Забытые "сны"

Тринадцать шагов. Внутренние монологи. Альфа с омегой на руках. Еще легче, чем кажется. Но ведь тебя заводит именно хрупкость. И высокая шея с пульсирующей венкой. И сбитое, учащенное дыхание. И этот маленький шрам под ключицей. И эти невероятные, притягательно-пухлые губы. И запах шоколада. Как же сносит крышу! Член, кажется, порвал боксеры. Джинсы на подходе. А этот взгляд темных влажных глаз, в котором испуг и просьба. Попроси меня о другом! Иначе я возьму без спроса. Возьму, чтобы понять: ты сдержанный или покорный. Да все равно уже, ты нужен мне любой. Слышишь? Хочу тебя. Возьму тебя. Прямо сейчас. Омега на руках у альфы. Какие теплые руки. Их жар мгновенно согревает и будоражит все тело. Как колотится его сердце, как прерывается дыхание. С чего бы? Мой запах. В этом причина? Блокаторы, оказывается, фиговые. Сейчас он донесет меня до кресла и отпустит. Почему dance-классе такой маленький?! О, этот пронзительный, едва ли не хищный взгляд. Он – охотник. Я – жертва. Там, внизу, наверное, впервые все охвачено желанием. Хочу быть твоим, хочу покоряться. Почувствовать твою силу и свою слабость. Слышишь? Хочу тебя. Возьми меня. Прямо сейчас. *** Тринадцать шагов до кресла – и Юнги состоит теперь из одного только желания. Во взгляде, обращенном на Чимина, – страсть и требование. Течный омега, уже заведенный недолгой «поездкой» на руках хена и чувствуя, как тот распаляется, тоже заводится еще больше. Юнги опускается на колени перед Чимином, смотрит в лицо. Тот часто дышит, ноздри чуть подергиваются. Во взгляде полуприкрытых, влажно блестящих глаз, в паху, за накрепко сведенными ногами, тоже бурлит желание. Чимин-провокатор из последних сил сдерживается, не делает ни одного движения навстречу Юнги. Но его фонтанирующий шоколадный аромат кричит громче и яснее любых слов. Альфа рывком притягивает младшего, грубо впивается губами в шею. Еще и еще. Ниже и ниже. Пока горловина футболки не становится совсем уж непреодолимым препятствием. Чимин при этом по-прежнему стоит, словно парализованный, но ниже его живота Юнги отлично ощущает остроту желания. Смотрит в лицо. Ох уж этот взгляд с поволокой, чувственные манящие губы! Он накрывает их своими. Жестко, больно, торопливо покусывает, с нажимом давит, языком проникает внутрь. Нетерпеливо, страстно ласкает язык младшего, кончиком своего игриво проходится по деснам за верхними зубами, по небу. Отстраняется. С податливого тела стягивает футболку и свободные штаны. Член младшего в приподнятом настроении, прилично оттопыривает транки, но при этом они так плотно впиваются в ягодицы, что Юнги приходится повозиться, дабы, снимая с омеги этот последний предмет одежды, не причинить боль. Его собственное возбуждение нарастает. А Чимин продолжает стоять, совсем безучастный. Если поначалу это необыкновенно возбуждало, то теперь начинает беспокоить. «Какой-то разрыв шаблона: течка есть, желание, вне всякого, тоже. Но что это за столбняк? – Чимин, все хорошо? Ответ одновременно и обескураживает, и еще больше заводит самоуверенного альфу. – Сейчас – да. Потом – зависит от тебя. Юнги обхватывает его лицо ладонями, смотрит в глаза: – Тебе нравится зависеть? – От тебя, надеюсь, понравится. Юнги на долю секунды замирает. «Какие странные слова. От кого-то, значит, не понравилось? Ладно, позже, сейчас уж точно не время разбираться». – Раздень меня. Быстрее. Чимин торопится, одновременно чувствуя холодок слабости в теле, жар и уже невыносимое желание во влажном паху. И возбуждающе-приятное, все нарастающее покалывание в нежной ямке между ягодиц, из которой сейчас активно выделяется смазка. Одежда полетела на пол. Шуге, поджарому и стройному, и партнеры нравились под стать себе, но