Безликий пересмешник

Гребаный план гребаных спасателей мира. Рут процедила сквозь зубы неразборчивую ругань, приткнувшись спиной к какому-то валуну. Да, конечно, давайте нападем на йегеристов на открытой местности. Они вооружены до зубов, их больше и прочие логические аргументы, которые никто даже не хотел слушать. Она одна видела, насколько эта затея провальна? Кажется, да. Им хотелось поскорее покончить со всей чертовщиной, на которую их обрек Эрен. Рут понимала, но это же не значило, что надо было поступать именно так, как военная тактика не предусматривает? Создавать какой-то сомнительный план за пару часов до рассвета и, как сорвиголова, следовать ему. Как будто у Рут теперь был выбор. Не после промозглой ночи на сырой земле и утреннего мотивирующего клича от тех, кто еще верил, что они могли что-то изменить. Разве могла она не пойти с ними? Никто и не спрашивал, конечно же. А еще по какой-то дикой, не понятной Рут причине никто не боялся ножа в спину. Или винтовки, приставленной к затылку. Неужели она вчера облажалась настолько, что никто уже не мог смотреть на нее без жалости? Самое отвратительное, что могло с ней случиться. Жалость. За это она могла бы загрызть любого, вот только сил уже не осталось и на такое. Она слушала, как разведчики перебивали воинов. Когда в голове всплывало это слово — «воины», — сразу вспоминался большой отряд. Вечера за подготовкой. Ночи в лагерях. Это был ее большой личный комок надежды. Осколок жизни, который она выгрызла зубами сама у себя. У будущего и у плана Зика. Сейчас же не укладывалось в голове — как? Как она, зная недолговечность всего этого, могла продолжать засыпать и просыпаться с чувством выполняемого долга? Когда за спиной оставалась дорога из мертвых тел соратников, в голову лезли странные мысли. Практически сожаления. Вот только Рут знала, что грядет. Знала, что в конечном счете, чем бы все ни закончилось, она будет корчиться от ненависти к себе. От злости за то, что не уберегла. Она знала. И стремилась к этому. Потому что с каждым годом все, что было связано со злостью, притуплялось. Ей хотелось испытывать обиду на себя. Презрение. Ей хотелось, чтобы напоминание о том, что она сделала, не оставляло ни на минуту. Хотелось, чтобы земля не прекращала быть ей адом. Но с каждым месяцем все выцветало. Стиралось. Война выжигала любые старые эмоции, а новым никак не учила. Рут перестала ненавидеть себя настолько, насколько это было необходимо. И тогда пришел Зик и предложил ей больную панацею. Этот шанс напомнить себе, кем она была всегда. Это наказание, которого она так ждала, потому что искупление не светило. Так что сейчас Рут сидела спиной у валуна и настраивала винтовку. Как в старые добрые. Кому-то же надо было отвлечь этих обиженных на весь мир детей, поклоняющихся Эрену, как чертовому божеству. Они с отцом по-честному вытянули две короткие соломинки. Она слышала, с каким облегчением вздохнули остальные. Все, кроме Райнера, которого отослали на разведку. И Энни. Ох, боевая девчонка Энни… Они с ней не обмолвились и словом. Рут старалась не смотреть и не дышать в ее присутствии. «Вы представляете, Энни все слышала! Все, что я ей говорил, пока она была в кристалле. Она все слышала!» — воодушевлению Армина не было предела. Рут так рада не была. Ее каменная исповедальня обрела плоть и кровь. Ей было нечего терять, но сама мысль, что каждый ее страх, каждые болезненные очертания любых воспоминаний были доступны кому-то еще, угнетало. Настолько, что Рут не глянула на нее ни разу, кроме того момента, когда Энни тихо фыркнула во время жеребьевки. — Нехорошо использовать мои же трюки, соплячка, — пробормотал Тео, глядя на ее короткую соломинку. Хотя бы не продолжил вскрывать ее остаток чести дальше, игнорируя недоуменные взгляды остальных. И на том спасибо. Наверное, поэтому Энни так странно вздыхала. Помнила, как у старшего Магато это работало. Знала, что когда он держит соломинки, то две крайние брать нельзя. Рут вытащила первой. Отец вторым. Кто-то бы решил, что это проделки судьбы, оберегающей пресловутых элдийцев. На