smoke perks tonight

Никита мальчик тихий, ну относительно тихий, когда нужно очень или когда его попросят вежливо. Да вот только пустой блистер просить не умеет, да и содержимое его тоже, которое буквально пару минут назад на месте было, а сейчас в банке с редбуллом плескается, которую Никита дрожащими руками сжимает. — Ты че… золик весь съел? — Даня бутылку хеннесси на бортик ставит, брови поднимая. В воде руками шарит, в надежде на дне ванны остатки найти. Его друг меры не знает, а он его контролировать уж точно не будет, когда не в меньшем наслаждении пребывает. Никита посмеивается слегка, пока макушка светлая между его ног шарит, причем не в силу вожделения, скорее в силу жгучей зависимости, хотя оба почти обнаженные в воде лежат. Но Дане видимо предпочтительнее таблы нащупать, чем Никиту ублажить. Поляков ободранную ванну осматривает, белый порошок на раковине разглядывая. Ему в нос шлейф бьет — помесь том форда и ганжи, который всю комнату понемногу наполняет. Он еще некоторое время в невменозе лежит, отдаленный звонок телефона слушая, хотя он в пару сантиметрах от него. Для него сейчас даже ругань данина такой далекой в ушах ощущается, с запозданием доходит и то не всегда, пока он ответить на звонок пытается. — Ебать ты шлюха аптечная, Поляков… — Дмитриев фыркает, за лодыжку друга держит, ноги чужие в стороны шире разводя. Окурок об его бедро тушит и улыбается нагло, пока Никита жмурится заторможенно и контакт на экране разглядеть пытается, подергиваясь инстинктивно в чужих руках. Буквы перед глазами расплываются, настолько, что он машинально на звонок отвечает, не зная даже, кому и как отвечать собирается. Даня же облизывается жадно, к бледной шее губами припадает, Никиту за балмейн на джинсах тянет, пытаясь от навязчивого звонка отвлечь на себя. — Привет? — на стороне мешкаются слегка, когда вместо ответа сдавленный вздох получают — плод манипуляций Дмитриева. — Привет, да… — он даже не спрашивает, кто это, голову запрокидывая и Даню в мыслях прекратить умоляет. Глаза закатывает и взгляд отводит, судорожно соображает. — Никит? Все хорошо у тебя? Голос знакомый, родной такой и теплый, но даже его таблеточное марево к мозгу не пропускает, распознать не дает. Отдельные отрывки вспоминает, дежавю навевая сильнее, но точного ответа не проявляя. Обычно подобное спрашивает Степа каждый раз, когда Никита звонит ему с похмелья на хеннесси и с потенциального перепоя на молли. Но они сейчас не в том контексте, да и не звонит Степа сам. — Да… а кто… — вопрос в горле застревает, пока Даня его член ладонью обхватывает, злорадно улыбаясь и продолжая окурок в его бедро вжимать, ожог оставляя. Шею другой рукой сжимает, по кадыку языком проходясь. — Я извинится хотел, Никит. За то, что тогда… — голос дрожит предательски, его владельца полностью выдавая. Только Степа так волнуется. Только Степа так тревожно о никитиных чувствах говорит. — Это что за хуй на проводе? — Даня смотрит на него недоверчиво, кожу нежную еще сильнее сжимая и Полякова на тихие шики пробивая. Никита выдыхает, глаза прикрывая и банку алюминиевую на пол ставит, только чтобы перетасовать себя заново и ответить адекватно. И все же позволяет, позволяет ему оставить на нежной коже следы собственного пребывания, которые обязательно скроются по классике банального жанра — девочка самого Никиты об этом позаботиться. — Ну… Ты не думай, все терпимо, типа… Никита свои волосы испорченные дешевым осветлителем в кулак сжимает, события прошедшего месяца в голове прокручивая, пытаясь вспомнить, за что перед ним извиняются сейчас. От Дани в процессе отмахнуться пытается, чем злит его еще больше. — Никит, я хочу приехать. Я, блять… Я не могу больше просто, — на стороне вздыхают тревожно. Поляков подрывается, казалось, даже Даню в чувство приводя. Мышечная память в моменте вспоминает руки теплые на своих бедрах, на спине, такие нежные и аккуратные, совершенно противоположные даниным сейчас. А Даня то продолжает по члену водить и ладонь на нем сильно сжимать, свои права на никитино тело заявляя. Поляков скулит в трубку тихо, пока руки чужие член окольцовывают, а реакцию тела даже таблетки заглушить не могут. — Приезжай… И тут крышу у обоих срывает. Степа звонок даже не сбрасывает, кроссовки натягивает и из подъезда выбегает, с характерными для Полякова звуками спешки из трубки, пока Даня наблюдает строго за ним. — Дерьмо эфемерно, знаешь? Но только не такое, — он показательно головку большим пальцем обводит, ухмыляясь нагло. Даня знает, как это выглядит и что делает. Он знает, что порочит Никиту и даже не стесняется этого, между ног чужих удобнее устраиваясь. И даже красные от ганжи глаза его не смущают, хотя понятно, что внятного согласия