суповой набор по имени Чимин уж слишком уходил в минус. Впрочем, желание взять омегу по-настоящему, а не благодаря услужливой фантазии, которая вот уже несколько месяцев бесперебойно и едва ли ни ежевечерне предоставляла Юнги такую возможность, давлело над всем. Альфа посадил Чимина на край кресла. Вздернутый член омеги истекал смазкой. Сейчас Чими больше всего хотел, чтобы руки альфы дали ему возможность выплеснуть страсть из паха, ибо место чуть более отдаленное тоже пульсировало и сочилось желанием, и дуэт этих двоих в результате буквально сводил омегу с ума. Шуга, душа которого уже приближалась к раю из-за всего происходящего, кажется, готов был на действия, которые в его планы входили нечасто. Но для начала он опустился на колени, нежно снял с головки омегиного члена всю теплую густую смазку, распределили по стволу и принялся ласкать младшего. Чимин уперся руками в кресло, откинул назад голову, закусил губы, чтобы сдержать стон. Юнги не оценил эту попытку. – Чимина, я очень хочу слышать, как тебе приятно, иначе… – Шуга убрал руку. «Нет, только не сейчас, когда удовольствие почти накрывает», – Чимин издает глубокие протяжные стоны, подрагивая ягодицами, подаваясь вперед, за руками Мин. Эта музыка предоргазма так непередаваемо ласкает слух и член Шуги, что он решается на редкую для себя благодарность: чего не сделаешь ради сидящей в кресле так сладко стонущей фантазии, волей случая ставшей реальностью. Он обхватывает головку горячим ртом, нежно, играючи, снова и снова проводит по ней языком. Втягивает небольшой член глубже, отпускает и снова нежнейше втягивает. Чимин издает не стон, а животный рык, выгибает тонкий хребет едва ли не до треска. Сам начинает толкать пульсирующий пенис в рот альфы. И экстаз накрывает. Юнги отстраняется, но жидкая страсть орошает и горло, и губы. Альфа слегка ехидно, самому себе, улыбается, пробуя семя с легким привкусом молочного шоколада. Воздух тоже наполнен ароматом этой сладости. «Ну, надо же. Никогда не был против минета, правда, только как получатель. Но до чего же вкусен этот нежноголосый мальчишка. Его хочется вжать в стену, в кровать, да в любую подходящую поверхность, а потом пробовать, обсасывать и вылизывать. Всего и везде. Ни миллиметра не пропуская. Как сладкий леденец, как шоколадное мороженое. И каждую клетку его тела заполнить собой, своим ароматом, своей страстью. Чтобы никто и подойти не смел! Потому что никому, кроме меня, не может и не должна принадлежать эта сладость». Пока альфа холил и лелеял частнособственнические инстинкты, омега расслабленный, слегка дрожащий, откинулся в кресле. Юнги почти сразу наклонился, словил благодарный, сияющий взгляд, поцеловал в краешек губ. – Продолжим, Чимина, – мурлыкнул, понижая тон. Тот кивнул с легкой улыбкой. – Это не вопрос, мой сладкий омега. Это приказ. Откинься на спинку кресла. Согни колени. Разведи ноги. Покажи, как твое тело хочет меня. «Хочет, и я хочу», – мысленно произносит омега, в точности выполняя все просьбы. И Юнги невдомек, какой острый стыд и страх одновременно с не менее жгучим желанием испытывает младший. Между раскрытых ягодиц поблескивает, все в естественной влаге, слишком небольшое и узкое кольцо. – Чимин, у тебя был кто-нибудь до меня? – требовательно, с легким раздражением спрашивает Юнги. Чимин резко вздрагивает, весь сжимается. Смотрит исподлобья, как затравленный зверь. Медлит с ответом. Поднимает глаза, в которых плещется… Кажется, страх. С трудом, прерывисто и рассерженно выдыхает: – Д-д-да… Шуга понимает, что задел какую-то, похоже, очень болезненную струнку в душе омеги. Что же, Мин бывает прямолинеен до чертиков, но сейчас самое время промолчать. Спокойно улыбается, поглаживает теплую