Забытые "сны"

Шуга идет по пустынной парковке, погруженный в размышления. — Ну, здравствуй, Юнги, — голос из прошлого, что раздается за спиной, заставляет на долю секунды вздрогнуть. Альфа оборачивается, пересекаясь взглядом с зеленоглазым колдуном. — Почти шесть лет назад я не вовремя сказал тебе «прощай». Но теперь сделаю это скоро и вместе с твоим, нет, уже моим, омегой. А пока — спи. Щелкает пальцами, шепча под нос. «Так быстро… Я не был готов… Но Чимин не узнает теперь о «подарке» колдуна…» Мрак поглощает сознание. Сон с легкостью подхватывает альфу на руки — его Daewoo рядом с Land Cruiser Юнги, кладет на заднее сиденье. — Мечтал сделать это с того момента, как увидел твой подарок омеге, — шипит, глядя на бесчувственного Юнги. Резко, со злобой, сдергивает помолвочное кольцо с пальца альфы, с трудом, едва ли не сдирая кожу, надевает на свой. — А ты не охуел, сука? Быстро отпусти его. Ты кто вообще такой? — знакомый голос раздается за спиной Сон. Тот усмехается, оборачиваясь резко, нанося неожиданный мощный удар в солнечное сплетение, следом посылая в альфу небольшую яркую вспышку-молнию. Все тело пронзает сильный электрический разряд. Чон выгибается, остатки сознания четко запечатывают в памяти зеленые глаза того самого «врача». И все. Дальше темнота… — Опять ты, маленький наглый альфа. Счастье твое, что сегодня меня ждет гораздо более богатый и приятный улов. Переступает Чонгука, садясь в машину и резко отъезжая с парковки в тот самый момент, когда на бешеной скорости туда влетает Хосок. *** Чимин из лифта торопливо выходит в просторный, слабо освещенный в ночное время холл дома. Делает несколько шагов, ощущая вдруг знакомое нежное прикосновение пальцев к шее, к ямке, теперь чистой от колдовской метки, а потом — поцелуй. Легкий, щекочущий, дразнящий. Особый, приглашающий, поцелуй Юнги. «Не успел, — улыбаясь, произносит мысленно, ощущая мягкое тепло, — значит, прямо сейчас расскажу хену о визите к магу. Только телефон заберу». — Юнги, я… Он оборачивается, все еще улыбаясь, но позади только пустой, полутемный холл… Доли секунды — яркая вспышка. За спиной по-прежнему мрак и прохлада пустынного помещения. Рядом белый, как смерть, с расширенными от ужаса глазами Юнги, перед альфой и омегой — небольшая, роскошно обставленная спальня. Красивый молодой зеленоглазый мужчина нагнулся над неподвижно лежащим на кровати обнаженным парнем. — Ты порадовал меня сегодня, мальчик. Нетронутое кольцо молодого омеги лучшее, что было в моей жизни. А за удовольствие, как известно, надо платить. И ты получишь подарок, которым не сможешь воспользоваться хотя бы потому, что не вспомнишь о нем никогда. Бесполезный, абсолютно непонятный, дурацкий подарок. Но черные свитки говорят, что я должен вручить его тому омеге, который, как никто другой, порадует меня. Итак. Один раз в жизни, и только ценой собственной, ты смог бы спасти того, кого полюбишь. Но для этого ты должен будешь когда-то поставить ему свою метку. Вопрос только, кто полюбит помеченного испорченного омегу. И какой альфа захочет не просто быть с ним, но еще и позволит укусить себя такому, носящему чужую метку. Впрочем, об этом и беспокоиться не стоит. Любовь для тебя под запретом, а цель единственная — выносить мне ребенка… Видение исчезает, Чимин замирает в оцепенении, секунды проходят, еще одна яркая вспышка озаряет сознание. И наступает полная ясность: «Вот о чем молчит альфа…» Страха от увиденного нет. Страх за Юнги взрывает сознание. Омега вылетает на улицу, сразу замечая Land Cruiser хена. И KIA Гука тоже все еще здесь. Обе машины темные. Зато с парковки срывается, сразу набирая ненормальную скорость, черная Daewoo, а знакомый серебристый Hyundai так же запредельно-стремительно влетает на стоянку. Омега бежит к машине Юнги. — Чимин! — из подъехавшего автомобиля выскакивает и несется наперерез парню белый, как снег, Хоби. — Хоуп, где Шуга?! — орет, подбегая к KIA, Чимин, едва не спотыкаясь о… — Гуки! Гук! Альфа и омега опускаются на колени перед лежащим на асфальте макне. — Дышит, — Хосок проверяет пульс, хлопает по щекам, зовет. Но тот не приходит в себя. Чимин же сейчас словно в тумане. Туман неведения, что похлеще страха будет. На автомате, словно по велению какой-то неведомой силы, достает из кармана куртки и протягивает Хосоку знакомый пузырек. Несколько дней назад Хоби сам наполнял его. — Откуда? Впрочем, сейчас не время… Несколько капель прозрачной жидкости попадает в рот альфы. Проходит минута или столетие. Чимин не знает, не понимает, он потерял счет времени… Чон Чонгук открывает глаза, пытаясь сфокусировать взгляд. Хосок. И Чимин. И слезы в огромных темных глазах макне. И взгляд с несправедливым приговором самому себе. — Прости, Чимин. Я ничего не смог сделать. Колдун забрал Юнги. Увиденный минутами ранее в холле кусочек забытого «сна», произнесенные секунды назад слова… Ужасны. Но омега не вздрагивает даже. Как будет дальше — он не знает, но… Сейчас. Прямо сейчас. Не больно. Не страшно. Только холод в теле. Только злая сила. И понимание. И принятие. Я. Должен. Помочь. Или. Умереть. Вместе. С ним. И это. Не больно. Не страшно. — Хосок, — Чимин поднимает волосы, оголяя затылок, — посмотри. Хотя я и так знаю, что там. На шее омеги, высоко в ямке, там, где еще несколько дней назад стояла метка колдуна, видна небольшая, четкая «S». Чимин шепчет с горечью: — Я так и не успел объяснить тебе, Юнги… А мне кто-то открыл твою тайну за тебя… Идет к машине Гука, забирает телефон, читает сообщение со скрытого номера. «Я жду тебя одного, мой сладкий. Вот адрес. У тебя час, Чимин, потом будет поздно». «Мой сладкий»! Какая насмешка!» Омегу трясет от ярости и отвращения. Никто, кроме Юнги, не называл его так. Ни для кого, кроме хена, он не был и не будет таким. И уж точно не этому уроду, что пытается поставить крест на их будущем, обращаться так к Чимину. — Ненавижу, ненавижу тебя, — снегом срывается с губ, хотя внутри все кипит от бессильной ярости. Подошедший Хосок-старший мягко привлекает к себе омегу, задерживая в объятьях. Секунды спустя тот отстраняется. — У меня есть только час, хотя уже минутой меньше… *** Сон скалится. Опять, как почти шесть лет назад, пригород, только сеульский. Небольшой уединенный строящийся элитный коттеджный поселок для очень состоятельных людей. Только пару домов сданы. Только несколько готовы принять новоселов. Только один жилой. Он загоняет машину в гараж. Бросает взгляд на неподвижно лежащего Юнги. Прислушивается к себе. Как странно: непонятная тревога сжимает сердце. Почему? Все ведь складывается пока отлично. Он без проблем увез бывшего любовника, и наглый маленький альфа получил свое. Молния, что ударила его в грудь единожды, не раз еще напомнит о себе болезненными сильными уколами по всему телу и в обычное, и в самое неурочное время. На сцене, например, или на интервью под прицелами видеокамер, или в постели. Карьеру он себе испортит. Личную жизнь тоже. Ему вообще повезло, что на этом свете остался. Впрочем, жизнь у него теперь начнется такая себе. Омега будет здесь совсем скоро. В том, что приедет один, даже сомневаться не приходится. Хотя его любовь к Юнги, как и сам альфа, доживают последние часы. Это прошлое Чимина. Сон Сангхун, по крайней мере, в ближайшие годы — его будущее. До того момента, как здесь появится Чимин, надо успеть взять у Юнги как можно больше крови и спермы. И это будет не одна бутылочка! Альфа сейчас — не тот высохший, измученный, выпитый Сон мальчишка, что был шесть лет назад. Теперь это крепкий, сильный молодой мужчина, вдобавок – тут ненависть искажает лицо мага – любящий и любимый, успешный, а до недавнего времени позитивный и счастливый, что сделает напиток стократ действеннее и