самом же деле это просто было решением двух солдат, привыкших всю жизнь служить бравому делу. Ни совестью. Ни жалостью. Частью общего плана, в котором они выбрали для себя самые привычные роли. Самым важным было сбежать как можно быстрее. Загрузить винтовку за спину — против обычных смертных людишек, возомнивших себя проповедниками, обычные пули были куда практичнее. Все эти навороченные безделушки можно было оставить разведчикам. И как ее занесло сюда… — Куда так спешишь? — Тео лениво рассматривал проплывающие облака, с неприязнью косясь на окружающие виды. — Не хочешь, чтобы твой ненаглядный бросился за тобой в гущу событий, хм? — Ты можешь помолчать хоть один чертов раз? — Рут сложила обойму в поясную сумку и аккуратно выглянула из-за валуна. Вид на местный порт отсюда был пречудесный. Снять бы с глушителем пару-тройку зевак, а там и напрямую подбираться можно. — Я молчал четыре года, пока вы с ним по баракам да палаткам прятались, — что-то в его голосе совсем не нравилось Рут. — Даже не знаю, восхищаться мне или досадовать, что приближенный к генералу офицер зачала элдийского ублюдка в разгар войны. — Тео вдруг хрипло рассмеялся и устало покачал головой. — Эта мысль посещала меня последние годы бесчисленное количество раз, но никогда я не думал об этом всерьез. — Мне плевать на твои мысли и дилеммы. — Она пристроилась к глазку, замирая на несколько долгих секунд. — Я думаю, что Рут Магато, моя дочь, погибла тогда вместе со своим элдийским женишком. То, что встало на ее месте… Я не знаю, кто это теперь. Она выстрелила, и отец едва заметно вздрогнул, глядя на спешную перезарядку. — Рут Магато на самом деле никогда не существовало. Никогда. Коротышка был прав, Тео, — она закусила кольцо зубами. — У меня с рождения не было имени, только номерной знак империи, записанный на моем жетоне. Порт завалило дымом. Кажется, Бронированный вышел из засады раньше, чем планировалось. Рут не знала, хотелось ли ей, чтобы это было связано с ней. Может, он озирался в отчаянных поисках, а может, просто сметал все на своем пути. Почему-то именно здесь, на острове, после залитого кровью Ребелио, каждый выстрел казался решающим. Она закрывала глаза, чтобы глотнуть воздуха, и думала вот о чем: одно из нажатий на курок станет последним для нее. Однажды — сейчас, через пару минут или через пару часов, когда они доберутся до континента, — она выстрелит в последний раз. Может, потому что план разведчиков сработает, и ей больше никогда не придется брать в руки винтовку. Рут переломает ее о ближайший камень раз и навсегда. А может, потому что последний выстрел, который она услышит, придется ей в голову. Потому что до следующего рассвета она не доживет. Рут не знала, когда нажимала на курок в последний раз, но была близка к этому, как никогда прежде. И это впервые ее пугало. Пугало, ведь возможность выбросить весь оружейный арсенал, все, что связывало ее с войной, маячило на горизонте. Оставалось только протянуть руку и сжать. Она бы сжала. Она бы выбрала такую жизнь, если бы кто-то предложил ей. Если бы кто-то дал шанс. Рут бы выкинула все, что осталось у нее с Марлии. Все железо, все награды и нашивки, всю одежду могла сорвать с себя. Вот только это не спасет. Не поможет. Не исцелит от выжженного поля, которое оставила внутри война. Отправь ее куда угодно, хоть на край света. Избавь от острых предметов, к которым может дотянуться рука. Офицер империи навсегда останется офицером империи, потому что Марлия всадила ей иглу под кожу при рождении. Заклеймила, вывела новую породу, которая больше не сможет спать по ночам. Если бы Рут кто-то предложил такую жизнь — ту, которую обещал план разведчиков, — она бы все равно на нее не согласилась. Потому что ее можно было вытрясти из войны, а войну из нее — нет. Потому что однажды ночью Рут задушила бы себя голыми руками, лишь бы не просыпаться от ощущения тряски и не закрывать голову от грома. Поэтому они с отцом очутились на этом корабле. За этой поскрипывающей дверью. Рут глядела на отбывающее судно с разведчиками сквозь щель и понимала, что сил