шею Чимина, целует шрам под ключицей, опускается ниже, к слегка затвердевшим соскам. Покусывает один, с нажимом ласкает ладонью второй, твердым членом прижимаясь к паху омеги. Глубокий, страстно-рваный вздох Чимина говорит о том, что он опять возбуждается. Омега запускает руки в густые черные волосы хена, поглаживает, кладет ладони на шею, слегка массирует плечи и легчайшими невесомыми прикосновениями проходит вниз по позвоночнику Юнги. Эта невесомость тяжело-приятно давит на пах, хенов член полностью наготове. Кольцо омеги уже растянуто течкой и желанием, но, по мнению Юнги, еще не настолько, чтобы принять его в себя. Теперь Мин, отвечая на касания Чими, также едва-едва поглаживает нежную у паха кожу, отчего омега отклоняется назад, пытаясь сжать покрытые мурашками ноги. – Нет-нет, мой омега. Хен продолжает сладкую пытку, все ближе подбираясь к кольцу, блестящему от смазки. Часть ее наносит себе на пальцы. Очень медленно вводит один, который мышцы тут же плотно обхватывают. В следующий раз вглубь входят уже два, движутся, ищут заветный островок возбуждения, многократно проходят по нему вперед и назад, ощущая, как тело яростно сжимается. Чимин сгорает от желания, насаживаясь на пальцы по самые основания, стонет невероятно сексуально, низким, тягучим, как слегка расплавленный шоколад, голосом. «Когда же член этого мучителя Юнги войдет в него?» Шуга почти подошел к точке невозврата, его колотит от желания, стоны омеги взрывают мозг. Хенов член тянет за собой все тело, яички, кажется, сейчас лопнут от напряжения. Юнги поднимает Чимина на ноги, вжимает его живот в широкий мягкий подлокотник кресла и аккуратно заходит в пульсирующее кольцо. Наращивает темп – и полутемный зал заполняют звуки страстной близости соприкасающихся тел и сладкие, как нектар, теперь уже высокие, непрерывные стоны Чимина. Юнги понимает, что развязка близко. – Сожми ягодицы, малыш, – хен говорит нежным, расслабленным голосом, ибо сил на резкость не осталось. Мальчик забрал их себе вместе с удовольствием, подаренным ему, наконец, Шугой. Еще несколько глубоких проникновений – альфа едва успевает достать член, и тот выстреливает на желанную, вздернутую кверху, попку. Но распаленному Юнги, который слишком долго ублажал омегу и слишком быстро «выстрелил», немного не хватает остроты ощущений. – Приласкай его, малыш, – низким, хриплым от возбуждения голосом обращается к Чимину. Младший становится на колени, обхватывает головку губами так нежно, точно она выплавлена из самого хрупкого стекла. И так же легко проходится по стволу. Благодарная плоть, будто и не разрядилась минуты назад, вновь мгновенно реагирует, Чимин ласкает ее то руками, то языком, и спустя время она изливается удовольствием. – Красавец несусветный, – с лукавой улыбкой глядя на член, подаривший ему, наконец, столько наслаждения, произносит Чимин. – Так и буду его теперь называть. «Как все это здорово, нежно, приятно. Как, наверное, не похоже на то, что было когда-то. Нет, все…» – Чимин гонит от себя мысли, которым вообще никогда не давал воли. Альфа, довольный по самую макушку, мысленно строит планы дальнейших, как ему видится, счастливых отношений с Чимином. Нежно привлекает к себе желанного омегу, обнимает, мягко, одними губами, покусывает мочку, зарывается пальцами в волосы на затылке. При этом в ямке, в самом верху шеи, ощущает необычный шрам. Внутри все опускается от дурного предчувствия. Он резко поворачивает парня спиной к себе, не видя, как за доли секунды лицо Чимина становится белее снега. Приподнимает пепельные волосы. Под ними на коже особый, похожий на треугольник без основания, шрам. Яркая, четкая метка. Такое ощущение, что ее поставили только что. Чимин помечен