Безликий пересмешник

«Привет, Рут». Энни покусывала губы, глядя на пустой лист. Интересно, Магато тоже всегда писала именно так? Сидела над чистой бумагой и думала, о чем бы написать дальше? Или ее строки всегда ложились сами по себе? На листе расползлась клякса. Армин говорил, что плакать полезно, но Энни в это не верила. «Давно не писала, знаю. Дело в том, что в последнее время дела идут как-то так… Совсем странно. Все наши разбрелись кто куда. Кажется, нет уголка суши, куда бы ни приткнулись бывшие разведчики. Или тот жалкий остаток от воинов. Тебе, наверное, было бы интересно узнать, что Габи с Фалько наконец сошлись. Впрочем, ты и так можешь это представить, я уверена. Еще тогда могла, они ведь многое рассказывали о ваших приключениях. Да, эти ребята все еще называют войну "приключениями", и наверное, я рада, что хотя бы от них не слышу этого поганого слова. Когда вспоминаю твои письма, все, что ты писала мне, все, что я откопала в твоем разрушенном, почти сгоревшем доме, я всегда думаю о том, что не выдержала бы. Всего этого. Того, о чем ты мне поведала. Знаешь, с кем мы вспоминаем о тебе чаще всего? С Томасом. Да, тем самым. Тем самым Робертсоном, про которого ты так много рассказывала. Живучий, как таракан. И единственный, кроме меня, кто не избегает твоего имени. Будто память о тебе — грязная и запрещенная. Не пойми меня неправильно, я их не осуждаю. Мне и самой тяжело думать о тебе без беспричинной злости. Обиды. Ведь ты ушла и оставила после себя одну разруху, а отстраиваем мир заново мы. Несправедливо, правда? Но и в Томасе недавно что-то надломилось. Пришел с цветами к Пик. С гиацинтами. Сказал, подслушал твой разговор с Порко в один из тех разов, когда ты поучала его. Пришел, упал на колени и разрыдался. А Пик впустила, потому что все тогда были одни, никого не осталось, понимаешь? Мы искали тепло там, где оно все еще жило. И не было разницы: марлийцы или элдийцы. Все смешались, и поначалу это казалось таким… неправильным. Но мы смирились, свыклись. Томас тоже долгое время верил, что где-то там ты все еще есть. Со своим "чертовым влюбленным элдийцем". Он все говорил: "Дьявол бережет своих, паршивцы. Она живее всех нас, вот увидите". Вот только однажды Пик не выдержала — набросилась на него едва ли не с кулаками, с истерикой. Так не похоже на нее. Потом осела на колени, Томас едва успел ее перехватить. Сказала, что твой Дьявол мертв. Что ты сама убила его. Пик всегда знала тебя чуточку лучше остальных, ты сама мне об этом говорила. Иногда, совсем изредка, мы все встречаемся. Сидим где-то вдалеке от мест, пропитанных прошлым. Все эти годы мне хотелось верить, что вы с Райнером просто… сбежали. Так непривычно, непохоже на вас плюнули на то, что должны всему миру за свои ошибки, и решили забыть о нем. Сперли дирижабль и улетели на край света. Хочется думать, что вы разводите каких-то смешных животных. Ты бы наверняка подумывала о конюшне, а Райнер, я уверена, любил бы копаться в земле. Мне кажется, за все те годы, которые ты разговаривала со мной, я узнала тебя так хорошо, как не знала никого. Могу представить, как Браун стоит на палящем солнце — без футболки, совершено бесстыдно склонившись над землей. А ты сидишь в тени и угрюмо думаешь о том, почему эта чертовски классная задница досталась ему, а не тебе. Поэтому ты берешь первое, что попадается под руку, какой-нибудь фермерский сапог, и запускаешь им вперед. Наслаждаешься, с каким недоуменным видом он оборачивается к тебе. И смотрит. Смотрит этим своим глупым влюбленным взглядом, словно ему все еще двенадцать и он убеждает нас, что не сохнет по дочери надзирателя, которая кладет на лопатки будущих воинов в два счета. Он глядит, как ты усмехаешься ему — так довольно, как раньше никогда не умела — и манишь к себе. И вы просто заваливаетесь прямо там, под тенью яблони или черт знает еще какого дерева и упиваетесь друг другом. Ведь я уверена, если вы сбежали, то вам ни до кого нет дела. Но я знаю, что это не так. Знаю, что вы не сбежали. Знаю, что Армин прав: мне пора отпустить вас. И я отпускаю, офицер Магато. Нет, Рут. Больше никаких званий. Я верю, что где-то там вы наверняка счастливы. Лежите в тени дерева. Целуетесь и хихикаете как подростки. И никогда не вспоминаете о войне. А война больше никогда не вспоминает о вас».

