобных припадков самобичевания юноша винил себя во всем на свете, приписывал себе все людские прегрешения. От минуты к минуте чувство вины разгоралось из искорки в гигантское пламя. Только от огня этого веяло не жаром, а леденящим душу холодом.       Сергей будто бы находился в Зазеркалье и связанным, прикованным к батарее был обречен наблюдать, как мир летит в тартарары, как рушатся чужие жизни. Как родной город превращается в пепелище. Злодеи и убийцы выжигали правду, безжалостно затаптывали в землю побеги жизни, зеленые ростки совести и морали, что сеяли такие люди, как Разумовский.       Вокруг творилось слишком много зла и прятаться в офисе от ненависти, которой дышат там, внизу, осточертело. Сережа хотел помочь всем на свете, хотя не мог спасти самого себя.       Благотворительный фонд, помощь детскому дому, миллионы средств, потраченных на софинансирование образовательных программ для молодежи — Сергей был готов бескорыстно отдать все, что имеет. Но никто не знал, что и ему нужно протянуть руку помощи.       Он устал, выдохся. Слишком долго старался сохранять спокойствие, пока внутри бушевало землетрясение. Трещины возникали там, где, казалось, все нерушимо и вечно. Душу мучала и уничтожала чума, настоящая лихорадка. Сережа пытался делать вид, что все в порядке, хотя собственная жизнь стала совершенно неподвластна контролю. Она ускользала из рук, как песок, как вода.       Все, что его окружает, напоминало ядерный холокост, который Разумовский обречен лицезреть в полном одиночестве. И каждый день — бесконечная борьба с самим собой. Когда маневрируешь над пропастью на тонком канате и свято веришь, что кто-то ждет на финише.       В коридоре зашумел лифт. В отражении стекла Сережа увидел за собой расплывчатый силуэт. Знакомую фигуру в деловом костюме.       — У тебя конференция через пятьдесят минут, — как всегда строгая и невозмутимая, словно не было вчерашнего скандала, Ольга вошла в офис, на ходу читая push-уведомления с часов. Девушка уложила на спинку дивана чехол, внутри которого покоился омерзительно дорогой костюм, и продолжила листать переписку.       — Конф… Конференция?       Внимание девушки было сосредоточено на сообщениях, что безостановочно всплывали на дисплее. Отменный маневр, чтобы не смотреть брату в глаза.       — После презентации я перенесла все твои встречи. Как ты и просил, — Разумовская наконец одарила взором Сережу. Сердитым, что самое страшное. — Что опять не так? Снова не в настроении?       Юноша робко помотал головой. В горле пересохло от волнения. Он не понимал, как теперь вести себя с сестрой. Но перечить ей точно не хотелось.       — Позволь напомнить, — поджав губы, что свидетельствовало о слегка подпорченном настроении, Ольга резким движением дернула бегунок на молнии и развернула чехол с темно-синим костюмом. — Помимо игр с нулями и единичками, у тебя есть и другие обязанности. Ты вообще-то бренд.       Глава компании, один из самых богатых молодых людей по версии журнала «Форбс» сейчас выглядел крайне жалко: в пижамных штанах и мятой футболке, Сережа сидел на полу, заглядывая в рот сестре, словно глупая собачонка с бантиком на челке.       — Оль?       — М? — не отрываясь от сообщений коммерческого агента, отозвалась Разумовская.       — Все нормально? — юноша спросил так осторожно, будто продолжал красться по канату, натянутому над пропастью. Одно неверное движение и падение в бездну обеспечено.       Сестра вопрос, конечно же, проигнорировала.       — Собирайся, — холодно приказала она и направилась к выходу. — Без пятнадцати встречаемся в переговорке.       Сергея рабочие моменты не интересовали. Мозг отвергал любую информацию, не связанную с тем, что сейчас волновало больше всего.       — Где ты была ночью?       Оля остановилась в дверях и, не поворачиваясь, ехидно фыркнула.       — Не там, где ты думаешь, — от ее ледяного тона по телу пробежали мурашки. В голосе сталь, злость и безоговорочная власть. — А ты чем был занят? Скорбел по этому ублюдку?       Черный ноготок постучал по экрану плазмы, на котором застыл стоп-кадр из репортажа Юли Пчёлкиной. Любительница покопаться в чужом грязном белье за несколько часов насобирала миллион отвратных фактов о Кирилле Гречкине, амбассадоре гнилой золотой молодежи, и смонтировала все это в одно видео-некролог.       Победоносная улыбка Гречкина, украшенная в лучших традициях Запада золотыми грилзами, сияла на его наглой физиономии. Оправданным и невиновным, убийца выходил из здания суда, дико гордясь собой и связями отца. Словно голливудская звезда, получившая главную кинопремию, отлитую из чистого золота, он давал интервью скопившимся у входа журналистам. Кирилл даже успел пофривольничать с корреспонденткой одного известного телеграмм-канала: приобнял ее за талию и заставил угоститься молочным коктейлем, что бессовестно попивал на судебном заседании.       — Петицию еще подпиши. Чтобы фото этой мрази на доске почета повесили, — отливающие золотыми искорками глаза Разумовской полоснули острым лезвием по брату. — Без пятнадцати в переговорке. Не опаздывай.       Сережа кивнул. Могильный холод и опасность, исходящие от сестры, заставляли юношу трястись, как на морозе.       — Марго! — рявкнула Разумовская, вызывая виртуального ассистента. — Живо погаси плазму. Меня тошнит от одного вида этого ублюдка.       Приказ тут же был исполнен. Ольга покинула офис, оставив Сережу, напуганного, сомневающегося во всем на свете, одного. Опять.       Экран давно погас, но на этом темном полотне будто фантомными пикселями навсегда поселился портрет Гречкина. Кажется, он будет преследовать и не давать покоя Разумовскому целую вечность.

***

      После планерки Ольга, главный пресс-атташе, и остальные PR-менеджеры разошлись по своим делам. Сережа задержался в переговорной. Юноша решил еще раз пробежаться глазами по согласованным вопросам, которые намеревались обсудить с ним журналисты, и по скрипту, который он обязан соблюдать во время предстоящего интервью. От волнения буквы предательски расплывались и превращались в невообразимые засекреченные символы, неподвластные ни одному способу расшифровки.       Бесполезно! Сергей швырнул телефон на стеклянную столешницу и встал у окна, запустив ладони в карманы темно-синих брюк.       Вид на город поражал. С высоты почти что птичьего полета люди казались крохотными фигурками-лего, о которых Сережа так мечтал в детстве. Но сначала была нищета, в которой поколениями существовали Разумовские, а потом случился детский дом и череда лишений. Теперь же, пятнадцать лет спустя, стеллажи в офисе были заставлены коллекционными конструкторами. Некоторые модели было возможно достать только на аукционах, причем за баснословные деньги.       Деньги… все упирается в деньги. Медицина, образование, кров, технологии. Почему социализм невозможен? Когда же люди, братья и сестры, дойдут до истины, до неоспоримой аксиомы? Счастье ведь в гармонии. Мир, равенство и борьба с несправедливостью — вот, что нужно здоровому обществу.       — Надень пиджак, — раздался за спиной голос Ольги.       Сережа обернулся. Сестра стояла у стены, сложив на груди руки, и улыбалась. Мягко, совсем не хищно. Как могла улыбаться только она одна: транслируя бесконечную заботу и тепло, которые, к сожалению, позволяла себе слишком редко.       — Выглядишь так, будто тебя морят голодом. Птенчик.       Сережа поправил заправленную в брюки белоснежную рубашку. Лучше не стало — затопорщилась пуще прежнего.       — Лучше бы я остался в своей майке, — пробурчал парень, надевая ненавистный пиджак от «Армани». Тонкая, шелковистая ткань рубашки казалась крапивой, а пиджак — куском наждачки, выскребающим из души куски чего-то простого, человеческого.       