другим альфой и принадлежит именно ему, а не Юнги. *** «Как такое возможно, как он мог, как смел промолчать!!!» – альфе сносит крышу. За несколько секунд он проходит путь от отчаяния до невероятной, неконтролируемой ярости. Все написано на лице и не надо быть хорошим физиономистом, чтобы понять это. – Оденься и свали, – грубо швыряет побелевшему Чимину. – Хен, пожалуйста. Я могу объяснить… Я… Я попробую объяснить… – Маленькая шлюха, что ты хочешь объяснить?! Я не трахаюсь с теми, кто носит чужие метки. Ты первый и последний! Вот и все объяснения! Чимин молчит. Он не смог бы больше произнести ни слова, даже если бы захотел. Он думает только о том, как не заплакать, сохранить хоть каплю достоинства, которое едва ли ни целиком уничтожил за секунды своими словами Юнги. Чудовищная, несправедливая грубость Мина разрывает сердце. В глазах омеги столько боли, что хватило бы на десятерых. Он бросает короткий взгляд на Юнги и тут же опускает голову. «Как мог альфа, еще пару минут назад чудесный, нежный, страстный, стать таким? Нет, лучше не думать ни о чем, уйти, убежать. Как склеить теперь сердце, как забыть эти слова, да как теперь работать с ним бок о бок? А ты ведь глупо понадеялся не только работать, но жить… Я уже стоял однажды у края пропасти, жаль, не сделал шаг тогда…» Он медленно собирает разбросанную по полу одежду, чувствует, как вот-вот опять нахлынет слабость. Слишком резок переход от пика радости к пику горя. Ноги некстати подкашиваются, омега падает на колени. – Актер хренов, ты так пытаешься меня удержать?! Не прокатит! – рычит Юнги, хватает одежду и сам вылетает из зала. А за дверями его с распростертыми ледяными отрезвляющими объятиями уже ждет совесть. Такая же жестокая, как те слова, что он швырнул в лицо Чимину. Разница лишь в том, что у нее есть право быть именно такой и сожрать несдержанного Юнги целиком. А вот у альфы бить, да, что там, убивать парня произнесенными словами, даже не дав попытки оправдаться, права не было. Мин вылетает в холл и на улицу. Прохладный воздух охлаждает мозг, тело, эмоции. Совесть не отпускает ни на секунду. «Небо, сколько раз я давал себе обещание быть сдержанным, стараться не рубить с плеча?! И вот опять. И это после всего, что между нами было. Как я мог?! А он как мог, почему не рассказал?!» – хватается за эти вопросы как за попытку оправдаться, но задает их себе уже без ярости и горячности. «Омега пытался что-то рассказать, ты разве стал слушать? А что стоит за фразой: «От тебя, надеюсь, понравится? Ты попробовал разобраться? Просто высек словами, – совесть не собирается идти на компромисс. – Видел его глаза? Сколько там было боли и непролитых слез! И это все твоя «заслуга», Мин Юнги!» Что ж, у альфы есть одно несомненное достоинство. Признав свою вину, он всегда найдет силы просить прощения. Отойдя от студии на приличное расстояние, разворачивается и летит обратно. – Мобильник забыл, – кидает на входе удивленному охраннику. Добегает до темного dance-класса. Щелкает выключателем. Чимина здесь нет. Летит обратно в холл. Узнает от секьюрити, что кроме самого Юнги больше никто не выходил из здания. «Куда он подевался?!» Заходит в студию, проверяет туалет. И вновь, безо всякой надежды, поникший, направляется в dance-класс. Там по-прежнему тихо, темно и пусто. Юнги включает свет на минимум, загорается одна неяркая лампа. Он идет к креслу, садится на самый его краешек. Глубокий полумрак обостряет все звуки. Он слышит за креслом, неплотно придвинутым к стене, едва ощутимое сдавленное дыхание. "Вот куда забился омега". – Чимин, хороший мой, пожалуйста, выходи. Прости меня, я был ужасающе неправ. То есть, прав, конечно… То есть, я не должен был говорить с тобой в таком