эффективнее. Колдун мгновенно закипает от ревности, с силой надавливая острым ногтем на бледную щеку альфы, оставляя на ней тонкую кровавую полосу и сразу острее чувствуя аромат гибискуса. Нагибается, слизывая кровь и ощущая внезапное неприятное покалывание — словно сотни миниатюрных игл впиваются в язык и лицо Сон. Не так уж больно, но ощутимо. И вновь тревога, совсем неуместная, безосновательная, крохотной искоркой зажигается где-то внутри. И тут же гаснет. На смену ей приходит возбуждение. — А развлекусь-ка я с тобой напоследок. Совмещу приятное с полезным: силы и энергия лишними не будут, да и все, что надо для напитка жизни, удобнее взять в спальне, включая тебя самого. Повезло Юнги, — едко хмыкает Сон, вытаскивая из машины альфу, подхватывая на руки и по дорожке из мелкого белого камня направляясь в дом. — Предназначенный пленнику подвал придется заменить спальней. Крошечные иглы боли и тревоги вновь неприятно впиваются в тело, но возбуждение при этом растет, и джинсы неприятно давят на член. Он несет Юнги с легкостью, как почти шесть лет назад Чимина. Все-таки напиток жизни, даже несколько капель, творит чудеса, прибавляя сил и молодости. И то, что его почти не осталось в бутылке, теперь совсем не пугает и не расстраивает. С тех пор, как колдуна посетила счастливая мысль повторно высосать гибискусного альфу, он оживлен и доволен чрезвычайно. И вдвойне оттого, что совсем скоро рядом с ним будет омега, первый и единственный за века, что протоптал дорожку в сердце и душу колдуна. Сон вновь и вновь с удивлением и некоторым раздражением замечает, что, равно как и тело омеги, и прекрасный нежный голос, ему нужны сердце, душа, улыбка, любовь или хотя бы привязанность Чимина. Добиться желаемого, что уж тут врать самому себе, он сможет, только «обнулив» память омеги. Но сделав это, попробует, постарается стать для мальчишки привлекательным и желанным альфой. Одна мысль о том, что через пару часов у него будет максимальный набор для жизни и удовольствия, делает его, кажется, способным на все. И любые желания представляются осуществимыми. Альфа, плевать, что против воли, станет дарителем напитка. Омега, этот пухлогубый и такой желанный источник физического удовольствия, выносит ребенка, что как минимум на четверть века продлит колдуну полноценную жизнь, магическую и обычную, и всегда будет под рукой и под Сон. Все будет. Просто подождать. Совсем немного. И недолго. Первый «шаг» — вот он, лежит белый, как снег, в глубоком сне-мороке на руках Сангхуна. Страстный мальчик, когда-то до безумия влюбленный в Сон, бывший полезным столько времени. А в постели, к тому же, то пылкий и искренний, то нежный и робкий любовник. Но потом, проклятье и насмешка Небес, встретивший Чимина, уже помеченного Сон омегу, влюбившийся и влюбивший, посмевший самому черному магу перейти дорогу. И чего добился? Обрек себя на погибель. Впрочем, в последний момент стал столь необходимым для колдуна источником напитка и, одновременно, наживкой, что безо всяких проблем приведет к нему омегу. Сон расстегивает молнию на тонкой ветровке Юнги, высвобождая правую, а потом и левую руку. — Это еще что такое? О, праотцы, черные маги! Да, Юнги точно предназначен мне на «съедение», — улыбается колдун, глядя на «S», что впечатана в предплечье Мин. — Метка пропала с шеи омеги, чтобы появиться на предплечье альфы в такой и вовсе говорящей форме, а в результате оба мои. Какая забавная игра. Как подыгрывает мне тьма! Доведу Юнги до оргазма и вновь прокушу руку прямо поверх магической метки, зубами в нее вцеплюсь, быть может, это придаст еще больше сил. Колдун расстегивает пуговицу и замок ширинки на джинсах Юнги, бросая взгляд на шею, что была спрятана под высоким воротником ветровки. Вздрагивает от неожиданности, хмурится. Золотая тонкая цепочка со старым оплавленным кулоном украшает шею альфы, а под чуть деформированным круглым украшением видна… Колдун вздрагивает. Небольшая, судя по размерам и легчайшему аромату шоколада, омежья метка. Метка Чимина. И сразу тревожный, жуткий, но совершенно невероятный, невозможный даже, вопрос-предположение проносится в голове. Может ли быть так, что каким-то образом эти двое узнали и о «подарке» колдуна, о котором тот, согласно требованиям черных свитков, поведал едва ли не полумертвому омеге шесть лет назад? Во всяком случае, главное условие для того, чтобы Сон сделал «подарок», Чимин выполнил. Альфа позволил, а омега пометил. И теперь, если хоть на мгновение допустить, что Чимин каким-то образом знает о том единственном безумном требовании из черных свитков, можно даже не сомневаться, что, спасая альфу, он немедленно потребует от Сон свой «подарок». «Но это абсолютно невозможно, — убеждает себя Сангхун. — Откуда, как омега смог бы узнать об этом?!» И отвечает себе на удивление честно. Да и где уж, и кому уж тут врать, когда речь идет о собственной жизни. Помочь ему и альфе в этом могли только белые недомаги Чон. Хотя, какая же это помощь?! По сути, приглашение на собственное убийство, на первый и последний танец… со смертью. «Но как и где омега мог встретить белых магов? Это кажется почти невозможным. А встреча Юнги и Чимина? Шанс был один на миллионы, но вот ведь, оба умудрились познакомиться со мной, а потом найти друг друга в огромном городе. А мои братья, а мои предки? Их находили и превращали в простых смертных именно тогда, когда они, разыскав подходящих омег, собирались призывать их к себе. Каким-то же образом эти белые волшебники находили предназначенных на заклание мальчишек, и спасли не одного. Так, возможно, они нашли и Чимина. Хотя это единственный омега, который смог уйти от меня. Ненадолго уйти», — ободряет себя колдун, а тревога слабыми пока лапками оглаживает его по спине и ладоням, выдавливая на поверхность кожи немногочисленные капельки пота. Сангхун вновь упорно, вопреки всему, убеждает себя, что все страхи напрасны. Но сомнения уже охватили его. Хотя это та область его жизни, где не может и не должно быть никаких колебаний. Только полная ясность. Иначе жизнь самого Сон если и не повернет вспять совсем скоро, то очень осложнится. От идеи поразвлечься с альфой придется отказаться. Жаль, что он дал Чимину всего час, и времени остается немного. Но кто же знал, что кроме колдовской «S» на теле альфы он обнаружит еще и такую потенциально-опасную для него метку омеги. Для начала он возьмет у Юнги сперму и кровь, это не займет слишком много времени, а потом усыпит и без того спящего, но уже так, что альфа никогда больше не проснется. Конечно, можно было бы разбудить его ненадолго, чтобы попытаться узнать, известно ли омеге о том, что он может спасти ценой своей жизни альфу. И, между прочим, было бы очень, ну, очень интересно посмотреть на реакцию Мин. Возможно, он просил бы колдуна сжалиться и не убивать его, сказал бы, что не прочь воспользоваться помощью омеги. Любовь любовью, но готов ли гибискусный альфа погибнуть во имя любви, когда есть шанс спастись? Понятно, что Юнги обречен в любом случае, но Сангхун хотел бы рассказать Чимину о том, как его любимый хен перед смертью умолял колдуна пощадить его, взамен забрав жизнь омеги. В любом случае, к тому моменту, как здесь окажется Чимин, его альфа уже будет идти по дороге в одну сторону, сон его будет беспробудным и невозвратным. Так что наплести омеге можно все, что угодно. И вымазать в грязи Юнги, который перешел колдуну дорогу, влюбил в себя омегу, влюбился сам, заслужил его доверие, околдовал, ласкал эти губы, касался этого прекрасного, изящного тела, брал его, слышал слова нежности и любви. А потом готов был, ради собственной жизни, легко отказаться от Чимина. Колдун, кажется, уже готов выдавать желаемое за действительное. Во