Изогнув бровь, Оля посмотрела на брата, как на полоумного в стадии весеннего обострения.       — Я просто хочу быть самим собой. А не строить того, кем не являюсь.       — Притворство куда выгоднее, братик, — Разумовская тяжело выдохнула и взглянула на часы. До конференции оставалось буквально пару минут. — И безопаснее. Даже у медали две стороны. В целом, у всего в этом мире две ипостаси.       — Я не хочу путаться. Надоело, — юноша нервными, рванными движениями пытался застегнуть чертовы запонки, которые ловко уворачивались от подрагивающих пальцев. — Я уже не знаю, кто я такой.       — Ты Сергей Разумовский, — в твердом голосе Ольги звенела гордость. — Будущее и надежда нашей страны.       — Такие регалии когда-нибудь утянут меня на дно.       — Или однажды вытянут на Олимп. К другим богам.       Старшая сестра в два шага оказалась рядом и мягким движением помогла юноше справиться с запонками.       Такие разные Разумовские, которых объединяла, пожалуй, только фамилия, смотрели друг на друга. Нервозность, нерешительность Сережи тонула в тягучей и липкой, как мед, уверенности Ольги, которая одним лишь взглядом могла посеять в душе брата покой или смуту. Власть над его умом и сердцем была дана ей от рождения.       — Вдох. Выдох, — словив голубые глаза в ловушку медовых, зашептала Оля. Сережа воспринял эти слова как повеление и тут же беспрекословно исполнил. Стало легче. — Сейчас ты не подросток, поедающий начос и энергетики, а глава империи. Вытащи нужную личность наружу.       Искренне заботливый совет отозвался в Сереже злостью, желанием взбунтоваться и устроить скандал. Двойная жизнь, которую затеяла сестра, претила всяческим нормам морали. А ей казалось, что это всего-навсего удобная, выгодная позиция. Игра.       Парень резким движением выдернул ладони из холодных рук сестры и отвел взгляд. Будто очнувшись от гипноза, он почувствовал дикую боль в висках.       Оля помрачнела, словно слышала все мысли, что вихрем, настоящим торнадо кружились в голове Сергея.       — Тебя уже ждут, — отчеканила она вмиг похолодевшим тоном и стремительной походкой вышла из переговорной.

***

      Зал, полный галдящих, как толпа первоклашек, журналистов еле вместил всех желающих. Представители явно желтой прессы и интернет-порталов, порочащих отечественных селебрити, фотографы, инфлюенсеры и прочая нечисть наперегонки задавали вопросы из зала, чтобы успеть за отведенные полтора часа разузнать что-то горяченькое о темной лошадке по имени Сергей Разумовский.       Никого из них не волновало ни грандиозное обновление соцсети, ни колоссальная поддержка нуждающихся со стороны благотворительного фонда, ни новый корпус на территории детского дома, из которого Сережа сделал практически особняк Чарльза Ксавьера. Нужны сенсации: грязь, секс, наркотики и рок-н-ролл, что, к несчастью репортеров, было чуждо Разумовскому.       Тупая, пульсирующая боль заняла все затылочное пространство. Глава компании, конечно, мог построить из себя диву: щелкнуть пальцами и повторно перенести все запланированные встречи. Но Сережа не Кирилл Гречкин. Он не привык строить из себя Бога.       Следом к делу приступил профессиональный интервьюер — зубастая пиранья пера, решившая пойти поперек сценария и заранее обговоренных вопросов. Он заваливал медиа-личность кучей провокационных вопросов, хитро ухмыляясь и почесывая губы айфоном в именном чехле. Чувствовал себя королем мира, наверное, сидя в потрепанных кедах и обычных джинсах. Максимально работал на публику: чем ближе к народу, тем больше просмотров и, соответственно, монетизации за труд праведный.       — Объясни мне одну вещь, — интервьюер с самого начала общался в максимально панибратском тоне, а в какой-то момент вообще перешел на «ты». — Молодой чувак, миллиардер прозябает в России. Да живи ты, кайфуй! Нахрена тебе все эти фонды и слитые в никуда бабки?       