тоне. Мертвый, равнодушный, без единой эмоции голос омеги звучит страшнее любого крика. – Все в порядке, хен. Не загоняйся. Ты просто поимел доверившегося тебе глупого омегу. Что ж, в каком-то смысле мне не привыкать. Все повторяется. Хотя лучше бы ты по-прежнему молчал и игнорил меня… Юнги заглядывает за кресло. Чимин сидит, плотно прижав ноги к груди, обхватив их руками и, глядя в одну точку, взглядом таким же, как и голос – равнодушным, отстраненным, холодным, – выплескивает всю боль и горечь. И, кажется, не только от слов Юнги, а от чего-то, что было еще до встречи альфы и омеги. Юнги протиснулся между креслом и стеной. Сел рядом. – Малыш, прости меня. Да, увы: я могу быть очень грубым. Но умею и просить прощение. Ты не представляешь, как я жалею о каждом сказанном слове. Меня самого разрывает от боли, когда я думаю, что эти слова могут перечеркнуть то, что было между нами. Я так долго хотел тебя, я много лет не был так счастлив, как в минуты этой близости. Я уже мечтал быть с тобой рядом, все время быть. Но эта дурацкая метка… Юнги замирает. Он видел, что омега стал прислушиваться к его словам, чуть подался к нему. И вот опять отстраняется, уходит в себя… Он обнимает мальчика. Берет его ледяные руки в свои теплые ладони. Все тело омеги, такое горячее и податливое еще час назад, теперь, как кусок льда. «Небо, только бы душа не стала такой же, а тело я отогрею!» – Мне исполнилось шестнадцать. Течка совпала с днем рождения. С единственным моим лучшим другом мы пошли в ночной клуб, отметить. До этого дня я ни капли спиртного никогда не пробовал, – отстраненно заговорил омега. – Минхо, мой сверстник, всегда выглядел старше и легко мог купить алкоголь. Он предложил выпить. Убеждал, что шестнадцатилетие – отличный повод убедиться, как расслабляет, окрыляет и сводит к нулю все проблемы спиртное. Мои же начались как раз из-за него. Я выпил совсем немного. Как можно было так опьянеть от пары маленьких рюмок соджу? Наверное, все же можно. А, может, мне помогли, ну, добавили чего-нибудь в спиртное. Вряд ли я узнаю: Минхо давно умер и больше спросить не у кого. Я не помню, как оказался, наверное, в гостиничном номере. И не знаю, кто взял меня, сопротивлялся я или нет. Помню лишь запах какой-то гари, немолодой голос, боль и слова о том, что нетронутое кольцо молодого омеги лучшее, что было в жизни того, кто меня поимел, – Чимин закрыл ладонями лицо, глубоко вздохнул. – Но шутнику и этого было мало. Он, наверное, решил лишить меня всякой надежды на будущее. Метка на шее – результат. У нее есть особое свойство: каждый раз, когда у меня начинается течка, она словно оживает, становится яркой, заметной, а потом бледнеет до следующего раза. Я пришел в себя в клубе, за тем же столиком, за которым выпил первую рюмку соджу. Если бы ни боль и укус, который не заживал и кровоточил еще очень долго, подумал бы, что галлюцинирую от алкоголя. Минхо не было в клубе. На следующий день он объяснил, что, вернувшись из уборной, не обнаружил меня за столиком, долго ждал, а потом ушел домой. Через полтора месяца мне сказали, что я жду ребенка. Стресс был такой, что на следующий день случился выкидыш. Родители отправили меня из Пусана в Сеул. Здесь я закончил старшую школу, поступил в университет. Танцами и пением занимался едва ли не с рождения. Они помогли мне не свихнуться окончательно от всего, что пришлось пережить. Потом я попал в группу и здесь впервые за много лет нашел друзей, почувствовал себя нужным и почти счастливым, – омега робко улыбнулся, в голосе появились теплые нотки. – А сегодня, Шуга, просто счастливым. Восемь лет, с той ночи, мое тело не знало и не хотело никого. Тошнило и трясло от любого прикосновения. Так что да, хен, я