Ноги

Иззи неторопливо плыл за темным пятном корабля, которое виднелось в просвеченной солнцем воде. Люди были такими медленными в море, даже на своих деревянных домах. И плавали так недалеко, что Иззи с лёгкостью следовал за ними по всем Карибам. Карибы... Это слово отдавало пьяной горечью на чужом языке, когда Иззи получал свои жаркие поцелуи. Человеческая кожа была странной, сухой и горячей, но не как ключий песок на берегу, а мягкой. Ее хотелось укусить, вгрызаться зубами. Иногда Иззи думал, что с удовольствием откусил бы кусок щеки Эда, чтобы почувствовать великолепную мягкость в горле. Но Эд бы не простил ему этого, и тогда больше не было бы жара поцелуев. Поэтому Иззи преданно следовал за кораблем днём, а ночью поднимался на поверхность и ждал, пока от борта отчалит шлюпка — маленькая хлипкая деревяшка, которую он бы с лёгкостью перевернул. Но вместо этого он сам забирался в нее, к Эду, и там... О, что происходило там... Другие русалы даже не верили ему, что такое возможно. Когда Иззи говорил, что человеческие половые органы не прячутся сами, и что из-за этого люди и носят одежду, его высмеивали. Рассказывал про хлеб и вино, которыми кормил его пират, даже приносил с собой, но никто не оценил размягшую, потрепаную булку и вино, которое смешалось с водой. Никто не понимал его страсти. А Эд говорил, что любит его. Рассказывал пиратские байки, показывал меч — Иззи страшно его боялся и одновременно ужасно желал потрогать. Так же он думал и про Эда, когда однажды нашел его в бурю тонущим и выбросил на берег. Было страшно и желанно одновременно. Все ещё было немного страшно — Иззи знал множество историй о жестоких пиратах, которые ловили русалов и русалок, сдирали с них чешую живьём и жарили в большом и страшном, обратном воде — Эд сказал, что это огонь. И даже показал маленький огонек. Иззи тогда страшно испугался, но Эд бросил горящий факел в воду, и тот мгновенно потух. Узнав, что много воды гасит огонь, Иззи успокоился. Воды на Карибах было валом, они могли потушить и значительно большее количество огоньков. А ещё Эд говорил, что будь у Иззи ноги, то он взял бы его к себе на корабль. Показал бы ему много больше человеческой еды, и одежду, и сушу. На суше есть дома — Иззи видел их несколько раз, стоящие на берегу, — но Эд говорил, что это маленькие дома, и в глубине есть большие, богатые. Там есть лошади, и таверны, и женщины, и поля, и горы. Они бы ходили пить в таверну, и спали бы в комнате с видом на горы, а вечерами смотрели бы на море сверху, и видели бы, как тонет в нем солнце. Эду было интересно, в каком море тонет солнце, а в каком выплывает по утрам, и Иззи обещал, что обязательно об этом узнает. Но на самом деле ему было не слишком интересно. Больше всего ему хотелось узнать, как это — иметь ноги. Эд говорил про многие чудеса на свете и считал, что Иззи — одно из них. Иззи себя чудом не считал, хоть ему и было лестно; он тоже знал кое-что о чудесах. Не секрет, что многие из них хранятся на дне океана. Но некоторые секреты там живут. Иззи никогда не видел такой воды: густой и зелёной, в ней нельзя было дышать. Песка было так много, что он едва не залеплял жабры. Маленькие жуки, живущие в песке, кусали его за кожу и чешую. Ведьма жила там, в этом зелёном месиве, такая же зелено-черная, словно большая жаба. Она легко согласилась исполнить мечту Иззи, и попросила взамен немногое: голос. Решиться на это было тяжело. Но, думал Иззи, они уже так много сказали друг другу! У него самого почти закончились истории о море, а истории, которые появятся, он встретит уже с Эдом, и ему не нужно будет говорить ничего. Они просто будут их жить. Ведьма оказалась добрее, чем Иззи думал. Она даже не полностью забрала его голос! Осталось немножко, и он даже мог говорить. Сипло, каркающе, от каждого слова болело горло, но он мог! И даже лучше, чем раньше. Раньше он слова словно бы пел, и Эд говорил, что он журчит, словно вода, теперь же его речь была совершенно человеческой. Сидя на берегу условленного места и дожидаясь Эда, он мысленно благодарил ведьму и желал ей множество лет и удачного нереста. Эд прибыл в условленное место в назначенное время. Принес с собой одежду и... меч. Это был его подарок. Руки Иззи затряслись, а ноги подогнулись, когда он узнал об этом. Эд подарил это... ему. Конечно, одежда была нужна: теперь его половой отросток был снаружи, и Иззи не мог его спрятать, как бы не пытался. Но меч... Он был просто великолепен. Эд взял его на борт. Представил команде. Как друга — они решили скрывать происхождение Иззи: люди были слишком впечатлительными и полны предрассудков. Как любовника Иззи представлять не надо было. Казалось, команда поняла это без лишних слов. Вечерами из каюты Эда доносились столь однозначные звуки, что сомнений не могло возникнуть. Жизнь Иззи Хэндса — Эд посчитал, что