всяком случае, омеге он расскажет, что было именно так. Если Чимин и не поверит словам Сон, то зерна сомнения в его душу Сангхун точно забросит. Сон подошел к Юнги, окинул его взглядом, вновь задержавшись на мгновение на небольшом золотом украшении на шее альфы. Старье какое-то, вдобавок и деформированное, точно по части кулона поезд проехал или его в печь засунули таким удивительным образом, что оплавилась только часть незамысловатого украшения. Колдун сходил на кухню, взял два бокала — для крови и спермы. Спустил с альфы брюки и боксеры, нанес смазку на ладонь, коснулся мягкого члена, обхватил пальцами, провел вверх и вниз по спящему стволу, продолжая наращивать темп, бросая изредка взгляды на Юнги. Если откинуть эмоции, посмотреть беспристрастно, что же: гибискусный альфа хорош собой и сложен отлично. Неудивительно, что омега запал на него, да и сам Сангхун в свое время никогда не был против поразвлечься с Юнги — не только пользы ради, но и для удовольствия. Такая же сияющая, словно присыпанная перламутровой пудрой, кожа, что была, когда Сон только встретил Юнги. Глаза небольшие, очень темные, пронзительные. До того, как лишить альфу сознания, колдун успел взглянуть в эту сияющую черноту и страха, к раздражению своему, не увидел — только сожаление и тоску. И кажется, еще презрение. Впрочем, этот взгляд, как и сознание, быстро погрузился в кромешную тьму. Колдун, между тем, с непонятным самому интересом продолжал изучать лицо экс-любовника. Глаза в недлинных, очень густых ресницах. Волнистые темные волосы, теперь в беспорядке разбросанные по светлому покрывалу, еще больше оттеняют светлую кожу. Как оттеняют ее брови, что идут двумя ломаными линиями: начинаются узкими полосками, постепенно чуть расширяясь, а потом уходят вниз резко, под острым углом, короткими отрезками. Волевой подбородок с маленькой ямочкой. Тонкая ровная хребтина носа, чуть скругленного на кончике, губы с пухлой нижней и выразительной, четко-очерченой иронично-вздернутой верхней. Вот и сейчас она чуть приоткрыта, видны белые верхние зубы, что делает лицо альфы трогательным и особенно беззащитным, а колдуну лишний раз дает возможность ощутить всю сладость власти над Юнги. Тонкая золотая цепочка подчеркивает крепкую шею. В треугольном вырезе простой серой футболки четко очерченные ключицы. Небольшие соски, кубики пресса едва выделяются под плотной тканью. Умеренно накачанные руки и бедра подчеркивают гармоничную силу тела. Стоп. Какое все это имеет значение для него? Ровным счетом никакого, хотя наблюдение не проходит даром, и в боксерах колдун чувствует умеренное возбуждение. Улыбается, но уже не на альфу глядя, а представляя перед собой омегу, которого и возьмет сегодня. Непременно возьмет. Опять силой или, как сказали бы современные эскулапы, в состоянии полной амнезии. Как получится. Как пойдет. Колдун выныривает из своих мыслей, с легким беспокойством замечая, что член альфы, который он пытается разбудить уже не одну минуту, по-прежнему остается мягким и абсолютно не реагирует на все старания Сангхуна. Колдун добавляет смазки, увеличивает скорость, давит на ствол чуть сильнее, еще сильнее и, видя тщетность усилий, в порыве злости сжимает яростно и член, и такие чувствительные к боли яички. При этом Сон не замечает, как мегакороткая золотая вспышка исходит от кулона, а метка истинности, которую колдун считает клеймом, что делает альфу подвластным ему, вспыхивает на доли секунды алым, источая жар, и тут же бледнеет. Не видит, но вскрикивает и мгновенно одергивает покрасневшую ладонь, которая будто на горячей сковороде побывала. Стоит потрясенный, широко открыв глаза, тяжело дыша, глядя на пальцы и ладонь, на которых появляются несколько небольших, как от ожога, пузырей. — Что это и как такое возможно?! Подходит, с опаской, аккуратно касаясь сквозь футболку тела альфы, — ничего не происходит. Дотрагивается до «колдовской» метки на предплечье и шрама от укуса омеги — ни жара, ни боли. Если бы не рука, которую словно огнем жжет, он бы подумал, что ему привиделось. — Все демоны ночи, что это?! Что происходит? Он шепчет несколько заклинаний — боль в руке чуть стихает, но не уходит полностью. — Быстрее, быстрее, — торопит себя колдун. — Омега будет здесь скоро, а я, перед тем как отправить в беспробудный сон альфу, пока так и не добился своего. Хотя бы одну бутылку напитка жизни необходимо взять любой ценой и оплодотворить омегу сегодня же. Он вновь и вновь, безо всякого успеха, пытается разбудить спящее возбуждение Юнги. То руками, то языком стимулируя альфийский член. Дикая ярость переполняет его. Колдун отстраняется, а потом, не в силах сдержаться, что есть сил впечатывает кулак в пах пленника. И вновь мегакороткое золотое сияние исходит от кулона, метка истинности мгновенно вспыхивает алым, источая жар, и тут же бледнеет. Колдун издает резкий болезненный стон: его кулак будто не в мягкий пах, а в бетонную стену ударил. Но в этот раз маг замечает и сияние, и вспышку. Он склоняется над шеей пленника, внимательно присматриваясь к украшению. Кулон повернут к нему стороной, на которой видна пусть и стертая, в царапинах, буква «Д». Сангхун задумывается на секунды, замирает в изумлении. «Неужели это тот самый кулон Дангуна, о котором написано в черных свитках?! Защитный амулет невиданной силы, что принадлежал королю Кочосон и был передан им на хранение белым недомагам. Тот самый, что, кажется, каким-то загадочным образом помог покончить с его предком, сильным черным магом Сон Чжу?! Этой истории нет и не может быть в черных свитках, которые писались за много веков до гибели Чжу, но династия магов Сон просто передавала этот печальный факт из поколения в поколение. Так он дошел и до Сангхуна, который выслушал семейную легенду с иронично-презрительным видом, ни на йоту не сомневаясь, что к нему она никакого отношения не имеет, а его предшественник, очевидно, был не так талантлив и крут, как сам Сангхун. Если вообще стоит обращать внимание на предание. Но вот сейчас легенда обретает вполне конкретное содержание и действие, кажется, уже отпечатавшись на правой ладони Сон». Колдун в раздражении закусывает губы до крови. Он никак не мог предвидеть такого. Мин Юнги защищен, по крайней мере, сейчас, от любой физической боли при прямом контакте. А Сангхун, напротив, уже испытывает ее, даже собственное колдовство не помогает справиться. И взять у альфы сперму, равно как и кровь, кажется, тоже не получится. «Проклятье!» Напиток жизни, который столь необходим сейчас Сон, на который он так рассчитывал, превращается в несбыточную мечту. За более чем пять веков жизни Сангхун встречал лишь двух гибискусных альф, один из которых в беспамятстве лежит сейчас перед ним, при этом, кажется, надежно защищенный древним артефактом. Сон достает с полки шкафа темную бутылку, присматривается. На самом дне плещутся остатки заветного настоя. Колдун опять был так чудовищно неосмотрителен в тот день, когда, пытаясь увидеть Чимина, отпил от и без того уже скромного содержимого несколько больших глотков. Теперь у него есть только один шанс на нормальную жизнь черного мага — ребенок от омеги. И пока он будет его вынашивать, Сон и так почти все время будет жить, как обычный альфа, экономя драгоценные остатки напитка и развлекаясь не только с беременным омегой, но и молодыми альфами. Что ж, бедность его не пугает — колдун очень богат. На мелкую магию сил хватит, а девять месяцев не такой большой срок для того, кто собирается прожить еще не одно столетие. Но вновь его как током бьет: а если Чимин знает о «подарке» и сейчас отдаст свою жизнь за жизнь Юнги? Значит, времени нет и альфа должен погибнуть до того, как в доме появится омега. Колдун смотрит на часы — на