Парень, кажется, и впрямь не понимал мотивов Разумовского: отчаянно жестикулировал, махал длинными руками, тараща глаза.       — Почему же «в никуда»? — Сережа чувствовал себя крайне неуютно под рыскающими, голодными до сенсационных признаний глазами.       — Галочку заработать хочешь? Там? — журналист с большой буквы «Ж» задрал указательный палец вверх, а потом опустил в пол. — Или там?       — Ни там, ни там галочки не помогут, — неуверенно усмехнулся Разумовский. — Вот Вы в профессию тоже не просто так пошли, верно? По предназначению же?       — Чувак! Самая доступная в России профессия после проституции — это журналистика. Туда я и отправился, — дико довольный собой рок-н-рольщик показал в камеру неприличный жест и расплылся по креслу.       Сережа выдал наигранный смешок — очень уж не хотелось обижать этого лихого ковбоя.       — Перед блицем я все же хочу получить ответ на свой вопрос. Все твои «благие деяния», — журналист взял эти слова пальцами в кавычки, — это вымаливание грешков? Может, мы о тебе чего-то не знаем?       Боль сплела нейронные связи тугим, беспощадным узлом. Юноша инстинктивно зажмурился. В глазах засверкали вспышки, уши заложило, как под водой. Флешбеками замигали страшные картины прошлого: полыхающий костром дом Разумовских, гул пожарной и скорой машин. Из всевозможных ощущений осталось лишь одно — прикосновение ледяных пальцев Оли.       Это чувство невероятного покоя и смирения, которое приходило вместе с прикосновениями сестры, уносило куда-то далеко-далеко, прочь от страданий и проблем. И в эту секунду мыслями и чувствами Разумовский оказался не в кабинете из стекла и мрамора, украшенном статуей прекрасной Фемиды, а в неприметной комнате детского дома...       За окном ветер выл диким волком, задувая осенний холод в комнату через не замазанные щели в рамах. Свинцовые тучи не пропускали ни единый лучик, превращая полдень в что-то наподобие сумерек. Одиноко раскачивающаяся лампочка, не обрамленная люстрой, не справлялась с темнотой. Мрак, холод и страх одиночества — такие чувства и ассоциации вызывал детский дом на Первомайской улице.       Вооружившись простым карандашом, плохо заточенным, кстати, рыжеволосый малыш рисовал в тонкой тетради. Юный Боттичелли расположился в изножье своей скрипучей кровати и тихонько творил шедевры.       Оля стояла у окна и смотрела вслед удаляющейся супружеской паре. Полчаса назад она велела братишке закатить грандиозную истерику, чтобы эти паршивцы сюда больше никогда не возвращались. И план удался.       На днях девочка подслушала разговор воспитателей, из которого следовало, что порядочное семейство Прокопенко, лицемерные святоши, с первого же взгляда влюбились в «миленького рыжеволосого мальчика». Они решили усыновить Сережу, а значит, захотели навсегда разлучить Разумовских. Но никому не удастся это сделать. Никому и никогда.       Заскрипела дверь и в комнате объявился темноволосый мальчишка. Сережа все еще не отошел от пожара, навсегда оставившего в душе зияющую брешь. Малыш был настолько напуган, что, казалось, боялся собственной тени. Вот и сейчас он вздрогнул от резкого звука всем тельцем и уставился на появившегося в поле его зрения постороннего человека, словно зверек, попавший в капкан.       — Привет, — мальчишка, чуть старше и крупнее Сережи, осторожно улыбнулся.       Разумовский уткнулся в тетрадь. Будь возможность, малыш залез бы в нее полностью и спрятался в нарисованном мире от чужих глаз и внимания.       — Я Олег, — не унимался приставучий мальчуган. — А тебя как зовут?       Сережа из-под бровей покосился на Олю. Она отрицательно помотала головой, мол, не доверяй чужакам, и снова отвернулась к окну.       