Падшее Солнце

      Кокичи зарыдал взахлёб, содрогаясь грудью, и я никак не могла взять в толк, как это действо остановить. Его покрасневшие глаза, налитые чистым ужасом, приковались к полу. Омина речь произносилась отрешённо, словно он сам находился где-то далеко-далеко вне и за неё не отвечал.       — Тайна внешнего мира, Тайна внешнего мира… Если бы не она, Гонте не пришлось бы убивать Миу! Я убил их, слышишь? Я их убил! Никто не должен знать истину. Ты! — его пальцы вцепились в мои плечи, когда тот прорычал: — Тебе же ведь тоже известно, что происходит снаружи, так?!       В этот момент я выглядела едва ли менее жалко. Это невыносимо — желать произнести тысячу слов, но не мочь произнести ни одного из них; в моём сердце разверзлась неведанная доселе пустота. Неужели правда о шоу так повлияла на него?       Ома не давал собраться с мыслями. Не услышав от меня отрицания, он отстранился и продолжил:       — Из-за неё я планировал всех перебить. Меня не страшила ни чужая, ни собственная смерть. Я не боюсь смерти. Мне не хотелось позволять кому-либо узреть тот ужас, что узрел я. Однако мне не удалось. Гонта спутал все карты и умер за просто так! На суде я старался обвести следствие вокруг пальца, заставив поверить, что Миу погибла от моих рук. Только вырыв себе яму, я и в итоге остался ни с чем. Затем вернулась ты и переставила ситуацию с ног на голову. Скажи же, что всё это значит?             Меня закололо до нестерпимой боли одно предчувствие: что если мой язык озвучит стукнувшие в голову мысли, я расколюсь так же глубоко и неприкрыто, как Кокичи.       — И чего замолчала? Что мне делать? Что мне, на хер, делать? Посеял репутацию и всеобщее доверие, наделал столько ошибок, что вовек не исправлю… Потом ты — другая головная боль…       Я слышала свой голос, однако не узнавала его:       — Мне не стоило возвращаться?       Во взгляде Омы появилось нечто, похожее на острозаточенную льдинку. Тот больше не плакал. На его влажном лице проступила суровость.       — Если у тебя был выбор, я попросил бы тебя вообще никогда о себе не напоминать.       «С глаз долой, из сердца вон и прочь из башки?» — про себя завопила я. Так вот, как дела обстоят на самом деле? Меня поразило в самое сердце его бездушие. Вернее, та правда, что он действительно оказался бездушным или стал таким.       Я поднялась на ноги. И вдруг отметила, что передо мной сгорбился в горечи совсем не Кокичи.       Я внимательно смотрела в его лицо, пытаясь разглядеть в нём тень того человека из прошлой смертельной игры, который доверял мне и на которого могла положиться сама, но так ничего и не увидела. Даже если бы все его воспоминания перепутали между собой, я бы твёрдо знала, что нам вдвоём всё нипочём.       Тем не менее текущее поведение Кокичи разворачивалось совершенно не в былых рамках. А может, всё это время я ошибалась в нём? Никогда его не знала? Когда мне успел позабыться его кричащий Талант? Разве он ни разу не обманывал меня ради собственной выгоды? Не я ли попадалась на те уловки? Ома игрался со мной, как с другими, — будто с куклой. В долгой игре я отвлеклась и запамятовала, что от своих кукол тот рано или поздно избавляется. Ома всего-то признался.       Мой рост и без того значительно превышал рост Кокичи. Поэтому теперь, когда он полусидел на полу в одиночку, меня подкрепляла загадочная уверенность. Мой голос дрожал, хотя старался звучать бесстрастно, а взгляд был ясен, как водная гладь в безветренный день.       — А что делать, если уже пришла и не по своей воле? «Не должна была приходить», чего я ещё не должна? Не выгораживать тебя, не настаивать на твоём лечении? Да ты бы умер без меня. Но ты действуешь не благодаря, а вопреки. Что бы я ни делала, тебе всё одно — предательница.       