все про все у него четверть часа. И все бы хорошо, но на спящем альфе одет защитный амулет. А полубожество Дангун, король Кочосон, по магическому искусству тысячекратно превосходил и черных, и белых магов вместе взятых. И если кулон, в самом деле, принадлежит ему, то убить Юнги будет сложно, а, может, и невозможно. Немного успокаивает то, что на теле Мин стоит знак темных магов «S». И теперь, мысленно призывая всех своих предков, Сон просит их помочь снять кулон с альфы. — Конечно, я должен попытаться, — говорит себе колдун, понимая что страх запускает по спине тонкие струйки пота, а боль еще сильнее вспыхивает в обожженной ладони, в пальцах, которыми он бил, казалось, беспомощного и беззащитного альфу. Но выбора нет. Точнее, есть, но он совершенно не устраивает колдуна: погибнуть в ближайшей перспективе не хочется, равно как не хочется становиться обычным альфой — унизительный обряд, которому подвергнут его белые недомаги, попадись он им в руки. Не все, конечно, далеко не все еще потеряно, но если ему суждено погибнуть, то альфа Мин Юнги и омега Пак Чимин отправятся к праотцам вместе с ним. Точнее, все же чуть раньше, чем Сон. Он подходит к Юнги. Нежно, одними кончиками пальцев проводит по шее альфы левой, здоровой рукой. Дотрагивается, внутренне сжимаясь, до тонкой золотой цепочки. Ничего не происходит. Впрочем, Сангхун чувствует, как от кулона исходит едва заметное тепло и легчайшая, едва-едва ощутимая, вибрация. Узловатые пальцы почти невесомо касаются полуистертой буквы «Д». Ничего не происходит. Смелее. Сангхун обхватывает кулон по контуру, аккуратно сжимая. Ничего. Преисполненный надежды, изо всех сил зажимает украшение в руках, дергая резко на себя, надеясь порвать тонкий металл, что обвивается вокруг шеи. И — дергается сам от резкой боли, что пронзает все тело, взрывает каждую клетку, приводит в неописуемую ярость. А еще точно очищает мозг, рождая, возможно, спасительную мысль: кулон защищает живого альфу, его теплое тело, бьющееся сердце, кровь, что толчками пульсирует сквозь кожу на шее и запястьях. А холод мертвеца? Ему уже не нужна никакая защита… Если только кулон не убережет обычного альфу Мин Юнги и от самой Всемогущей Смерти. Ну, уж нет! Только черные маги способны устоять или, скорее, договориться с ней об отсрочке, а потом продлять договор на протяжении веков. Что ж, добро пожаловать на скромную вечеринку с одним «блюдом», госпожа с косой. — Прощай, Юнги, — Сон Сангхун склоняется над пленником. Направляя на альфу узловатые пальцы, щелкая, посылает на их кончиках древнюю магию черных свитков — Заклятье Сонной смерти. Смотрит, с радостью замечая, что, кажется, хвала всем демонам ночи, колдовство действует. Перламутровую кожу лица, крепкое тело постепенно поглощает ровная мертвенная бледность. Губы, полумесяцы под плотно сомкнутыми веками, ногти заливает глубокая синева. Дыхание прекращается, пульсирующая вена на шее засыпает. Губы застывают, чуть приоткрытые, обнажая белоснежные зубы. И кажется, что альфа улыбается в этом вечном теперь сне. Колдун касается Юнги — холод тела бьет по подушечкам пальцев. Кулон, который Сон аккуратно, а потом все сильнее и сильнее сжимает пальцами, «молчит». Маг ликует. Заклятье убило альфу, а Сангхуна сделало владельцем древнего сильного артефакта. Главное теперь разобраться, как он действует. Что ж, на это у Сон будет еще время. Он касается руками золотой цепочки, готовый разорвать ее, когда… Дверной звонок разрывает гробовую тишину колдовского особняка, полумрак спальни, где смертельный сон, из которого невозможно вернуться, нежно баюкает лежащего на кровати альфу Мин Юнги. А его истинный, омега Пак Чимин, в полной темноте пасмурной, дождливой июльской ночи один стоит у вычурного забора, за которым виден небольшой, роскошный особняк с той самой спальней… *** — У меня есть только час, хотя уже минутой меньше… И теперь я точно знаю, что скрывал Юнги, — произносит Чимин голосом, услышав который, вздрагивает хранитель знаний. Хосок-младший, обнимая за плечи пошатывающегося макне, подходит с ним к деду и омеге. — Прости, прости, Чимин, — слезы бегут и бегут по щекам Гука. Омега подходит, обнимает очень крепко, смотрит внимательно, пальцами нежно убирает слезинки с бледных щек альфы. В глазах Чимина тепло, сострадание, нежность. Но на лице — ни тени улыбки. А голос?! Невозможно, невыносимо слушать! Его точно заморозили. Он лишен любых эмоций — привычной нежности и редкой злости, радости и страха, теплоты и раздражения. Он звучит ровно, холодно — не человек, а робот говорит. — Гуки, мой самый лучший, самый близкий друг, не за что, слышишь, не за что просить прощения. Ты ни в чем не виноват. Спасибо за все, что ты сделал для меня и сейчас делал для Юнги. Прости и ты: мы оба виноваты в том, что и тебе досталось от колдуна. Мы твои должники. Боюсь только, отдать этот долг не успеем. Альфы вздрагивают, слыша мертвенно-ледяной, холодный, как лютая зима, голос. — Хосок-хен, — Чимин смотрит на хореографа, — отвези, пожалуйста, домой Гука или вы у нас с Юнги можете остаться на эту ночь. — У тебя… У вас, Чимин, и я позабочусь о том, чтобы Тэ не переживал об отсутствии макне дома в неурочное время. Омега протянул Хоби ключи от квартиры. Тот посмотрел на Чимина. Покачал головой. Вокруг омеги пополам золотых брызг и черного зерна, а еще в золоте едва сияет несколько крохотных бирюзовых капель. «Чимин ждет ребенка. Две крохотные клетки. Малыш альфа. Который едва ли появится на свет. Будь проклят Сон, будь проклята белая магия, если она позволяет побеждать злу, если она не всегда способна защитить добро!» — Хосок, бери Гуки, поднимайтесь в квартиру, я хочу поговорить с господином Чон один на один, — голос-лед невыносимо режет слух, теплый взгляд просит и благодарит. J-hope протягивает омеге почти полный пузырек с настоем, что несколько дней назад не пригодился истинным. Обнимает Чимина, губы кривит, шепчет тихонько на ухо: — Ты должен пообещать мне, что вы вернетесь. — Позаботься о Гуке, пожалуйста. А чудеса? Чудеса тоже случаются. Тебе ли не знать. — Чимина, — Чонгук слушает и смотрит внимательно. — Я не маг, не волшебник, но я твой истинный… Истинный друг. И именно поэтому знаю точно: все будет хорошо. И тут же болезненный стон и острая боль в груди, там, куда попала вспышка-молния, заставляют молодого альфу вздрогнуть и сжаться в клубок, сознание почти отключается. Хосок подхватывает его под руку и ведет к дому. — Ненавижу его, ничего, кроме ненависти, — омеге хочется кричать, зло вопить, выть и шипеть. Но все, что, словно в насмешку, оставил ему, не ведая того, колдун, похитивший истинного омеги, — это голос — полюс льда. Чужой, жуткий, холодный. Голос — прямая линия, лишенная любых оттенков, всплесков, чувств. «Это плата за истинность. Или уже результат от потери истинного?» — спрашивает себя Чимин. «Это боль от того, что он не рядом против своей воли», — внутренний омега, в отличие от хозяина, говорит его голосом — нежным, мягким, высоким. «Плевать. Главное сейчас — увидеть Юнги. Любой ценой оказаться с ним. И встретить то, что уготовано судьбой, вместе. И тогда. Не больно. Не страшно». — Хосок-хен, почти шесть лет назад колдуну так понравилось время, проведенное со мной, что он решил наградить меня подарком. Точнее, этого требовали от Сон черные свитки. Я могу ценой собственной жизни спасти того альфу, которого полюблю. Но при условии, что он позволит себя пометить до того, как я отдам свою жизнь за его. И теперь мне ничего не помешает попросить свой подарок. Белый маг смотрит в глаза омеге, понимая, что тот принял решение, от которого не отступит ни при каких условиях. И любые слова, любые убеждения, скорее всего, будут бесполезны. — Чимин, мальчик