smoke perks tonight

Ботинки «Прада» против набитого снега и грязи. Маленькие снежинки падают с неба, садятся ему на плечи, на нос. Он смотрит вниз на свои ноги, когда идет, слушает звук своих шагов. Морозный воздух обжигает легкие, руки мерзнут в карманах дизайнерской куртки. Туманное марево покрыло все вокруг. А таблетки покрыли его разум. Такси в такой мороз, ему ждать ещё минут двадцать — не меньше. Поляков не знает как вообще оказался здесь, на узком тротуаре под яркими уличными фонарями. Часа два назад он ещё прыгал на сцене под софитами самых разных цветов. Фиолетовые, жёлтые, красные, зелёные — все цвета, поочерёдно, причудливо играли на стенах клуба под многослойные биты, пока Поляков раскачивал московскую толпу. Ровно до пары звонков, совершенных Степой. Но даже на Степу времени у него не всегда достаточно. И все, что мог он, собирался в очередной раз вложить в продуктивный разговор, в какие-то тривиальные наставнические советы. Для него не существовало той простой истины, которую ему пытался донести сам Стёпа. Причиной всех этих триповых мытарств и страданий Дунаевского является сам Дунаевский. И только он, но никак не Никита. А Никита так, просто хороший метод высвободить внутренние переживания в свободное от досуга и работы время. Ну и от его любимой Юли, конечно.