Если так, то спешу обрадовать: ты не различаешь друзей от врагов. Да что там люди, ты не можешь даже разобраться, рад или не рад ли моему присутствию. Люди меняются, но суть у них одна и та же. Жизнь тебя ничему не учит. Не можешь меня «понять?» А о себе-то думал — разве твою двойственную и непостоянную натуру можно понять нормальному человеку, Абсолютный Лжец? — Когда его настоящий Талант был озвучен мной сквозь зубы, Ома распахнул глаза. — Это выше моих и чьих-либо сил. Не думай, что я теперь жалею о том, что не прикончила тебя в зале суда. Я никогда не смела и думать о нечто настолько ужасном. Хоть раз вообразил, что я чувствовала, сжимавши в руках почти мёртвое тело? А мне и представлять не надо.       Отплати ты равнодушием, я скрепя сердце сумела бы смириться. Да только ты решил высосать из меня душу. Права была Рэйма, вот уж кому закон не писан и неведома мораль. Поди надеялся, что я тоже расплачусь? У нас ведь кто слабее, тот и прав? Ведь в чём в чём, а в искусстве реветь белугой ты всегда был первее прочих. Кокичи, ты далеко не плохой человек. Однако ты сам выбрал по какому пути идти, и чую, что повлиять на этот выбор не могу.       — Ты права, наша встреча была ошибкой. — Лицо Кокичи утратило прежнюю выразительность. Я физически прочувствовала холод пропасти, что легла между нами. Ома нехорошо смотрел сквозь мою фигуру, как бы продолжая диалог про себя.       «Я не считаю нашу встречу ошибкой», — не пойдя на попятную, я проглотила эти слова и вслух уточнила:       — Ты только сейчас это понял?       — Да. — Он скорбно рассмеялся. — А ещё, что лишь оставшись одинок, могу быть хоть в чём-то спокоен.       Блеск в его выжатых досуха глазах растаял. Губы Кокичи растянулись в самой невзыскательной улыбке, которую могли изобразить. Он расслабленно согнул ногу в колене, всем своим видом демонстрируя, что привёл умонастроение в порядок. Улыбающееся лицо, всё ещё поблёскивающее от града только что пролитых слёз, выглядело жутковато.       — Почему тебе весело? — В моём сознании пронеслась мысль, что Маки чересчур треснула его голову и теперь она думает в обратную.       — Потому что теперь я ничего тебе не должен.       От чувства потери у меня закружилась голова, как от взгляда вниз с высоты. Сон как рукой сняло. Более того, я срочно нуждалась проветриться. Едва переставляя ноги, я доплела до входной двери.       По коже приятно пробрало прохладой; лёгкие с жадностью умирающего втягивали воздух. Я прислонилась спиной к двери и чуть не свалилась, стоило встретиться с Шуичи.       — Анда?! Разве это не комната Рантаро?!       Сайхара дважды сличил меня и табличку над комнатой. И обнаружив целых ноль схожих черт, перекошенным от потрясения лицом потребовал объяснений.       — Монокума отдал мне его комнату. — Я поспешила перевести тему: — Открылся ли новый этаж?       Полученный ответ будто выбил из Шуичи весь воздух. Тот досадливо покачал головой:       — Нет, что необычно, ведь прежде это происходило после каждого суда. Мы наткнулись на Монокуму и поинтересовались на эту тему. Он попросил только «протерпеть» до следующего суда и указал на отсутствие такого пункта в правилах. Кхм, кстати говоря, эта причёска идёт тебе… лучше…       Наверняка он желал произнести именно «Нормальный хвост смотрится на тебе всяко лучше, чем тот колтун», но его воспитанность не позволила этого сделать.       — Кхм. Спасибо. Убийственная Игра проходит по правилам? А я даже не знаю по каким!       — Они прописаны в специальном планшете — монопаде. — Не успела я притвориться сбитой с толку, как Сайхара добавил: — Разве ты ещё не получила свой?       — Нет.       — Быть такого не может! — Шуичи изумился и посмотрел за мою спину. — Ты невнимательно осмотрела комнату? Если на столе было пусто, значит, монопад в одном из ящиков стола.       