мой, у тебя будет ребенок… Ты, наверное, забыл об этом? — Помню… Но если рядом не будет Юнги… Мне и ребенок не нужен… Не нужно вообще ничего… — Не говори так, пожалуйста, — мягко произносит Хосок. — Думаю, альфе неприятно было бы это слышать. Чимину хочется орать, но его удел сейчас — лёд. — Господин Хосок, вы говорите «было бы». У Юнги совсем нет шансов? И мой подарок ничего не значит? Правду, пожалуйста! Я готов ко всему, если буду с ним. А его судьбу я разделю с ним в любом случае… — Что ж, Чимин… Колдун не осмелится пойти против того, что требуют от него свитки, но если он хотя бы заподозрит, что ты узнали о подарке, — маг собирается с силами, — альфа погибнет еще до того, как ты переступишь порог дома Сангхуна. — У нас есть шанс, господин Хосок? — пламя боли сжигает внутри, лед сковывает голос и тело снаружи. — Есть. Если на шее Юнги по-прежнему кулон Дангуна. Это артефакт, силы и возможности которого не знаем даже мы, но он передается из поколения в поколение белых магов и используется только в самых крайних случаях. А теперь Чимин… У тебя есть ключи от машины Юнги? Ты управлял ею когда-нибудь? — Да, в ключнице справа от входной двери дополнительный комплект. Управлял, и не раз. Шуга всегда говорит, что маленький омега и большой автомобиль отлично дополняют друг друга. Он достал из кармана iPhone, зашел в галерею. — Гук снимал… На фото счастливые, улыбающиеся альфа и омега смотрят друг на друга. Оба умостились на водительском сиденье, слева на руле левая рука альфы, справа — правая омеги, а в центре, на «острове» рулевого колеса предплечья вторых рук скрещены, а пальцы соединены в форме сердца. — Мы уезжали от Гука и Тэ, я попросил макне сфоткать нас. Юнги очень не хотел складывать так руки, говорил, что это какие-то уж запредельные нежности омежьи, и он в этом не участвует. А Гук подколол хена, куда же без этого. Сказал, что готов заменить и его самого, и его руки своими. Юнги аж зарычал тогда, фыркнул, что группа рискует остаться без золотого макне на долгое время. А Тэ добавил, что и контр-тенора нового придется искать… Чимин подушечками пальцев провел по волосам и губам Юнги на мониторе, забывая о времени, что летело сейчас с бешеной скоростью. Старый маг отвернулся. Он, кажется, впервые за много лет не в силах сдержать слезы. В глазах омеги теплый блеск, но снег слов слетает с губ. И слышать этот заледеневший голос, смотреть на лицо без улыбки невыносимо тяжело. — Я поднимусь и принесу ключи. Ты поедешь к колдуну на машине Юнги. А сейчас сядешь в мой автомобиль, и пока меня не будет начнешь внимательно слушать себя и свое тело. Хосок скрылся в подъезде. Чимин расположился на пассажирском сиденье Suzuki Baleno, закрыл глаза, прислушался, сам не зная, чего ожидать. Боль, отчаянье, страх — все, кажется, надежно запрятано куда-то, в дальние закоулки тела и мозга. Он выжат, опустошен. О чем он думает? О чем жалеет? Колдун лишил его голоса, который так любит Юнги! В обычной жизни, на сцене и, конечно, в моменты близости. — Голос вернется, — внутренний омега гладит Чимина своим — нежным, высоким, ласковым, — если вернешься ты, если вы вернетесь. — Мы вернемся? — Я не знаю. Слушай старого мага, слушай себя. Темень, пустота, холод. Снег на губах, снег на теле. Везде? Везде. Нет, кажется, все-таки нет. Высоко на шее, там, где стоит знак истинных, Чимин ощущает мягкое, нежное тепло, ласковое, легкое, щекочущее прикосновение. Младший вздрагивает, как совсем недавно, в полутемном холле дома, когда ему показалось, что пальцы Юнги касаются его шеи. Сейчас все так же. Словно хен рядом и ласкает его. — Чимин, что скажешь, мой мальчик? — Метка истинности. Она появилась на моей шее четверть часа назад, когда я увидел и услышал, что скрывает от меня альфа. Она теплая, такое ощущение, будто Юнги гладит меня по шее. Что это значит, аджосси? — Это значит, Чимин, что альфа жив. Запомни хорошенько и не смей ни на йоту, ни на секунду усомниться: что бы ни говорил тебе Сон, что бы ты ни увидел, даже если твои глаза буду созерцать самые, казалось бы, очевидные вещи, даже если твои пальцы будут ощущать то, в чем невозможно сомневаться. Пока метка на твоей шее источает тепло, твой истинный жив. И твой «подарок», Небом заклинаю тебя, мальчик, не проси о нем Сон! Дай шанс вам двоим, троим уже, себе, Юнги и ребенку, даже если будет казаться, что все кончено. Впрочем, Хосоку кажется, что омега сейчас глух ко всем его словам. — Есть еще один момент. Подарок ведь не только для меня будет финалом, но, кажется, и для колдуна. Все эти дни я не раз слышал, что омега нужен Сон срочно, немедленно. И у него нет времени искать другого. Подарок заберет у Сангхуна и это. А еще…– Чимин закрывает глаза, опускает голову. — Ему необходим ребенок, но мы с Юнги зачали своего. Я вообще не нужен теперь колдуну, только он пока не знает об этом. — Напрасно ты так думаешь, мальчик. Почти шесть лет назад он с легкостью изгнал из твоего чрева вашего с ним ребенка. Что помешает ему в этот раз? — Да как он догадается о моей беременности? Срок крошечный, никакой. И я не смог бы забеременеть сразу, если колдун лишит меня и этой жизни. Врачи-омегологи в клинике, где я лежал после выкидыша, сказали, что на восстановление организму необходимо несколько месяцев. — Именно поэтому тебе не приходится рассчитывать на галантность Сон. А как он поймет? Например, по запаху. От тебя уже исходит тончайший ментоловый аромат. Если его слышит белый маг, то и черному это может быть доступно. Чимин, ты услышал многое за эти дни, принял, кажется, тяжелейшее решение, можно ли после этого сказать тебе еще что-то, более страшное? Едва ли. Так вот, ты и Юнги допускаете одну и ту же ошибку: оба безоговорочно, без боя, готовы пожертвовать собой ради другого. Но почему же ни ты, ни он не понимаете очевидного: или вы оба останетесь живы, или оба погибнете?! Ты, правда, считаешь, что Юнги сможет жить, потеряв тебя? Еще и зная, что это была добровольная жертва? Да вся его жизнь сведется к ожиданию смерти. Хотя, где гарантия, что, вручив тебе свой «подарок», Сон потом не убьет альфу? Ему ведь нечего будет терять. Твоя смерть и его погибель приближает семимильными шагами. А кто же причина ухода омеги и скорой гибели Сон? Мин Юнги! Он обречен в любом случае: погибнуть от тоски или от рук Сангхуна. Поэтому не торопись, еще раз говорю, не торопись просить колдуна о «подарке». Используй любой шанс увидеть Юнги! Выключи свое благородство! Оно ни к чему сейчас! Борись! Борись всеми возможными способами! Придумывай! Играй! Пробуй! Спасай себя, спасай своего истинного! Любой ценой! И если Небо поможет тебе увидеть его и будет хоть какая-то возможность, вот, — Хосок протянул омеге темную, крохотную бусину-«таблетку». — Это то же, что в пузырьке, только форма другая. А содержимое бутылочки ты выпьешь, когда приедешь туда, куда направляешься. И, конечно, не назовешь мне адрес… — Нет… — голос замораживает… Омега достал из кармана почти полный пузырек, взглянул. — Помни, Чимин, этот настой будет действовать несколько часов и даст хотя бы по-минимуму то, что будет необходимо телу и разуму. Увы, больше я не могу ни посоветовать, ни подсказать. И отговорить тебя ехать тоже не могу? Ведь так? Омега молча кивнул. — Прости, Чимин, прости, мальчик мой. Мы опоздали… Я опоздал… Но ты, омега, прошу, не спеши… Чимин обнял старого мага и направился к машине хена. Через несколько минут Land Cruiser уехал с парковки. *** Чон Хосок набрал внука. — Чимин уехал, Хоби. В трубке повисло и затянулось тяжелое молчание. И вопрос, единственно возможный сейчас и абсолютно невыносимый «вернутся?», так и не прозвучал. Хосок всхлипнул, пытаясь сдержать уже свои, подступающие к глазам, щекочущие