та еще шлюха… – Чимин замолчал, вновь сжимаясь в комок и заново переживая всю боль прошлого, помноженную на сегодняшний вечер. Юнги умирал: такого жгучего, убийственного стыда он не испытывал никогда в жизни. Будь что будет. Сгреб в охапку полумертвого омегу, обнял, прижал к себе. – Чимин, дай мне шанс. Я не знаю, какие слова смогут искупить те, что я сказал тебе часом раньше. Пожалуйста, ты нужен мне. И в моей жизни была не самая приятная история, после которой много лет я не смотрел ни на кого. Ты был первым. Еще на прослушивании я понял, что этот мальчик с голосом-нектаром, сам того не зная, не оставит меня в покое. Так и вышло. Прости меня, мой сладкий омега. В полумраке Юнги почти не видел лицо Чимина. Скорее, почувствовал, как тот улыбнулся. – Я прощаю тебя, хен. И все еще хочу быть с тобой, – помедлил. – Только, пожалуйста, не бей словами. Ладно? Юнги с трудом сглотнул – так сильно пересохло в горле – и прижался губами к потеплевшим ладоням Чимина. *** Ночь была почти на исходе, когда альфа и омега вышли, наконец, из студии. Едва миновав пост охраны, где за столом, «добросовестным» образом выполняя свои обязанности, громко храпел здоровенный секьюрити, Юнги подхватил Чимина на руки и понес к машине. В тишине они доехали до квартиры хена. Мин отвел омегу в спальню, уложил, укрыл теплым пледом, сам намереваясь остаток ночи провести в гостиной. – Не уходи, хен, – тихо сказал Чимин. Это были слова, которые Шуга очень желал, но совершенно не ожидал услышать. Он быстро сбросил одежду и лег подле. Сейчас ему хотелось совсем другой, не менее важной близости: просто ощущать омегу рядом, обнять, заснуть и проснуться с ним. – Начищу физиономию любому, кто хоть пальцем его тронет, – грозно подумал Шуга, почти проваливаясь в сон. «Начни с себя», – успела прошептать хену совесть до того, как он отрубился. *** Яркое солнце поздней весны светило в не закрытое шторами огромное, в пол, окно спальни. Обычно Шуге требовалось минимум полчаса, чтобы вырваться, наконец, из утренних, особо крепких объятий Морфея, который плевать хотел на все горящие и не очень планы альфы. Зимой же между первыми проблесками сознания и моментом «уже встаю» проходило в три раза больше времени. Но сегодня альфа проснулся, едва бесцеремонный солнечный зайчик нагло устроился у него на носу. Напрягся, мгновенно открыл глаза, успокоено выдохнул: Чимин, слава Небу, никуда не делся за эти несколько часов, тихонько спал рядом. Шуга на цыпочках подошел к окну, опустил жалюзи, и в комнате образовался приятный полумрак. Время было раннее, половина седьмого. До генеральной репетиции – почти восемь часов. События сегодняшней ночи все еще обдавали Юнги искрами стыда и, одновременно, теплой, яркой, как занимавшийся день, радости. Он лег, оперевшись на предплечье и любуясь лицом Чимина. Нежная, сейчас еще бледнее, чем у Шуги, кожа с легчайшим, едва заметным «сонным» румянцем, нос с крохотной горбинкой и губы, как на дрожжах взрощенные, – пухлые, чувственные, красиво изогнутые. Плотно сомкнутые, они притягивали к себе еще сильнее. Шуга изо всех сил сдерживался, чтобы не провести по ним пальцами, понимая, что потом уже не остановится и дальше начнет оглаживать желанного хубэ по всем доступным местам. Тем более, что только такие на теле Чимина, в основном, и были, ибо спал он в одних транках. «Не могу смотреть, надо брать, и срочно», – бесцеремонно загундосил внутренний альфа, и Шуга не смог с ним не согласиться. Очень нежно накрыл губы Чимина своими, почти невесомыми прикосновениями заскользил по закрытым глазам, острым скулам. Пробрался к шее, осыпая ее более глубокими, ощутимыми поцелуями, посасывая, впиваясь губами. Языком прошелся по маленькому шраму под