Не то, чтобы я «невнимательно осмотрела комнату». Я вообще палец о палец не ударила. Догадавшись, куда неизбежно клонится разговор, мне пришлось действовать почти без обиняков:       — Ты что-то предлагаешь?       Шуичи удивился даже сильнее, чем до этого. Меня пронесло:       — Ровно ничего. Мне неприятно даже думать о комнате моего погибшего товарища, о том, чтобы зайти внутрь, не может идти и речи.       — Да-да, мне тоже неприятно там находиться. Я изучу комнату позже.       — Получается, ты не занята? Тогда не хочешь прогуляться снаружи?       «Ага, сейчас запру Кокичи и убегу с тобой в закат!» — по счастью, эти слова не успели достичь гортани. Вместо того, чтобы воплощать в реальность такой план, можно сразу прерывать нашу с Шуичи светскую беседу и на глазах всего честного народа выдворять Кокичи в холл. Если я сяду в лужу так скоро, то какого обо мне мнения станут мои фанаты?! «Видишь ли, хороший мой, тут такая ситуация приключилась… не подумай ничего неправильного… ему просто захотелось прореветься, да-да, в комнате Рантаро, я тоже в смятении!..»       Я поспешно оборвала эти мысли и со всей серьёзностью ответила:       — …       Судя по выражению лица Сайхары, он счёл меня оцепеневшей от его предложения. Тот неловко замахал руками:       — И-извини, я не настаиваю! Мне не стоило предлагать…       Я обвела рукой в неопределённом жесте в сторону выхода из общежития.       — Подожди пока на улице, мне только одно дельце сделать, — вполголоса попросила я.       Шуичи понял всё как нужно и ушёл без второго слова. Как только холл опустел, я на ватных ногах возвратилась в комнату.       — Кокичи, тебе нужно срочно ретироваться отсюда…       Проходя мимо, он бросил:       — Я думал то же самое.       Меня накрыло чувство отрешённости. Поистине, картина сложилась самая что ни на есть неприятная. Я сама виновата, что была настолько откровенна с ним. Когда я обернулась, желая окликнуть его, в моей комнате уже никого не было, а дверь была плотно закрытой. Омина комната располагалась по соседству с этой, или, во всяком случае, поблизости, поэтому тот не должен столкнуться с проблемами. Но то, насколько безучастно он решил скрыться, кольнуло в сердце. Что же я натворила?       Я решила отсечь это чувство и направилась к письменному столу. Если Кокичи так угодно — пускай будет так и никак иначе. Да пропади он пропадом! Я сделала всё, что было в моих силах.       Следуя указаниям Шуичи, я открыла верхний ящик письменного стола и взяла монопад. Затем задвинула ящик. Потом заперла дверь на ключ и помчалась прочь из общежития.       — Погляди: и вправду нашла! — Я поравнялась с Шуичи и включила монопад. Экран загорелся простеньким меню в несколько опций. Мой палец немедля ткнул на самую первую, и планшет выдал список характеристик владельца. Я недовольно хмыкнула, выявив себя числившейся Абсолютным Кукловодом.       Я закрыла эту вкладку, развернула карту Академии и чуть не свалилась наземь от её размеров. Мой взор заплутал в переплетениях коридоров и этажей. Сжалившись над собой, я избавила себя от этой головной боли и открыла школьные правила. Несколько раз пробежав глазами строки, я установила, что треклятые устои Монокумы претерпели некоторые правки — одно из правил было расширено дополнительным предложением, о чём я приняла решение расспросить Кокичи при первой удобной возможности.       Другим изменением было введение двух новых для меня пунктов: запрет на плавание в бассейне в ночное время и инструкция к случаю, когда два разных убийцы совершают по убийству.       — Последние два правила были добавлены Монокумой во время Убийственной Игры, — проинформировал меня Шуичи.       Я отвлеклась и не обратила внимание, как с языка сорвалось:       — Вижу.       — Что видишь? — чуть погодя, озадачился собеседник.       Я сглотнула от мурашек, пробежавших по спине.       — Вижу, что этот чёртов Монокума творит всё, что ему вздумается!       