нос, слезы. Только что он утирал соленые капли с глаз, щек и губ золотого макне. И вот плачет сам. От бессилия, беспомощности и злобы. От выбора Чимина. От незнания, где Юнги и что с ним. — Как Чонгук? — Хосок-старший прерывает невыносимое молчание. — Наплакался и заснул. Поднимайся, проведем эту ночь здесь. Вдвоем не так тоскливо. И, дед, ты сможешь помочь макне? Сон запустил в него молнию, она гуляет по всему телу и ему очень плохо, — Хосок смотрел на сжавшегося в комок, вздрагивающего от боли в беспокойном сне Гука. — Я попробую. Хотя моя помощь будет не так действенна. Но альфа и омега справятся с этим. — Ты веришь, что такое, в самом деле, возможно? — Я надеюсь! Надежда и… молитва все, что остается. — Молитва, дед? Я не ослышался? Что это такое? С каких пор? — Не ослышался, Чон Хосок. Проси Небо, чтобы оно помогло твоим друзьям! Проси со всей искренностью и силой, на какую способен! Со всей надеждой, что осталась! Проси! С Чонгуком эту ночь ты проведешь вдвоем. Я возвращаюсь домой. Мне нужно… — белый маг замолчал. — Нужно что, дед? «Еще раз посмотреть в белые свитки. Туда, где вместо истории гибели Сон Чжу находится лишь пустота». — Все потом… *** Чимин запарковал машину недалеко от того места, куда привел его навигатор, — единственного, казавшегося жилым, дома в недостроенном поселке на дальней окраине Сеула. У него еще несколько минут. Омега выпил содержимое пузырька — густое, тягучее, сладкое питье. Сейчас ему нужны силы, эмоциональные и физические, и вера в них, а еще немного надежды. И его высокий, нежный голос. Но у настоя, видимо, тоже есть пределы возможностей. Все по-прежнему: лед и холод. Откинулся на водительском сиденье, на мгновения закрыл глаза, обернулся назад. Хотя бы внутренне улыбнулся, вспоминая о внезапной и такой необычной близости, что пару дней назад была у них с хеном в машине. Резкая, пронзительная, грубая, но желанная омеге. Близость, когда над привычными любовью и нежностью возобладали древние животные инстинкты, внутренние волки, что дремали всю жизнь где-то внутри, а вот ведь, выскочили, стремительно вырвались наружу, когда альфа и омега, каждый в свое время, в неконтролируемом, яростном порыве пометили друг друга. Чимин коснулся метки Юнги на шее, чуть выше ключицы: два незаживших глубоких шрама от альфийских клыков. А метку истинности в ямке на затылке при этом вновь ласкают теплые пальцы хена. — Жииив, — тянет Чимин, выходя в темноту и неизвестность холодной, пасмурной, дождливой июльской ночи, скорым шагом подходя к забору. Пальцы задерживаются на секунду перед кнопкой дверного звонка. Взгляд упирается в металлическую, в изысканной кузнечной ковке дверь. Чимин глубоко вдыхает, снова и снова втягивая носом воздух. Он ощущает, ощущает отлично, пусть совсем тонкий, едва заметный аромат гибискуса. Дверь, которая часом раньше, кажется, уже разделила жизнь его истинного на ясное «до» и непонятное «после». И сейчас то же ожидает омегу. — Не больно? Не страшно? Больно. И страшно. Но теперь это не имеет значения. Пальцы ложатся на кнопку, надавливают сильно, задерживаются на секунды, звонок разрывает гробовую тишину особняка. *** Колдун вздрогнул от неожиданности, резко отстранился от Юнги, улыбнулся пришедшей в голову идее. «Омега сделает это. По доброй воле или нет. Снимет медальон с шеи одного альфы и наденет другому, своему новому хозяину». Сангхун не торопится. Идет очень медленно. Чимин никуда не денется. Будет ждать, сколько потребуется. И за этим мучительным ожиданием, наверняка, страх перед неизвестностью, боль, тоска, возможно, даже ожидание смерти. Все это уже обрушилось на омегу часом раньше. Пусть ломает его, сразу делая покорным и безропотным, послушным и смирным. Но точно ли это хорошо? Точно ли такой омега нужен Сон? В постели, например? Сон скалится. Почти шесть лет назад юный Чимин сопротивлялся, как мог, и Сангхун от такой близости получил не сравнимое ни с чем наслаждение. Конечно, омега уже не тот невинный мальчик, что достался Сон, — колдун об этом позаботился. А Юнги продолжил трахать его омегу, который после Сангхуна много лет и близко никого к себе не подпускал. Пока не встретил альфу, что, получив по заслугам, мертвый лежит теперь в спальне. Итак, в сторону все ненужное. Каким он хочет видеть омегу? В постели непокорным, но покоряющимся. Безропотным во всем остальном. Идеальное сочетание. «Таким и сделаю своего Чимина. Совсем скоро. После того, как забеременеет». Колдун идет, улыбаясь, но внутри вдруг опять ощущая непонятные искорки тревоги и страха. Злится и не может загасить эти крохотные непокорные огоньки. Проходя мимо зеркала, кидает на себя взгляд, вздрагивая. Красивый зеленоглазый мужчина, но не такой молодой, как был еще час назад, когда погрузил в глубокий сон одного альфу, а в другого запустил молнией. Проклятые морщины атаковали лицо, глубже выступили у носа и губ, прорезали лоб, у глаз собрались многочисленными лучами, даже в темные волосы запустили «стрелы» ненавистной белизны. «Что ж, ладно! Смерть Юнги, артефакт Дангуна и омега за дверями. Несколько жалких морщин — не такая уж высокая плата за этот, — колдун ухмыляется, — тройничок». Впредь он будет осторожнее, а изучив древний артефакт, возможно, сделает массу неожиданных, приятных открытий. — Как встретить Чимина? Немедленно показать ему, кто он и где его место? Ошеломить известием о смерти Юнги? Да, это сразу убьет его, но ведь и взять омегу, и очистить память я хочу сегодня. Так что страдать мальчик будет недолго, — улыбается Сангхун. — Заодно посмотрю, что гибель альфы привнесет в наши отношения с омегой в постели. Может, абсолютная покорность так же сладка, как и сопротивление? *** Чимин видит, как открывается входная дверь, и силуэт Сон показывается в слабо освещенном дверном проеме. Слышит неторопливые шаги по усыпанной белым камнем дорожке. Каждый шаг альфы-колдуна — несколько рваных ударов сердца омеги. Но Чимину сейчас, правда, не страшно. Уже не страшно. Аромат гибискуса снаружи, настой мугунхва внутри и его цветочный альфа, что незримо нежно гладит по шее, делают омегу не просто смелым, но безрассудным. И слова белого мага Хосока о том, что в борьбе все средства хороши, что идти на заклание без нее — огромная ошибка, творят с Чимном то, чего он и представить не может. Дверь медленно открывается, колдун и рта не успевает открыть, как непривычный, лишенный всяких эмоций голос, обдает холодом-вопросом. — Где Юнги, Сон, сволочь? Что ты с ним сделал, мразь? После чего омега юркой ящерицей проскальзывает в двери забора, минуя колдуна, и с запредельной скоростью несется ко входу в дом, захлопывая за собой дверь и закрывая ее на замок. Сон замирает на секунды, абсолютно ошеломленный. Никогда за более чем пять веков жизни он не был шокирован, изумлен, потрясен так, как в эти короткие мгновенья. Бесстрашно-дерзкое, наглое содержание вопроса омеги и сам он, уже влетающий в дом. Что это?!!! Где страх, где отчаянье, где тот покорный мальчишка, которого хотел Сангхун. Впрочем, магу невдомек, что не только он в шоке: Чимин не меньше поражен собственным поведением. Младший захлопывает входную дверь, закрывая на замок. Оглядывается. Он не знает, сколько у него времени до того момента, пока колдун придет в себя и начнет действовать как человек или черный маг. Но чтобы наказать дерзкого омегу, в этом Чимин не сомневается, Сон ничего не пожалеет. Пак оглядывается — почти везде в доме мрак, освещена лишь лестница, ведущая на второй этаж. Замирает на мгновение, слыша торопливые шаги на улице. Вдыхает почти неслышный гибискус, который точно указывает путь к истинному. «Все так, туда, наверх, быстрее», — торопит внутренний омега, а знак на шее теперь словно огнем горит. Холл второго