Не получив ничего, кроме звенящей тишины, Олег прошелся вглубь комнаты и сел на соседнюю от Сережи кровать. Его наглые болотного цвета глаза безостановочно разглядывали «собеседника». Шрамы от ожогов будто свербели под любопытными взглядами.       — Я тоже новичок, — признался Олег. — И мне тоже нужны друзья. Ребята тут злые, вредные. Одному очень тяжело.       Его мягкий голос, обволакивающий, спокойный, словно принадлежал взрослому человеку, а не ребенку. Но ни природная дипломатия, ни фокусы с настройками голоса не могли обезвредить настороженность мудрой не по годам Ольги.       — Не нужны нам друзья, — процедила девочка сквозь зубы.       Сережа, все еще прикрывая половину лица тетрадкой, снова посмотрел на непоколебимую сестру. Олег, нахмурившись, тоже устремил взгляд в ее сторону.       — Слышал? Не нужны нам друзья! — подтвердил рыжеволосый малыш и для пущей убедительности быстрым шагом прошествовал к Ольге. Он одернул рукава кофты, чтобы больше никто не смел пялиться на его ожоги, и будто бы поставил тем самым жирную точку в предложении.       — Странный ты, — прошептал Олег и поднялся с места. Он побрел к выходу, иногда оглядываясь на Разумовских. Глаза его больше не выражали любопытства. Жирную точку, которую поставил Сережа, Олег превратил бы в огромный вопросительный знак.       Сережа вцепился в холодную ладонь сестры, как в спасательный круг, на что получил одобрительный, поддерживающий взгляд медовых глаз.       Снова скрипнула дверь — недо-друг закрыл ее с обратной стороны. А на улице, под проливным дождем, что тарабанил по подоконнику, недо-приемная семья Прокопенко усаживалась в машину.       Никому не удастся разлучить Разумовских. Никому и никогда...       Сережа распахнул глаза. Путешествие в чертоги разума, кажется, затянулось. Журналист переводил выжидающий взгляд от камеры (зрителей) к подопытному (гостю выпуска) и косился на него странным образом. Но не обеспокоенно, нет. Скорее, предвкушая нечто невероятно мощное. Саспенсом, этой мхатовской паузой, которую, по законам жанра, так вовремя выдержал герой интервью, команда монтажеров завершит феноменальный, по мнению самого репортера, ролик.       — Всем, что я имею, что в этой жизни мне дорого, я обязан своей сестре. Фонд, компания, соцсеть — всё, абсолютно всё я посвящаю ей.       Сережа заметил, как Ольга, появившаяся за спинами операторов, едва заметно ухмыльнулась. Одновременно гордо и благодарно. Прощая обвинения и забывая ссоры.       — Она мой ангел-хранитель, — продолжил Разумовский, смотря прямо в медовые глаза, минуя посторонних людей и камеры. Этот монолог, диалог взглядов был признанием, извинением. Прощением. — Пока она со мной, у меня всегда будут силы и вдохновение.       Разлучиться с сестрой — было кошмаром наяву. Он не представлял, как сложится дальнейшая жизнь, если Ольга выйдет замуж, заведет семью или просто захочет бросить «Vmeste». Она твердила, что надо перебираться куда-то в штаты, где деятельность Разумовских ценилась бы в разы больше, а Сережа Россию покидать отчаянно не хотел. Считал, что творить на благо родной земли куда важнее денег.       А вдруг однажды Оля психанет и уедет одна? Или найдет кого-то?       Пф, глупости какие! Признаться, Сережа был неимоверно счастлив, что сестра слыла трудоголиком и обладала несносным характером. Ни один нормальный мужчина просто не выживет в ее компании. Да и нет, наверное, такого мужчины, который мог бы посоревноваться с Ольгой в силе духа.       — И финальное! — громогласно напомнил о себе интервьюер, кумекая, сколько сострижет с рекламодателей за этот исторический ролик. — В чем сила?       Сережа размышлял долго и мучительно, перебирая сотни ответов, крутящихся на языке. Но все казалось тленным, тут же сгорающим на фоне другого понятия. Проведя между всем, что он считает важным, общий знаменатель, Разумовский признался:       — В том, чтобы быть собой.