***

Девчонка-то прослезилась. Леви не помнил, видел ли Леонхарт такой умиротворенной, как сейчас, когда она сжигала стопку листов. Армин рассказал, что это. Письма, так и не дописанные и не отправленные, потому что адресат больше не числился ни в каких справочниках. Они брели по лесу за разрушенной стеной. Стен, впрочем, уже давно не было, но все места за их пределами все еще называли именно так. Разрушенные груды камней убирали еще несколько лет. — Ты правильно сделала, Энни. — Армин коротко коснулся ее затылка губами. Леви нечасто видел этот жест. — Пришло время не тревожить их покой. И твой. Он не думал, что ритуальное сжигание бумаги могло помочь хоть чему-то. Может, потому что сам уже давно все отпустил. В конце концов, без засранца Йегера все было чуточку менее жизнерадостным. Но никому другому он об этом никогда бы не сказал. Их прогулки втроем стали негласной традицией. Эти двое одни из немногих, кто все еще регулярно его навещал. Через силу вытряхивали из кресла и, невзирая на протесты, на сухие жалобы, вытаскивали в долгие походы. Вот и сейчас, солнце уже клонилось к закату, а они едва доползли до кромки леса, по которому когда-то бродили большой сворой, не знавшей горя. Ну, знавшей, конечно, но тогда все еще казалось обратимым. Тогда еще был смысл. — Мы оставались тут когда-то на ночь, помнишь, капитан? — Армин слегка толкнул его под бок, и Леви скривился на это панибратство. Мальчишка все еще звал его «капитаном», а общался с ним как с ребенком. Ох уж этот чертов взвод, все, как один, упертые ослы. — Когда нас застала буря. — А эта выскочка решила похвастаться, что может попасть в обглоданную курицу, ага, — фыркнул Леви. — Пафосная дрянь была. — Капитан, — Армин с почти незаметным укором кольнул его глазами. Вот! Вот о чем размышлял Леви. Об этом назидательном взгляде, будто он был недееспособным ребенком. Ну, злился иногда, да. Буянил. А что ему оставалось? На покой его никто не пускал, черт возьми. Надо было кинуться под груду камней, как эта треклятая выскочка. Она-то поди сейчас пирует где-то в другом мире да горя не знает. Умиротворенная, как никогда. Вот же ж… — От фермы той, наверное, совсем уж ничего не осталось. Здесь, между высоких, уходящих в небо стволов с погрызанной корой, Леви чувствовал себя уязвимым, думая о прошлом. — Я прогуляюсь немного сам, а? — кинул он через плечо. — Вы со своим попечением уже в горле сидите у меня. Энни все молчала. Она молчала почти всегда, редко перечила, редко задавала вопросы. Как раньше, но теперь — теперь-то все было совсем иначе. Леви брел вглубь. Низкие ветки хлестали его по лицу, и было в этом что-то прежнее. Как тогда, когда они рассекали воздух всем отрядом. Иногда он думал, что на войне ему жилось лучше. С чертовой Магато они были похожи больше, чем хотелось признавать. Шорох он услышал мгновением раньше, чем выстрел, просвистевший над ухом. Инстинкты где-то там глубоко внутри все еще существовали. Хорошо. Не совсем он еще старье. В кустах зашуршала стая фазанов, а с пригорка на него уставилась недовольная макушка