этажа потонул во мраке. Омега останавливается, вглядываясь в беспросветную тьму. Тонкая, точно гитарная струна, ниточка слабого света пробивается под одной из дверей, и вместе с ней зовет, торопит гибискус. Чимин замирает: страх догнал и словно сковал его у самой цели. «Юнги, каким я увижу тебя, да увижу ли?» Но в сторону все. Не время для сомнений. Чимин резко повел плечами, словно сбрасывая с себя весь ужас происходящего, аккуратно нажал на дверную ручку… Колдун, что вспышкой молнии уже выбил замок входной двери, улыбнулся, услышав сверху полный ужаса, отчаянья и горя крик омеги. — А все не так и плохо, как казалось поначалу, — улыбнулся он. — И лед, и холод, и дерзость, смотри-ка, кажется, в мгновения из голоса пропали. Осталось только то, что мне надо: ужас и боль. То, что даст полный контроль над омегой. Что ж, Чимин, ты предложил решение лучшее, чем я придумал бы сам. И вновь, никуда не торопясь, черный маг стал спокойно подниматься наверх. *** Чимин защелкивает замок, который, конечно, не станет преградой для колдуна, но хотя бы на лишние секунды задержит, давая омеге чуть больше времени. Времени для чего? Он оборачивается, всматриваясь в полумрак комнаты. Правее от двери, в глубине просторной спальни, большая кровать, застеленная светлым покрывалом. И на ней хен. Крепко. Глубоко. Беспробудно. Спящий? Омега застывает, глядя на Юнги. Его истинный лежит без единого, самого крохотного, движения. Руки, ноги, лицо, грудная клетка, что все равно живет, «дышит», даже когда абсолютно неподвижно тело, — теперь все молчит. — Хен, — омега шепчет, тихонько зовет. Ему не боязно было оскорбить колдуна, которого он ненавидит. Но подойти к альфе, из любви к которому, кажется, теперь состоит весь, — невыносимо, мучительно страшно. И только сердце, что, разогнавшись до немыслимой, запредельной скорости, больно лупит внутри и точно подгоняет сделать шаг. «Торопись, торопись, быстрее». Чимин достает из кармана куртки крохотную коричневую горошину, что дал ему белый маг. Подходит, склоняясь над Юнги. Он лежит на спине. Ноги чуть поджаты, руки едва отведены от тела, голова откинута в сторону, волосы в беспорядке разбросаны на покрывале. Лицо. Неживая белизна кожи, синие полумесяцы под плотно сомкнутыми веками. И губы — точно Юнги своей любимой черники наелся — синие, полуоткрытые, кажется, что хен чуть улыбается в этом глубоком беспробудном сне. Чимин аккуратно отправляет в не сомкнутые плотно уста горошинку, прикасаясь, наконец, к ним дрожащими пальцами, а потом накрывая ладонями любимое лицо, трогая лоб, веки, щеки, опускаясь к шее. Он хочет, но не может сдержать крик. Ужасающий, чудовищный вопль. Полный такого горя, такой боли, такого беспросветного отчаяния, словно все эти чувства, существующие на Земле, пришли сейчас лишь в одно сердце и одну душу — омеги Пак Чимина. Холод любимых рук — самых нежных. Холод губ — самых желанных. Холод закрытых глаз — самых любящих и сиявших самым теплым светом. Холод неживого тела. Его хена. Его альфы. Его любимого. Он не успел. Не успел попросить свой подарок у колдуна. Он виноват в смерти своего истинного. И то немногое, что ему осталось, будет жить с чувством невыносимой вины. Что ж, тем лучше. Она и убьет его. Только бы скорее, скорее, скорее. Смерть — это счастье, облегчение, радость небытия. Он гладит и нежно прикасается губами к знаку истинности на руке Юнги. — Любимый мой, это неважно, нисколько не важно, но ты так и не узнал, что «S» на твоем предплечье — не знак колдуна, а «соулмейт», метка нашей истинности. И такая же теперь стоит на моей шее. Там, где столько лет были шрамы от укуса Сангхуна. Но истинность ничем не может помочь, и медальон не помог тоже, — касаясь пальцами своей шеи, а потом кулона на ледяной Шугиной, шепчет омега. — Я помогу, я согрею тебя, Юнги. Чимин ложится на кровать, головой, как любят они двое, укладываясь на грудь альфы, свое тело прижимая к неподвижному торсу, ногами на ноги, одну ледяную руку обвивая вокруг своего тела, другую зажимая в своей руке. Холод пробирает до костей, но тем большим теплом и нежностью отвечает метка на его шее. Только омега не верит этому теплу, как не верит словам белого мага… — Уснуть и не проснуться, пожалуйста, Небо. Или проснуться там, где сейчас он, с ним проснуться. Чимин не знает, проваливается ли он в сон или сознание жалеет его, отключаясь и передавая парня во мрак блаженного беспамятства. Он не слышит ни легкого прикосновения потеплевших губ к своим волосам, ни невесомого почти касания пальцев к спине, ни того, как с огромным усилием кладет его кисть на артефакт короля Дангуна рука Юнги. И нежного тепла метки истинности на руке хена, что омега прижал к своей, не ощущает… И слабой боли в животе не чувствует теперь тоже… *** Чонгуку, кажется, немного легче. Он вытянулся на диване в гостиной альфы и омеги и спит, едва слышно посапывая. Хосок отправил смс с извинениями за такой внезапный и загадочный уход Ёнджуну. Пообещал набрать, как только получится. Подумал. В каком-то непонятном порыве написал «Люблю. Выходи за меня». Удалил. Снова написал и отправил. Подошел к небольшому комоду в гостиной, взял стоявшую на ней в рамке фотографию. Омега забрался на спину к альфе, ногами обхватив бедра, грудью прижимаясь к крепкой спине, а руки сомкнув на груди Юнги. Головы соприкасаются, черные волосы омеги упали на белоснежный лоб старшего, смешались со смоляными волнистыми непослушными волосами хена. Оба, довольные, хохочут. И Хосок, забывая обо всем, улыбается, глядя на этих двоих. Но тут же вздрагивает, возвращаясь в настоящее. И слезы-суки бегут из глаз, не спрашивая у психолога разрешения. Он оборачивается, оглядывая светлую гостиную. Гитара альфы рядом с «клавишами» омеги, на комоде милые фарфоровые фигурки: черный облизывающийся кот, хвостом обвивающий забавного желтого цыпленка, — выполненный на заказ подарок фанатов после премьеры совместной, Шуги и Чимина, мегапопулярной композиции Tino Motana, которую до этого Юнги успешно пел соло. Но исполнение дуэтом вознесло песню на очередной виток популярности. Низкий, с хрипотцой, голос Шуги и высокий контр-тенор Чимина взрывали слух и эмоции нереальным, бомбическим контрастом и одновременно такой гармонией звучания, что крики зала нередко перекрывали голоса этих двоих. Рядом с фигурками на подставках два микрофона: в золотой обмотке — Чимина, в черной — Юнги. Хоуп вспоминает, что поначалу у всех мемберов они были одного цвета, но совсем недавно для каждого выпустили микрофон с той индивидуальной колористикой, которую предпочли сами участники. Шуга с некоторым апломбом заявил, что черный символизирует его верность музыке и извечный социальный протест в текстах песен, а еще уверенность в себе и своих силах. Золото микрофона омеги символизировало, по мнению Чимина, его готовность постоянно работать над собой, чтобы достичь максимально возможных высот в вокале и танцах. «Опять черное и золотое. И черное в золотом. Такие одинаковые слова и столь разные смыслы. Почувствуют ли еще эти микрофоны тепло рук своих обладателей?» Альфа ставит фотографию на маленький стеклянный столик около светлого дивана, на котором, опять беспокойно мечась, вздрагивая и болезненно морщась, дремлет золотой макне. Чон Хосок, скептик-психолог с холодным рассудком, J-hope, Великий хореограф с эмоциональным, добрым сердцем, опускается на колени, прижимая руки к лицу. Беззвучно, со всей верой и силой, на какую способен, взывая к Небу, королю Донгуну, белым предкам просит помощи и защиты для своих друзей. Просит каждой клеткой, сердцем и рассудком, душой и телом. Не зная, сколько времени прошло, сколько минут или часов пролетело. Раз за разом, повторяя: «Помогите им, помогите… Он