на лишние размышления даже не оставалось. — Скажи, в какой момент ты разочаровался во мне, а? — Рут с силой вдавила затылок в стенку, стараясь удержать себя на месте. Привести мысли в порядок, пока отец настраивал взрывчатку. По крайней мере, смерть не станет для нее неожиданностью, разве это не хорошо? — Когда ты перестала называть меня отцом, — он откинулся на стенку рядом с ней. По левой стороне плескались волны, затекая в каюту через обломанный борт. — Я ведь не мог предположить, знаешь? Не мог предугадать, что Каруви заставит тебя сделать это. — Ты знал, что он сделает. Просто не мог предположить, что я окажусь достаточно… Тео устало вздохнул. — Я думал, они казнят его. Вычитают тебя. Даже если и отдадут приказ — думаешь, хоть кто-то стрелял? Думаешь, это доказывало твою преданность генералу? Он отдал показательный приказ только для того, чтобы наказать тебя. И наказать меня, что вырастил такую дочь. — Он не думал, что я выстрелю? — Рут ощущала, как внутри все тускнеет. — Он не планировал, что ты выстрелишь. Никто не планировал, черт возьми. Он бы дождался, пока твоя рука дрогнет. Пока ты сдашься. Боги, Рут, все сдавались, это просто… Дурная проверка. Тебя бы никто и не заметил, таких, как ты, десятки среди свежего выпуска. Ты бы испугалась, у тебя забрали пистолет и пригрозили военным судом. Ты бы осталась на своей должности, где-то в тылу, на бумагах, тебя бы никто не заставлял… — Он сжал волосы на голове с такой силой, что побелели костяшки. — Скажи… Скажи, что я сделал не так? Где я свернул не туда, чтобы ты взяла и выстрелила?.. Рут ощутила, как у нее заболели кончики пальцев. Показалось, они покрылись инеем. Льдом. Сейчас отвалятся, рассыпятся на части. Ей надо было просто струсить. Вот чего от нее тогда ждали. Не исполнения приказа. Не преданности. Обычной человеческой трусости. У Рут Магато мог быть шанс. Имя. У Рут Магато могло быть все. Но она выстрелила. И тогда генерал ее заметил. И тогда он взял ее за ручку и показал ей войну. Не дал затеряться среди обычных людей, где она так хотела оказаться. На самом деле, в глубине души всегда хотела. Нет. Никто не делал из нее чудовище. Никто даже не пытался. Она всегда им была. — Что со мной не так?.. — Рут опустила плечи и уткнулась взглядом в море. — Ты не могла стать другой. — Тео вздохнул и поправил взрывчатку. — И мне жаль, что я не увез тебя оттуда. Из Марлии. Из того проклятого мира, где детям было не место. — Мне нигде не было бы места, мне кажется, что я родилась такой. Что я… — Нет, Ру, — отец коротко и скупо коснулся ее ладони. Так, как умел только он. Рваным, будто бы случайным жестом. — Ты не была такой. Ты и сейчас не такая. Потому что ты моя дочь. И всегда ей была. И всегда ей будешь. — Пап, — у нее вдруг дернулась губа. Еще чего. Ей умирать через жалкие минуты, а тут эта чертова слабость. Сто лет, кажется, не звала его так. Сто лет не звала бы еще. Но только сейчас вдруг показалось, что ему было важно это услышать. Что она не забыла. Что помимо всего того дерьма, каким была наполнена их жизнь, были ведь и светлые моменты. Были. Правда ведь? — Не дай Марлии решать, в каком мире будут жить дети, поняла? Поняла, солдат?! — гаркнул вдруг он, пытаясь перехрипеть скрип за бортом. — Сейчас, Браун! Мир перед глазами покачнулся. Это отец, схватив ее за шкирку, вытолкнул за борт. В лицо брызнула морская соль. Когда земля поменялась местами с небом, Рут ощутила, как кто-то подхватил ее над самой водой. Широкий стан Бронированного разрезал волны без особого труда. Он двигался через море к отплывающему судну так, будто перешагивал через мелководье. Рут повисла на его ладони, едва сдерживая тошноту от укачиваний. Это было намного хуже, чем морская болезнь. Все ее мысли, на которые хватало сил, были сосредоточены именно на этом — на удержании утренней похлебки в желудке. Но спустя пару мгновений, когда йегеристы окружили корабль, где они с отцом прятались всего несколько минут назад, Рут взбрыкнулась. Стала тарабанить по твердой шкуре, пыталась разжать стальную хватку, да разве против Бронированного