Шуичи расслабился и, сам того не замечая, одарил меня таким взглядом, точно я в чём-то его обманула. Затем неловко кашлянул в кулак. Я перевела дух, убрала монопад и запрокинула голову наверх, чтобы заглянуть ввысь. В безмятежности небесной синевы висело яркое, круглое солнце. Оно застыло в зените от угрюмости смертельной игры и мириад глаз, безучастно наблюдавшими за её течением. Я поморщилась и опустила голову так, словно её придавила невидимая тяжесть.       — Не помнишь, который сейчас год? — я решила спросить о чём-нибудь Шуичи, чтобы не скукситься преждевременно.       — Нет, и не я один. Когда пытаюсь вспомнить, ощущаю лишь пробел в воспоминаниях. Время года, момент похищения и множество других вещей — всё одно и тоже. Будто фрагменты памяти просто выдрали из моего мозга.       Я незаметно для самой себя начала играть, разговаривая во время прогулки:       — Понимаю тебя. Я в том же положении. Чувство пустоты просто разъедает изнутри, — я покачала головой.       — Я-я не «пуст» в полном смысле этого слова, если так можно выразиться… Когда ты полый, эту пустоту можно заполнить. Со вчерашнего дня я понял, что мне даже нет смысла пытаться. Наверное, некоторые дыры в сердце не залатать никогда.       Ни с того ни с сего моё тело замерло, и Шуичи остановился вслед за мной.       — Ты чего, Анда?       — В самом деле. Некоторые дыры в сердце так и не залатаешь…       Дело заключалось в том, что я поняла его мысли и чувства, как собственные.       Персонаж для Данганронпы подобен полотну, на которое она бросает пятна красок. Данганронпа без ума от смешивания, разбавления и сгущения и без того кроваво-красных цветов. Этому шоу без разницы, высох ли предыдущий мазок, прежде чем нанести следующий. Мне померещилась гора трупов со знакомыми лицами. Дрожь перед классным судом. В конце концов, тот звериный ужас стать очередной жертвой или, что в стократ страшнее, принести в жертву кого-то самому. Бросаясь из крайности в крайность, Данганронпа стремится оставить на некогда чистом полотне как можно больше тёмных клякс. Иногда меня и до сего дня распирала цветущая, почти осязаемая в воздухе беспомощность. Беспомощность распускалась подобно майской розе, сплеталась в ошейник и жалила шипами. Я легко и живо представила, как эти глаза Шуичи мерзкого оттенка, в которые я сейчас смотрю, наливаются болью утраты. Пугающей утраты, от которой только и остаётся сдаться тоске да лежать без сна, прокручивая в голове спрятанный под своею же подушкой нож. Никто не знает, как страстно я боялась Рантаро, Рэйму с Цумуги и всех прочих! Ох, то сумасшествие внутри, предостерегающее оставаться с наедине… Лишь одного человека мне не приходилось страшиться.       Поэтому на мягкой изнанке моего сердца чёрным клеймом отпечаталось обращение Шуичи с Кокичи.       Я обижена на Сайхару. Так же, как обижена на всех других, в частности Маки. Смертельно обижена, и мне не хватит всей доброты моей души, чтобы однажды простить кого-либо из них. Я допускала, что они могли быть интересными людьми со множеством прекрасных черт, но мне навеки вечные запомнилось, что это такое, когда небеса обрушиваются на твою голову, земля уползает из-под ног, а чужая жизнь утекает сквозь пальцы словно песок. Мы с этой жизнью друзья в прошлом и чужаки в настоящем — пускай!.. Даже если я и остальные встанем вплотную друг к дружке, всё равно будем бесконечно далеко и не сблизимся больше, чем располагает Убийственная Игра и её сроки. Максимум, которого мы можем достичь — натянуто-приятельские отношения.       …Сайхара не смог больше выносить нашу игру в гляделки. Он отвернул голову, и я совру, если скажу, что не заметила эмоцию испуга, проскользившую по его лицу. Если бы я сейчас сидела, то подскочила бы как громом поражённая! Неужели я позволила себе пялиться на него с открытой злобой в глазах?!