они дать просто не способны. Останавливаться слишком поздно. Останавливаться слишком рано. А Никите не стыдно уже даже, он не то, что ответить не может, он даже сообразить не в состоянии, два и два сложить. Он сейчас действует машинально, когда Степе приехать разрешает и при этом ласкать себя между ног Дане позволяет. У него руки грубые и резкие, да вот тело все равно заторможенно на них реагирует, по ошибке за родные руки Степы принимая. Таблетки, похоже, даже грубые слова мимо ушей проносят, чтобы Полякову легче было комплименты и слова любви Степы под это подставлять. Даня просто не придает значение тому, что говорит, а Никита его не слушает. Дмитриев улыбается, внутреннюю сторону бедра поглаживает, так интенсивно, что его руки в остывшей воде единственное, что согревает Никиту сейчас. Дверь открытая еще хуже делает, полный обзор на коридор давая и холодный ветер запуская. Даня руками теплыми настойчиво раздвигает его холодные бедра. Тянет пальцы к члену — гладит вдоль, уверенными движениями, поднимает глаза и смотрит на него снизу вверх. Никита манящий до ужаса, чем беспомощнее — тем лучше. И Дмитриев целует его поощрительно за неестественную покладистость, языком пробираясь глубже, проводя по небу, случайно задевая зубы и горячо оплетая чужой язык. Пальцы к основанию спускает, когда Никита от стуков в дверь дергаться начинает. Поляков мокрое худи ERD нацепить пытается, чтобы выйти, когда Даня к его проходу член прижимает и чужие ноги сгибает. — Думаешь, я позволю тебе открыть ему? Стуки в дверь учащаются, пока Никита в таком бессильном состоянии прибывает. Поляков чуть вскинул голову назад, попытавшись убрать внешний раздражитель. За что поплатился сразу же. Его грудью в бортик вжимают, от Дани разворачивая. Руки чужие амплитуду наращивают, резче и болезненнее кожу бледную сжимая. И все же терпимо должно быть, знал ведь, куда шел и зачем. Отчего же тогда внутри свербит так, что хочется пройтись наждачкой по органам? — Никит? Никит, у тебя все в порядке? Голос Степы голову сносит, пока мысли клубят, заставляя потерять бдительность и растворится в отзвуке голоса заботливого. Резкая боль и ломота в теле испускается истеричным криком и плеском воды. — Никита?... — за дверью мельтешат активно. Осветленные локоны сжимают грубо, макушку сдавливая и в воду окуная. Резкие толчки кучу боли приносят, пока шлепки о кожу еще больше плесков воды производят и полностью крики под водой заглушают. — Я могу подождать, если тебе нужно время… — Степа к двери прижимается, в надежде ответ получить, пока в кармане ключи нащупать пытается. Никита головой о дно еще пару раз бьется, пока Даня его запястье сжимает, рыпаться не дает и к кислороду доступ перекрывает. На автомате двигаться продолжает, пока Никита себя бесформенным фаршем чувствует, провернутым через безжалостную мясорубку, носящую его, блять, имя. Имя Дани. За дверью резко тишина наступает, еще больше Никиту тревожа и помутнение от таблеток развевая. Он отчаянно Даню за руку дергает, в надежде из-под воды выбраться. И он позволяет, вжимая в холодную плитку его щеку. Даня повёл бедрами ещё раз и замер, почти впечатывая Никиту в себя, до боли в напряжённых пальцах сминая податливую плоть на изгибах его бёдер. Поляков под ним почти задыхался, не смея оглядываться через плечо. — Я же внутрь спущу, родной. После такого тебя даже Дунаевский пригреть не захочет. У Никиты перед глазами звезды, а в ушах отголосок голоса Степы, который, на самом деле, за дверью прекратился уже. А у Дани ни намека на сочувствие в глазах, когда он макушку осветленную обратно в воду окунает, с ангелом Никиту сейчас соотнося. Как можно остаться чистым и непорочным, когда даже ангелы идут на поводу у собственных желаний? Ну, по крайней мере, рыпаются не активно. — Чертовски красиво, Никит, — губы Дани оставляют на пояснице поцелуй и растягиваются в улыбке, — как жаль, что ты не видишь. Он за волосы требовательно его оттягивает на себя, позволяя ему вдохнуть жадно, откашливаясь. Кожу на его затылке тянут так, будто через секунду ее оторвут, как скальп. Внутри начинается ураган, поднимая все выше и выше сигнал тревоги и спектр чувств, который мозг едва может разобрать на отдельные составляющие. Дмитриев обратно к себе измученное тело разворачивает, в губы чужие утыкаясь. Даня лишь тянет уголки губ вверх, толкает язык за щеку, приковывая внимание к себе, обращая всю аморфную боль Никиты в свою пользу. Губы щекочет теплое дыхание, они высыхают в тот же момент, и Никита рефлекторно быстро проводит языком по ним. И только тогда понимает, что сдался окончательно. — Точно не пригреет… — Даня выдыхает в губы чужие расслабленно, пока перед глазами Никиты все плыло радужными волнами.