попрешь? Все это было бесполезно. Браун опустил ее на палубу отплывающего судна рядом с Армином и Энни как раз тогда, когда со стороны гавани послышался взрыв. Им еле удалось ее сдержать. Рут была без сил — если бы прыгнула за борт, так бы и пошла ко дну, но разве она могла смотреть на это зарево молча? Наверное, не могла. Не смогла бы, если бы голос и так не был надломившийся и потресканный. Рут просидела на коленях несколько часов. Пальцы впились в металлический борт до отметин, до скрипящей боли. Ни Ханджи, ни Энни не смогли разжать ее рук, да так и плюнули на это дело. Только Райнеру удалось расслабить ее судорожную хватку. Он просидел с ней бок о бок, пока остальные не разбрелись по каютам. Рут даже не замечала, кто выжил, кто погиб. Сколько из них добралось до корабля. Сколько из них сможет починить самолет. Кучка самоубийц. Вот кем они были. Райнер разжал ее пальцы — один за другим. Медленно погладил загрубевшие подушечки. — Знаешь, мне было бы проще ненавидеть себя, если бы ты не выбивался из общей стаи и не сидел тут рядом, вынашивая жалость ко мне, — пробормотала она бесцветно, глядя уставшими, припухшими глазами на горизонт, за которым давно скрылась земля. — Единственная, кто вынашивает к тебе жалость, — это ты сама. Он бережно снял с ее шеи затертую, блеклую цепь с неравномерными звеньями. Она паяла ее сама из всего, что попадется. Из гильз и вражеских жетонов. Рут не знала, что он хотел сказать этим жестом, но позволила ему это сделать. Вздрогнула только, когда он вложил ей в руку холодный металл. Она посмотрела на солнце через два кольца. Яркое небо отражалось только в одном из них, еще не запыленном и не покрытом несмывающимся слоем крови. Так и ждало, чтобы напомнить о себе. О шансе. Будто можно было снять с себя все прошлое и оставить здесь, в море. Если бы это так работало… Рут расстегнула вечно заедающую застежку и сняла поблеклое, выжженое временем кольцо. Покрутила между пальцев, прежде чем замахнуться и выкинуть его в слабые волны. — Он всегда говорил, что хочет погибнуть в море, — пробормотала Рут. — Так странно. Если посудить, мы были знакомы так мало, а мне теперь кажется, целую вечность. — Потому что капитан Леви был прав. Тебе не дали шанса оплакать свое горе по-нормальному, знаешь? По-человечески. Он никогда не был для тебя человеком, которого ты потеряла. Только наказанием. Напоминанием. Призраком, никогда не покидающим, чтобы напоминать в любое время дня и ночи о том, кто ты есть и что сделала. — «Нет смерти свободнее, чем в море», — Рут рассматривала потертые звенья. — Он много говорил о свободе, а я тогда не понимала. Не знала. Слушала, но слышать не хотела. Он погиб рабом. Хотя пришел ко мне свободным человеком. Одно мое существование делает империю победителем. Если я живу, даже среди врагов, даже тут, пока все катится под откос, означает, что Марлия выиграла. — Это уже не война, офицер. А если бы и была, разве ты не говорила нам всегда о том, что там нет выигравших и проигравших? — Я лгала, — просто ответила она. — Браун. Я лгала вам почти всегда. — Нет, ты всегда пыталась принарядить правду в вещи, более приемлемые для нас. Так, чтобы мы поняли, что за этим стоит, но никогда не смогли бы сказать об этом вслух. Рут уже не смогла бы точно ответить. Может, это действительно так и было. Может, Райнер был прав, но она этого уже не помнила. Все слишком сливалось, и граница между тем, чего ей хотелось, и тем, как все было на самом деле, стала слишком нечеткой, чтобы рассмотреть крупицы правды. Ее склонило в сон почти сразу. Прямо там, на палубе. Казалось, она только ненадолго прикрыла глаза, вслушиваясь в плеск волн за бортом, как тут кто-то стал тормошить ее за плечи. У Рут не было сил открыть глаза. Боги, лучше бы они оставили подыхать ее где-то в другом месте, где она могла бы еще пригодиться. По земле, на которой Рут свернулась, прикрытая чьим-то плащом, шла вибрация. Где-то там, глубоко за подкоркой сонного сознания, она догадывалась, что это. Кто это. В голове всплывали мутные образы. Вот корабль кидает якорь. Вот ее тошнит прямо