тонкой ключицей. Вид затвердевающих, покрытых мурашками сосков Чимина немедленно отозвался в паху, где красавец несусветный также слегка затвердел и выглянул на свет в заинтересованном настроении и полуприподнятом состоянии, справедливо подозревая, что что-то ему в ближайшее время да обломится. Юнги смотрит на лицо Чимина: его глаза закрыты, но губы трогает улыбка. Омега поворачивается на спину, сладко потягивается, слегка выгибает худенькое тело, отводя обе руки со сжатыми кулаками вверх. Там, в запястьях, их и перехватывают сильные длинные музыкальные пальцы хеновой руки. Второй он проводит нежную невидимую линию от подбородка Чими почти до самого паха. Пробраться ниже не дают транки. Приходится отпустить руки омеги, дабы освободить желанную альфе часть тела. Но хубэ, легко разгадавший столь очевидное намерение, тут же переворачивается на бок и притягивает колени едва ли не к подбородку. – Ладно-ладно, – мурлычет Шуга, прищуривая один глаз и с ухмылкой глядя на этот преаппетитный комок с отставленной попкой, контуры которой так притягательно очерчиваются транками. Хен решается на небольшой эксперимент: нежно, словно прикасаясь к крыльям бабочки, проводит по подмышкам хубэ. Результат – превосходный: Чимин, боящийся щекотки, поднимает несусветный визг, заливается смехом, распрямляется и за доли секунды оказывается лежащим на спине, прямо под альфой, но все еще в спасительных транках. Шуга терпеливо выцеловывает нежную шею, опускается ниже, придерживая и поглаживая неугомонного омегу, вздрагивающего от каждого глубокого прикосновения. Слегка приподнятые изящным жильцом транки, как и тело, отдают любимым запахом шоколада. Чимин, одновременно ощущая двойную желанную тяжесть в паху и между ягодиц, распластывается на постели, чуть постанывая. Шуга съедает взглядом податливое тонкое тело, срывает с него ставшие чрезмерно влажными от смазки транки. – Чимина, перед твоим прекрасным дружком стоит задача: получить удовольствие из воздуха, без всяких тактильных в его адрес радостей. И давай-ка в коленно-локтевую, мой сладкий омега. Упругие, проведшие много часов в тренажерном и танцевальном зале идеальной формы ягодицы вкупе с блестящим кольцом в три секунды доводят хенов член до исступленной стойки. Шуга, чей мозг сейчас находится исключительно в подчинении красавца несусветного, бесцеремонно врезается в звездочку омеги. Чимин возмущенно-возбужденно ойкает, резко вздрагивая всем телом. Шуга крепко обхватывает стройные бедра и двигается пронзительно-быстро. Естественная обильная смазка сопровождает движения особой, еще более возбуждающей, музыкой, а глубокие, чувственные постанывания омеги заставляют альфу ввинчиваться в кольцо с максимальной страстью и скоростью. «Кто там любит ушами?» – почему-то приходит на ум Шуге, который не только от темпа и бешено сжимающих его член мышц уже хватает за яйца оргазм, но и от Чиминова эротического вокала. В этот момент тело омеги содрогается, и его изящество, строго в соответствии с требованием альфы, стреляет семенем в белоснежную простыню. Юнги не дает младшему рухнуть на живот, живо нагоняет Эроса еще несколькими глубокими толчками, и оба падают на мягкий ковер у кровати. *** – Чимина, прекрасный голос оргазма, пойдем на кровать, – тихо смеется Шуга. Омега, не открывая глаза, улыбается, отрицательно качает взлохмаченной головой и томно выдает: – Сил моих нет, чувствую себя смятой фольгой от молочного шоколада, хен. – Сладкий мой, – Шуга берет мальчишку на руки, заваливаясь вместе с ним на постель. Чимин подвигается выше, головой укладываясь на мускулистую, парадоксально-чистую, без единого волоса, грудь альфы. И оба попадают в недолгие и некрепкие поздне-утренние Морфеевы сети.