***

Дунаевский равномерно листья по типсе распределяет, настолько умело, что Поляков глаз от старшего не отводит. Языком по листу проводит, сворачивает. Причем будучи в умате скручивает аккуратно, не проронив ничего. Никите, как неискушенному, было интересно все, что муторнее таблетки в рот. — Прямо таки Пабло Эскобар, — Шайни на спинку дивана кожаного откидывается, косяк между пальцев зажав. Тишину нарушает слабый щелчок зажигалки, на который зачарованно поворачивается Никита. Если пик Полякова — размельченная таблетка викодина, то Степа же так и пестрел навыками на его фоне. Его зрачки, сверкающие в нездорово-красном белке глаз, были расслабленно опущены вниз. Никита много раз видел его обдолбанным, но сейчас все ощущалось совершенно иначе. Он словно смотрел через совершенно иную призму, подмечая детали, которые раньше не видел. Дунаевский затягивается будто бы целую вечность, полностью заполняя легкие травкой — грудь поднимается и отрывается от спинки дивана на несколько сантиметров, перед тем как губы разжимаются и выдыхают. Казалось, что вот-вот и он зайдется в кашле. Шайни много раз видел, как курят. Он помнит, как Даня стащил пару косяков из гримерки. Но то, как он курил и в сравнение не шло с тем, как это делает Степа. У Дани лицо было всё красным и напряженным, в попытке удержать дым в легких, а выдох сопровождался надрывным кашлем туберкулезника. А Дунаевский делает это красиво, даже идеально. Слышно, как прогорает каждый миллиметр бумаги, и легкий пепел с грохотом падает на ковер. Дым, струящийся от зажженной сигареты, переплетался волнистыми линиями, исчезая за потолком. — А девочка твоя, лет на пять тебя старше получается? — Никита лениво голову набок поворачивает и смотрит в ответ на Степу. — Юля, — Степа вновь растянул губы в улыбке, но так же быстро поник. Именно с ней он сейчас должен быть. Но когда ему действительно плохо — он звонит Никите, отрывая его от всевозможных дел. — Нравится тебе? — Никита однобоко улыбнулся, не отрывая взгляда от парня напротив — будто распознал его мысли. А Дунаевский и не отвечает. Понимает же, что правда, что ложь сейчас будут звучать как пустой трёп. Да и сам он не знает толком, что правда, а что ложь для него. Единственное, в чем он сейчас искреннен — в желании накуриться. — Я могу? — Никита перевел взгляд с лежащего на журнальном столике косяка на Степу. — А ты умеешь? — Не, — с он лёгкостью признает, чувствуя себя таким глупым. Степа бросил взгляд в окно. Он рассеянно кивает Никите, наблюдая за тем, как белые хлопья снега, подсвеченные ярким тёплым светом уличных фонарей падают сверху вниз. Агли понимает, что он просто выбирает из двух зол лучшее. В надежде, что с ешек Никита слезет, открыв для себя другую, но так же пагубно влияющую на его здоровье отрасль. Никита касания чужих теплых пальцев на подбородке чувствует, а позже затягивается, позволяя дыму попасть в легкие, и задерживает его на несколько секунд, прежде чем выдохнуть. Поляков начинает сильно кашлять, и Степа, смеясь над ним, вынимает сигарету из чужого рта. — Ну и хуйня, боже, блядь. Степа прижал ее к запястью, держа до тех пор, пока она не перестала гореть. Не поганить же ему ковер Юли, верно? — Потом привыкнешь, — легкомысленно ответил он, наблюдая за собственной рукой, вычерчивающей узоры тлеющей сигаретой на нежной коже. — Думаешь, я хотя бы ещё раз притронусь к этой хуйне? — блондин повернулся к нему так, что теперь их макушки соприкасались. — Надеюсь, что нет. Убийственная вещь, — Степа чувствовал себя нелепо, совсем по-дурацки, говоря подобные вещи в том амплуа, в котором он представал перед Никитой сегодня. Снова неискренний, какой-то искусственный, но все же образ. И пребывая в нем, ему очень глупо и странно говорить подобное, когда на его совести дохуя косяков за один вечер. — И какие же? И на секунду у шатена возникли совсем обычные мысли, в правильном русле, правда потом, он вспомнил, что давно не наблюдал Шайни счастливым. Для него многое либо совершенно не имело никакого значения, либо дарило мимолётное дофаминовое наслаждение, а дарил его лишь блистер с таблетками. — Я не знаю, — смял сигарету и отправил прямиком в карман брендовых джинс. Он почувствовал, что Стёпа заерзал у него под боком, но не придал этому особого значения. — Совсем? Стёпа смотрит на него затуманено минуту-другую, взглядом бегает за чужой спиной. А потом слегка приподнимается, опираясь на чужие плечи. Он раздвигает ноги и опускается на колени друга. Никита рефлективно сводит их вместе, но Стёпа же от резко толчка лишь скользит вниз по его бёдрам, образовывая непривычно приятное трение. Никите показалось, что его сгоревшие осветлителем волосы встали дыбом. А Степа на него смотрит так естественно, так наивно и по-детски, нежно по плечу его поглаживает, лишь бы успокоить. И Поляков лишь о том, что бы встать сейчас мечтает, совершенно в собственных ощущениях теряясь. Он видел много-много звёздочек. И хаотичные всплески фейерверка… Внезапная эйфория настолько застелила ему глаза, что приближающегося к его лицу Степу он даже не заметил. Пелену перед глазами оборвало чужое лицо, чужой вкус на собственных губах. Только не говорите ему, что… Стёпа наклонился ещё ближе, оставляя считанное расстояние между ними. Пальцы замерли, сжимаясь мертвой хваткой, когда ладони Агли каким-то боком оказались у него на щеках. И то ли это происходит в силу желания, то ли в силу страха, что блондин его остановит, но Степа не останавливался. Теплые руки двигались дальше, так что совсем скоро Никита почувствовал их у себя на затылке. Стёпа не пытался что либо сделать. Стёпа не пытался поцеловать его по-настоящему. Ничего более осторожных касаний. Он спокойно придерживал голову Полякова, не позволяя тому качаться из стороны в сторону, а сам прикасался к его шероховатым губам, изучая. Никита сразу ощутил, что его пальцы с силой сжимают чужую футболку, а сам он замер, боясь даже пошевелиться. Щеки, накрытые руками Дунаевского, опаляло как огнем. Ещё немного, и Поляков определенно зайдется в истерике. Степа завел руку за его спину, доставая юркими пальцами до ремня будто бы случайно. Никиту это дразнило, принуждая сильнее к спинке дивана прижиматься, дабы чужие руки не допускать там, где он их совсем не ожидает. По правде, он просто любит контролировать все и вся. Но его совершенно так же пугают чужие руки на пояснице, как пугает перспектива остаться без них. И пока он метается в своей голове со своими разнородными желаниями, Степа успевает уложить его на подушки. Теплые ладони доставали его везде. Стёпа то задевал край футболки, проходясь по белой коже, то по бедру случайно проводил, то по паху ремнем проедется. Но чужие так же медленно и мягко, что Полякову крышу сносит. Степу самого в такой умат уносит, что представить страшно. Хотя на его совести совести всего лишь полкосяка. Но для Никиты сейчас все такое бутафорское, аморфное и далёкое, пока Степа на его коленях катается и шею целует размазано, так старается, что мокрые следы на дорогой тишке ничуть Никиту не пугают. Но экстаз длится долго не может. Побочным эффектом банана куша могут стать довольно неприятные вещи. — Блядь, блядь, прекрати это делать, — почти обреченно стонет он. Стефан не сразу понимает, что требуется от него сейчас, не до конца от невменоза отойдя. Поэтому продолжает машинально с поцелуями лезть, от которых у Полякова приступ сублимации перекрывается бесконтрольным наслаждением. Судорожные движения тела под Дунаевским не остаются не замеченными, отчего младший пятиться мгновенно. — Ты в порядке? Заплывшие глаза с расширенными зрачками пялят на Степу так, что от прежней похоти и наслаждения не осталось ничего. В них лишь страх, полное непонимание, которое, кажется, начинает отрезвлять даже Дунаевского. Поляков понимает, насколько ему от этого страшно. Что ему нужно скорее себя в руки взять, чтобы не дай бог Степу в адеквате увидеть, когда он выскажет ему все, что на самом деле думает. Все стало настолько безумным, что в собственном сознании инициатором всего служил он, он опорочил Степу хотя бы тем, что приехал сюда вообще. У Никиты одна мысль об другую спотыкалась. Он ещё пару секунд моральных сил набирается, потом кое-как Степу на другой конец дивана скидывает и к двери бежит. Судорожно ботинки хватает, будучи совершенно неуверенным в том, что ничего в комнате не забыл. Он не воспринимал такие мелочные вещи сейчас, как, например, то, что он по грязному полу подъезда в носках бежит, что телефон в куртке нащупать не может и такси вызвать соответственно. Ему бы скрыться. Сбежать. Но он не хочет бежать от Степы. Совершенно не хочет. Дыхание иссякает, сознание в дымке не фиксирует, сколько уже прошли его ноги. Он должен позвонить кому-нибудь. Вход в собственный подъезд загорается. Он вводит код и хватается за дверь. Может быть, завтра. Да. Может быть, завтра. Или в другой день. Но он обязан ему позвонить.