там от запаха мертвой рыбы и металла. Какой-то стук и лязг. Рут не спит, но и не бодрствует, перед глазами все плывет. К моменту, когда на самолете еще оставались значительные повреждения, послышался гул. Все бегали вокруг. Руки, так раздражающе трясшие ее за плечи, опустились. Леви сел рядом. Уткнулся в горизонт, пытаясь рассмотреть там что-то важное. Ханджи отдавала приказы — она еще ничего не сказала, но здесь, на двоих, Леви с Рут уже понимали немного больше. Они так и просидели там почти до самого конца. Не посмели даже попрощаться, встать, глянуть в сторону надвигающейся стены титанов. — У тебя больше не будет шанса, — пробормотала Рут, оглядываясь через плечо на Ханджи. — Ты же знаешь, коротышка? Конечно, он знал. Просто всегда ждал до последнего момента, представляя, будто впереди еще бесконечно много времени. Рут лениво проследила за ним взглядом, когда он вскочил на ноги. Нагнал Ханджи за несколько невозможно длинных для него шагов. Дернул за плащ, наклоняя к себе, и коротко прижался к ней губами. Скупо. По-солдатски. Вот и Рут иначе совсем не умела. Удивление на лице Ханджи было почти что искренним. Почти не умилительным. Таким, с которым смотрят на маленьких детей. — А я все ждала, когда же ты решишься, — хохотнула она. — Мы с Эрвином будет тебя ждать. Но не спеши к нам, договорились? У нас будет целая вечность. Рут встретилась с ней взглядом. Приподняла обессиленно ладонь и коротко отдала честь. По-марлийски, не изменяя традициям. А когда-то Ханджи так хотелось узнать все про жизнь за океаном… До самого самолета она так ничего и не сказала. Никто, наверное, и не ожидал, что перед самым вылетом Рут все же встанет. Пошатнется, но упрямо выстоит. Всмотрится в толпу приближающихся титанов и полезет за снаряжением. Повесит винтовку за спину, копья грома — на пояс. Она видела, как Райнер в стороне сжимал кулаки. Как глядел на нее сурово, будто надеялся, что одного такого взгляда хватит, чтобы остановить ее. Отправить на корабль вместе с Энни и кандидатами. Никто другой такого и не предложил бы, просто-напросто не посмел приблизиться к ней с такими словами. Она им задолжала, в конце-то концов. Самолет знатно потряхивало. Рут казалось, что все, связанное с обычным человеческим, осталось там, далеко внизу, на земле. Любые страхи, потери, даже все воспоминания — и те казались чересчур далекими. Разговоры, которые вели разведчики, даже не доходили до ее мыслей. Она видела, как Армин шевелил губами, как Микаса что-то доказывала ему, но звук терялся где-то на половине пути. Поэтому, когда Рут вдруг очнулась и поняла, что они выпрыгивают из кабины один за одним, оказалось слишком поздно, чтобы выстраивать свою защиту. Защиту от Райнера, который вцепился ей в локоть. Они остались вдвоем на какой-то чертовски страшной высоте в механическом монстре, который так пугал разведчиков. — Давай… — хрипло начал Райнер, — давай не пойдем туда. Рут все еще тормозила. Пыталась уловить смысл его слов, но он доходил туго. Волнами. Отрывками. — Мы должны, Браун, — она прозвучала так жалко. Хотелось вложить всю оставшуюся суровость в голос, а вышла только усталость. Рут даже себя не могла в этом убедить. — Я устал, — впервые сказал он. Впервые нашел в себе силы быть кем угодно, но только не воином. — Устал быть всем должным. Устал считать, что мне обязательно быть хорошим человеком. Преданным. Верным другом, который придет на помощь. — Они не справятся без тебя. — В конечном счете она была командиром, успешно отправившим тысячи солдат на верную смерть ради какой-то призрачной цели. Ради общего блага. Ради чего угодно, что было нужно. — Каждый человек, способный сражаться, на счету. Им нужна наша помощь. — Ты действительно хочешь идти туда, в самое пекло, потому что им нужна наша помощь?! — Он всплеснул руками совсем по-детски, уже почти не присуще ему. — Или потому что ты хочешь хоть немного оправдать этим все, что сделала? Ты можешь хоть раз, — он осекся, поджимая губы, — хоть раз не делать того, что нужно? — А что мне, черт возьми, тогда делать?! — Она чувствовала, как мнимая