назвать его «рукой» было очень остроумно, а команда считала остроумным называть его «нога», обращая внимание на специфическую походку — была великолепна. Вскоре Эдвард — Черная Борода — сделал его своей правой рукой — ещё одна великолепная шутка. А Иззи осознал, что такое власть. Он быстро учился и за полгода орудовал мечем и шпагой лучше любого на корабле — за исключением Эда. Он быстро понял статус Черной Бороды на Карибах, узнал, что такое смерть и страх. Убийство не казалось ему чем-то особенным, он и раньше убивал. Ел рыб, дрался с акулами, иногда с другими русалами. Сражаться было не принято, но порой иного выхода не оставалось. Оказалось, что Иззи нравится командовать и управлять другими. Ему нравилось, что с ногами к нему пришло столько возможностей, он словно сбросил оковы. В воде его не ждало ничего подобного. Так тянулись долгие, великолепные годы вместе. Эдвард Тич — Черная Борода, и его едкий, жестокий первый помощник Иззи Хэндс. Иззи боготворил его. Услаждал любой каприз, придумывал развлечения — Эд быстро начинал скучать, а Иззи обладал большой фантазией, будучи не избалованным прелестями людского мира. Единственное, что не надоедало Эду — это сам Иззи. До поры до времени. «Месть» ворвалась в жизнь Иззи молнией. Разорвала его уютные грозовые небеса своим резким сиянием и увлекла за собой Эдварда. Поначалу Иззи даже не понял, что произошло. Он был рад, что в этот раз не придется придумывать ничего самому, что Эд нашел себе развлечение. Ему и самому были интересны все эти цацки, но Стид Боннет казался ему совершеннейшим идиотом. Самое нежнейшее мясо, самая лёгкая жертва. Иззи уже давно не был русалом, да и тогда он не нападал на людей, но как же ему хотелось вгрызться в жирный бок Боннета. Или в шею. Желание вгрызться в шею усилилось, когда Иззи осознал, что Боннет здесь уже слишком долго. Они словно застыли на этой «Мести». Словно погрузились в спокойные воды и замерли, и все бы ничего, но Иззи словно был в этих водах один — Эд исчез, отдалился, он был где-то над водой, где-то с этим Стидом, где-то, где было копошение, жизнь, познание. А Иззи был в тихом омуте. Снова. Он пытался действовать. Требовал от Эда убить Стида, пытался вернуть их отношения, пытался компрометировать Боннета, пытался выгнать хитростью. Всё зря. Всё, что он получил в итоге — удар свёртком с едой по голове, когда его самого выгоняли с корабля. Эд ясно дал понять, что старая игрушка ему надоела, он больше не нуждается в личном жреце, в его любви и обожании. Теперь Иззи был один, никому не нужный, никем не понятый. Снова. Он пытался думать про то, чтобы жить без Эда. Он уже знал, что этот мир великолепен не только лишь одним Черным Бородой. Была суша, и были другие люди. По людским меркам он был не особо красив — слишком хищная, резкая внешность, слишком острый нрав, — но он и не был непривлекательным. Он мог бы идти дальше своей дорогой. Он мог бы повидать мир. Но была одна загвоздка. Мир оказался не слишком интересен, когда рядом не было Эда, который дёргал бы его за плечо со словами «смотри, смотри, эти облака похожи на сосиски». Поэтому Иззи пошел на последний метод, который знал. Он продал Эдварда, чтобы спасти его самому. Он бы избавился от Стида, потом — от прихвостней короны. И всё вернулось бы на круги своя. Иззи принадлежит Эду, но и Эд принадлежит ему так же. В этом Хэндс был уверен больше всего на свете. Таковым было мироздание, и никак иначе. Иначе просто не могло быть. И как же он ошибался. Эд нашел лазейку. Крошечную, невозможную, совершенно неправильную. Ужасную. И покинул Иззи насовсем. Почти насовсем. Он вернулся ещё до того, как Иззи окончательно решил, что прыгнет со скалы и разобьётся о камни, превратившись в морскую пену. Говорили, что русалки всегда после смерти превращаются в пену. Но Иззи не успел. Он проснулся от адской боли, от собственного крика, и от вкуса мягкой человеческой плоти во рту. То, что сделал Эд, было так... таким многим. Ноги были для Иззи и жертвой, и приобретением. Они были его самым большим желанием. Эд знал, как порой тянуло Иззи отведать кусочек человечины, и это было словно он сказал: «что ж, я исполню все твои желания». И, напоследок, это было так по-эдовски: покалечить, чтобы развлечь себя, и так властно, словно он напоминал Иззи, кто из них божество, а кто — всего лишь жрец, и что даже выстраданные ноги принадлежат не Иззи, а Эду, его божеству. В новый день Иззи ступил с тростью, хромая, но совершенно счастливый. Ужасная глава его жизни под названием «Стид Боннет» завершилась, и снова они с Эдом шли вперёд вместе, и снова кровать содрогалась от их любви, и снова ему было позволено быть подле его божества, чтобы усладить любое его желание. Иззи как никогда ощущал себя человеком. Теперь он точно знал, что его плоть стала такой же нежной, как и у людей.