голодранца. Промазал, видимо, мальчишка. Стоял и смотрел неотрывно, вспугнуть поди хотел, будто он тоже одна из тех глупых птиц. Волосы черные как смоль. Взгляд волком — такой бессловесной дерзости Леви не видел уже давненько. И винтовка в руках марлийская, довоенная. Не просто голодранец, а еще и воришка. Леви дернул бровью, рассматривая, как солнце, щурящееся сквозь листья, высвечивало ржавчину на прикладе. — Смотри куда стреляешь, малец, — пробормотал Леви, глядя в сторону разбежавшихся фазанов. Мальчишка дернулся даже, когда его «мальцом» назвали. Напыжился весь, грудь вперед выкатил угрожающе. — Ты чего тут рыскаешь? Ночь скоро, заблудишься еще, не пора бы тебе домой? — Я тут живу, коротышка, — вскинув нос и вытерев его рукавом, ответил мальчишка. Коротышка. Надо же. Смотрел на него как-то похоже, по-особому погано. Так, что от взгляда этого хотелось набить кому-то морду. И от носа нахального, с горбинкой, Леви ощущал, как внутри что-то бунтует в протест. — В лесу? — уточнил Леви, засовывая руки в карманы. — Я с незнакомцами не общаюсь, — он закинул винтовку за спину и какое-то время просто рассматривал землю под ногами, а затем все же буркнул: — На ферме неподалеку. — А оружие-то откуда? — Это матери, — болтнул он и тут же задумался, оглядываясь по сторонам. — Или отца. Они постоянно спорят, кто из них стреляет лучше. — Малец забавно хохотнул и склонил голову вбок. — Я, конечно, говорю, что отец, но это чтобы его не обижать. Никого более меткого матери нет. Так что лучше вам тут не ходить, она непрошеных гостей не любит. Ветер колыхал скрипучие ветки. Малец сказал, что с незнакомцами не болтает, а у самого рот не закрывался. Нечасто, видно, доводилось тут повстречать кого. Он еще раз вытер нос рукавом и развернулся было, как Леви его окликнул: — Пацан, как звать-то тебя? — А тебе-то что, коротышка? — Он сощурился, снова оглядывая Леви с головы до пят. Оценивал. Судя по незаинтересованному взгляду, угрозы в нем так и не нашел. Засранец мелкий. — Порко звать меня. Леви снял с шеи жетоны и кинул на пригорок. Малец едва волосы взъерошил и только и успел руки выставить, чтобы словить обломанные огрызки металла. Нахмурился, вчитываясь в полустертый текст. — Кто такой Пересмешник? Леви услышал голоса Армина и Энни. Отвлекся всего на мгновение, кажется, а как обернулся назад, мальца и след простыл. Только ветки скрипеть продолжали, да ветер в них путался — искал, видно, выход из лесного лабиринта или пристанища у чьего-то камина. — Мне послышался шум. Выстрел, — Армин стряхнул пучок листьев, запутавшийся в волосах. — Ты с кем-то разговаривал? — Пересмешники, — ответил Леви и словил недоуменный взгляд. Вскинул палец вверх, на кроны, где изредка пролетали темные птицы. Пролетали и чирикали. Эхом повторяли чьи-то мелодии. Этого ответа Армину, как ни странно, хватило. Они вышли из леса, когда последние лучи заката скрылись за горами, и Леви ощутил несдержанное желание болтнуть пару нелестных словечек. Кто такой Пересмешник? Хороший вопрос. На него он не знал ответа двенадцать лет назад. Не знает и сейчас.