уверенность подходит к концу. Спокойствие, которое ей хотелось растянуть до последнего. Оньянкопон кружил над громадиной, на которую Рут не хотелось даже смотреть. — Сделай хоть раз так, как я тебя прошу! Не ради себя, не ради того, как надо. Не для того, чтобы быть хорошим или плохим человеком, не думая о чем-то еще. Только потому, что я тебя прошу. Если ты не хочешь жить, чтобы спасать других, чтобы вести праведный образ жизни, живи для меня! Для меня, черт возьми! — Я не могу. — Ты никогда не могла быть никем! — Он сжал ее локоть. — Капрал Магато, сержант Магато, офицер Магато. Та, кто стоит выше всех. Та, кого уважают. У тебя всегда должно было быть все и сразу! Ты говорила, надо было сбежать еще тогда, со своим элдийцем? Вот только ты поступила бы так снова. И снова. И снова. Потому что тебе никогда не бывает достаточно. Ты не можешь… Никогда не смогла бы бросить все — все, к чему стремилась, ради обычной спокойной жизни. Без званий. Без уважения. Без псевдогероических поступков. Потому что ты не умеешь и не хочешь быть просто затертой страницей в истории. Для тебя важнее то, кем тебя запомнят, чем то, как ты проживешь. — И что будет, если я сбегу? — Оставаться такой же, как и раньше, совсем не получалось. Такой же, как всего пару лет назад. Месяцев. Дней. Казалось, та Рут рассыпалась на сотню мелких частиц, и собрать ее заново не выходило. Она все подбирала и подбирала маленькие пазлы, старалась сопоставить один к другому, а они никак не становились ровно. В руках осталась груда бесполезных камней, которые когда-то были ею. А что построить из этого заново, как собрать — она не знала. — Кем я стану, Браун? Я не вытесана под обычную жизнь! Что, нарожаю тебе детишек? А потом среди ночи, услышав гром, придушу одного из них от страха? Чего ты ждешь от солдата?! — Ты не солдат, — он с силой встряхнул ее. — Ты — Рут Магато, человек, который купил мне книги и полночи рассказывал о Марлии, пока я сидел на дозорной башне и думал, не спрыгнуть ли мне оттуда. Ты — девчонка, которая впервые села на велосипед и поехала под дождем, потому что хотела. Ты — Рут, которую я удерживал на волнах и которая танцевала со мной в забытом Богом городке, где нас никто не знал. Кто угодно, но только не солдат, потому что твоей империи больше даже не существует. — Браун… — Хотя бы раз. — Он сжимал ее так, что у Рут, казалось, хрустели плечи. — Хотя бы раз поступи не так, как проще тебе. Не так, чтобы ты смогла потом себя оправдать чем угодно. Плевать на все остальное, ясно? Смирись, что ты никогда себя не простишь! Смирись! И когда это он успел нахвататься всего этого? Когда они поменялись местами? И это Рут стояла с разбитым, потерянным взглядом, а Браун тормошил ее и поучал жизни. Надо было согласиться сразу. В тот самый момент, как он остановил ее перед прыжком. Или еще тогда, в Ребелио. Она снова это делала. Продолжала оттягивать свою жизнь и заменяла ее на существование, выстроенное из одних только сожалений. Самолет зашел на последний круг и задрожал. Рут услышала писк приборов. Ругань Оньянкопона. И вскрик Райнера, которого вытрусило из люка, как плетеную куклу. Конечно, она не солдат. Она командир. А командир никогда не оставлял своих подопечных, даже если он остался всего один. Самым проблемным оказался Зик. Конечно же. Как и всегда, чертова заноза в заднице, даже когда он уже ходячий труп. Впрочем, все они ими были. Рут думала, что это будет больно — продвигаться к нему, думать о том, как пуля прошибет голову, стоит ему показаться. Но дело было не в том. Она похоронила его еще тогда. В дирижабле, на котором они улетали с Ребелио. Она похоронила его внизу под грудой заваленных домов, ведь это больше был не ее Зик. Хотя, может, ее Зика никогда и не существовало. Они с Райнером промчались мимо остальных так, будто и планировали лезть на рожон с самого начала. С вылета. Со встречи на Парадизе. Словно их не вытряхнуло в последний момент по дурной случайности. Рядом послышался почти родной треск. Браун всегда делал это иначе. Она могла представить даже с закрытыми глазами, как его крохотное человеческое тело обрастает титановой шкурой за считанные секунды. Могла услышать его, даже заткнув себе уши. Рут видела это десятки раз и могла бы рассказать о Бронированном все, даже то, какая эта громадина на ощупь. — Дурная, он же пришибет тебя! — крикнул ей вслед Жан, но приблизиться так и не рискнул. Где-то на фоне хрипло засмеялся титан Пик. — Мальчишка, они воевали рука об руку четыре года. Поверь, там была настоящая война. Они знают друг друга намного лучше, чем кто-либо из вас, детишек. У Рут не было той силы и опыта, с которыми разведчики маневрировали между летящих в них осколков. Было только упрямство. Она не могла позволить себе расслабиться. Только не сейчас, когда Райнер был впереди. Следовать за ним почему-то было намного проще, но больше идти за чьей-то спиной — любой, совершенно любой — она не будет. Патроны заканчивались быстро. Титаны, постоянно вылезающие из костей и пепла — слишком медленно. Она видела, как посреди боя Райнер иногда замирал. Искал ее взглядом, потом глядел вдаль, туда, где еще можно было отыскать Зика. Райнер все ждал, когда же она рванет туда. Когда наплюет на все, что говорила раньше, на весь тот хаос, в который владелец Звероподобного ее толкнул, и отправится его искать. Освобождать. Вырывать из когтистых лап брата. Но все было совсем не так. У них с Зиком было семь лет. Семь. С момента, как она взглянула на него и твердо решила, что будет следовать за ним везде, даже если это нарушало все возможные и невозможные принципы. Она никогда его не оставляла, а он все уходил и уходил. На остров, к командованию, к брату. Если бы Зик только захотел, он мог бы подбить всех воинов, устроить переворот. Что значили силы Марлии без титанов? Он мог бы схватить в охапку всех элдийцев и сбежать куда угодно. С ней. Но вместо этого он жил только для того, чтобы насолить отцу. Это было всегда важнее. Вот что их объединяло. Обида. Детская, глупая, проросшая с годами так крепко, что никаким ядом и никакой лаской ее не вытравить. Поэтому, когда Зик показался — на самой верхушке, под солнцем, — когда он стал размахивать руками, привлекая к себе внимание, Рут даже не засомневалась. Он смотрел на нее. Только на нее. Высвечивался солнцем наверху, но Рут почти осязала его рядом. Зик касался ее волос. Плеча. Она вдруг увидела с десяток надорванных моментов, которые он хотел себе позволить, но не смог. Рут всегда о них знала, но сейчас, когда он вот так смотрел прямо на нее и чего-то ждал, все эти моменты всплыли в голове явственно. Даже отсюда она видела ту самую картину мира, невозможную в своей идеальности, о которой он мечтал. Как в первый год войны, когда фронт еще не раскидал их друг от друга на разные концы вселенной. Она видела, как приходила к нему домой после очередного паршивого дня, и он ее пускал к себе. Видела, как лежала рядом с ним на кровати в окружении влажных простыней, как гладила его по груди, а он все бормотал что-то о дурном командовании. Как они курили с утра и среди ночи. Как засыпали и просыпались вместе в мире, где не было Эрена Йегера, который однажды встал между ними раз и навсегда. Но даже тогда, Рут уверена, нашлось бы что-то другое. Другой человек, другое событие, другое сожаление. Зик так боялся Рут, так боялся ее чрезмерной близости или своей чрезмерной слабости, что нашел бы любой повод. Она видела все это в его глазах. Как ему хотелось, чтобы эта реальность была настоящей. И ей этого хотелось. Когда-то давно — так давно, что она уже и не помнила. Но в этом моменте — в настоящем мире она слышала безмолвную просьбу разорвать это видение. Прекратить. Просьбу сжать его покрепче, ведь Зик всегда боялся, что рано или поздно она его отпустит. Сжать покрепче в последний раз, как в один из тех дней, когда никто их не видел. И наконец отпустить. И тогда Рут внезапно поняла кое-что важное. Впервые за долгие годы, даже если бы он вцепился в нее мертвой хваткой, она бы его отпустила. Даже если бы от нее зависела его жизнь, весь он. Рут бы отпустила. Именно поэтому Зик улыбался так привычно, по-отцовски грустно, даже если никогда не имел права так ей улыбаться. Именно поэтому она ощущала его легкое касание вечно сухих губ к своим. Как всегда фантомное. Как всегда такое, о котором они думали, но так и не решились. Винтовка в руках казалась непозволительно легкой. Невозможно легкой. — Прости, Зик. Он ее простил. Он никогда бы не смог ее не простить. Зик, улыбающийся ей во все зубы через глазок, казался уже ненастоящим. Потому что его нет. И когда она нажала на спусковой крючок, эта реальность стала еще более реальной. Этот мир, в котором они друг другу так кем-то и не стали. Она бы никогда не отдала этот шанс коротышке. Наверное, следовало подумать о чем-то другом. Не смотреть на то, как сломанно повис Зик. Перегнулся через свое же тело. Она не могла оторваться от винтовки. Руки вцепились намертво. И даже тогда, когда приблизился шум. И тогда, когда все вокруг как-то слишком громко закричали. Она смотрела только в глазок на развевающиеся от ветра волосы Зика. Он был ее началом. Неудивительно, что Зик мог стать ее концом. И он стал бы, если бы Рут все еще стремилась быть не забытой. Быть отпечатанной на чеканной монете нового мира. Если бы она так же рьяно жаждала откупить себя от всего, что сделала. Но Браун был прав. Точно так же, как надо было обрезать эту скрученную, гниющую пуповину, связывающую ее с Зиком, ей надо было перестать искать прощения. Потому что ее не простят. Ни Райнер, ни разведчики, ни она сама. Что-то в этой последней, итоговой мысли показалось ей умиротворительным.

***

— Где остальные? — Жан устало плюхнулся рядом со всеми. Пыль въелась в кожу до крохотных ранок. Он предпочитал не смотреть в сторону рыдающих Микасы и Армина. — Где эта выскочка с нашим Брауном, а? — В западной стороне же, — кто-то вяло отмахнулся от него. От хрипоты в чужих голосах и размытого вида он даже не мог никого различить. Хотелось отдохнуть. Да, просто сесть и отдохнуть. Он это заслужил. — Так я только оттуда. Там никого нет. — Жан пытался сфокусироваться на уставших лицах. Конни, Энни, капитан. — Никого живого. Он произнес это так просто, что и сам не заметил. Не заметил, как вдруг напряглась рядом девчушка из воинов. Бывших воинов, выходит. Не заметил, как заметушились двое этих мелких засранцев, не так давно плюющихся на них и рассказывающих о чистоте крови. В голове звучал противный писк, и только когда Пик — да, кажется, ее звали именно так, — рванулась и плюхнулась на колени рядом с капитаном, Жан рассмотрел что-то в его руках. Это был какой-то глухой хаос. Запоздалый, противный. Их победы всегда разбавлялись вкусом чьей-то смерти, и хорошо, если не собственной. Жан знал это и всегда, всегда был благодарен за то, что под грудой камней оказался не он сам. Сколько ни оплакивай погибших, они об этом все равно не узнают. Жизнь оставалась, и даже со всеми лишениями приходилось вставать и двигаться дальше, даже если ноги отказывались сгибаться и нести тело. Пик обессиленно повисла в руках Энни и расплакалась. Странно, ему-то казалось, что она ненавидела своего командира. Как она распиналась на той поляне? А сейчас уткнулась ладонями в пыльную землю и содрогалась всем телом. Жан не знал, почему подумал именно о Рут. Пустынная гладь поглотила всех, девчонка могла ныть о Райнере — вот кого действительно было жаль. Вот о ком стоило лить слезы. Но Жан смотрел на нее и понимал, что за всеми этими мыслями он пытается закопать одну-единственную. Как Магато сказала ему тогда, на Парадизе, чтобы он рассказал Микасе о своих рисунках. Тогда он впервые увидел улыбку, адресованную ему. Жан встал и, пошатываясь, подошел к Леви. Смотрел, как тот растирает пыль на обломанных жетонах. В песке застряла погнутая половина: «Рут Магато, офицер армии Марлии». Леви хмыкнул и потеребил цепочку в руках. Показалось, еще немного — и наденет себе на шею, но он только сжал ее между пальцев и вгляделся в жетоны на долгие минуты. Эта была дань. Молчание. За спиной валялось поломанное УПМ Райнера. Вверху гудел самолет. — Не сказал бы, что ты это заслужила, — наконец подал голос Леви. — Но спи спокойно, Пересмешник.