вздрагивает, когда ощущает вдруг прохладную руку на своем плече. Макне опускается на колени рядом с ним. Ничего не спрашивая, все понимая, сразу, через боль, что жжет тело и рикошетит в душу, присоединяется к этой тихой молитве. *** Последнее, что помнит Юнги — зеленые глаза Сон, с которыми пересекся взглядом. Сколько после этого он был в беспамятстве, где он, альфа не знает. Но слышит и чувствует все с того момента, как колдун вытащил его из машины, некоторое время нес куда-то и, положил, наконец, на мягкую поверхность. Ни открыть глаза, ни пошевелиться у Юнги не получается. И ему не больно, не страшно. За себя. Но омега! Все это время он думает о Чимине, о том, каково ему будет узнать, что Юнги пропал. И ведь никто, кажется, не видел, что произошло. Когда он встретился с Сангхуном, был первый час ночи. Парковка в это время пустынна и слабо освещена. Юнги задает себе логичный вопрос: зачем он нужен колдуну? Ответ внутри звучит сколь просто и очевидно, столь и ужасно: альфа — наживка, через которую колдун хочет заполучить Чимина. Да, их никто не видел, но Сангхун сделает все, чтобы омега узнал, где хен. И, можно не сомневаться, младший придет. Его никто и ничто не удержит. И вот эта мысль взрывает болью, а беспомощность и неведение усугубляют ее многократно. Но тут же Юнги по метке колдуна, словно в утешение, гладят пальцы, целуют губы омеги. И медальон на груди — он едва вибрирует, излучает легчайшее тепло и, кажется, зачем-то и обездвиживает, ослепляет альфу. При этом голос внутри, совсем незнакомый, величественный, властный даже, твердо, уверенно произносит самые простые слова. Но именно те, что дают немного надежды: «Все идет своим чередом, все будет хорошо. Просто немного терпения, альфа Мин Юнги». «Но мне и не остается ничего», — горько усмехается абсолютно беспомощный и не видящий сейчас ничего Шуга. Сангхун заходит в спальню, склоняясь над «бесчувственным» альфой, бесполезно пытаясь возбудить его. Юнги взрывается от ярости, но при этом, вынужденно слушая тихий монолог колдуна, понимает, зачем еще он вновь понадобился Сангхуну. «Напиток жизни», конечно. При этом альфа едва ощущает прикосновения, замечая иронично, что его член точно в несколько слоев ваты обернули. Но в какие-то моменты чувствует, как вспыхивает жаром на его руке «колдовская» метка, даже сквозь плотно сомкнутые веки ощущает мегакороткую золотую вспышку. И проклятья, и крики боли, и изменившийся голос колдуна, в котором, кажется, теперь слышны страх и неуверенность. А потом чувствует безуспешные попытки Сон снять с его шеи оплавленный медальон и вновь болезненный, с нотами страха, крик. Еще мгновенье — Шуга понимает, что колдун склонился над ним очень низко. «Прощай, Юнги, не было еще никого, кто устоял бы перед заклятьем Сонной Смерти, — слетает с губ. И ужасающийся теперь альфа слышит бормотание и непонятные слова, понимая, что тело сковывает ледяной холод. Но жизнь не уходит, сознание остается ясным. И вот что странно: хоть он и обездвижен, кажется, больше прежнего, и тело будто покрыто ледяной коркой, никакого дискомфорта, боли и холода Юнги не испытывает. «Все идет своим чередом», — вновь властно, спокойно повторяет незнакомый голос внутри. А колдун аккуратно, а потом изо всех сил хватается за древний артефакт, и в этот раз ни вспышек, ни крика, ничего. Зато тишину помещения, где лежит альфа, нарушает доносящийся снизу звонок. Сон уходит, а метка «S» на руке Юнги опять, сильнее прежнего оживает, целует, ласкает, нежит. «Чимин рядом, это он пришел, а знак «S» означает не имя колдуна, но «соулмейт», истинный», — Юнги произносит это себе и про себя с пришедшей внезапно слепящей разум ясностью, четко, без запинки, как выученный текст песни. Он понял только сейчас, но, кажется, это ровным счетом ничего не меняет. Точно? Он любил бы омегу так же сильно, он все равно отправил бы его в Токио подальше от колдуна и защищал бы до последнего, возникни такая необходимость. Вот только сил, уверенности, позитива, веры — всего, что так надо в сложные моменты, — у него было бы несравнимо больше. А метка, точнее то, как он прочел ее, в мгновение забрала все это. Сколько раз Хосок-старший просил рассказать, что случилось. Сколько раз спрашивал, что происходит, видя, как изменился альфа, не находящий себе места Чимин. И Хоби настаивал на разговоре Юнги со старым магом. А когда Шуга, искренне оправдывавший все свое упрямство любовью, решился, наконец, на разговор, колдун встал на пути. И вот теперь омега не в безопасности в Токио, а внизу, пришел к Сон на заклание. И альфа ничем не может помочь истинному, и бессилие убивает… Все, что остается… Ирония, неверие, скепсис — прочь. Юнги похищен колдуном, в существование которого он не верил еще неделю назад. А услышь от кого о том, что таковые существуют, разнес бы рассказчика в пух и прах со всей иронией и язвительностью, на которую способен. Но сейчас он может только просить… Молитва — редко используемое слово из его лексикона. И такое же действие. Но теперь это единственное, что остается, на что способен, во что, кажется, готов поверить неподвижно лежащий в спальне колдовского особняка альфа Мин Юнги. Беззвучно, забыв о гордости, со всей верой и силой, на какую способен, взывая к Небу, королю Дангуну, белым магам он просит помощи и защиты для своего истинного. Просит каждой клеткой, сердцем и рассудком, душой и телом… И в этот же момент в центре Сеула еще трое искренне обращаются к Небу, моля о спасении своих друзей… *** Но вот Юнги — как такое возможно! — слышит знакомые стремительные легкие шаги. Его омеги. И только они одни. Проходят секунды, дверь открывается, а потом раздается щелчок дверного замка. Чимин рядом! Пальцы нежно касаются чуть полуоткрытых губ альфы, горошина ложится на язык, тут же растекаясь по нему тягучей, терпкой, пряной сладостью. Юнги уже знает этот вкус, но такой сильный, концентрированный ощущает впервые. Чимин. Альфа бы жизни сейчас не пожалел, чтобы открыть глаза, взглянуть на омегу, улыбнуться ему. Но нет — по-прежнему невозможно. Он слышит тихие всхлипы, слезы на своем лице. Касания дрожащих пальцев и горячих губ к глазам, лбу, щекам, шее. А потом гробовую тишину комнаты взрывает крик. Ужасающий, полный горя, боли, отчаяния. И Юнги кажется, он умрет от бессилия, этой вынужденной неподвижности. О, Небо! Какая чудовищная мука, какая страшная пытка для обоих. Один погибает, считая, что его истинный мертв, а второй от невозможности убедить в обратном! — Я отогрею тебя, Юнги… Теплым телом омега накрывает лед тела альфы. Голова на грудь, ноги к ногам, правой рукой Юнги омега обвивает свой торс, левую прижимает к левой руке хена. — Уснуть и не проснуться, пожалуйста, Небо. Или проснуться там, где сейчас он, с ним проснуться, — шепчет омега, проваливаясь в глубокий сон или во мрак блаженного беспамятства. Жуткий крик младшего, как мощный удар железом по корке льда. Удар такой силы, что освобождает воду из ледяного плена. Юнги чувствует мягкое, едва-едва слышное тепло, что разливается внутри, контрастируя с холодом, что охватывает тело снаружи. Но внутренняя энергия уже возвращает возможности хотя бы немного, совсем чуть-чуть, двигаться. Мин все еще не может открыть глаза, но он легко касается потеплевшими губами волос омеги, чья голова лежит на его груди, невесомыми почти прикосновениями пальцев гладит спину, а левую кисть омеги пусть с огромным усилием, но сжимает на медальоне короля Дангуна. Кулон точно защищает альфу. Возможно, защитит и омегу. Юнги вновь пробует и может, наконец, с большим трудом хотя бы полуоткрыть глаза, в этот момент слыша на лестнице тяжелые шаги колдуна. Кажется, даже когда Сон нес наверх альфу, он делал это намного легче, увереннее и бодрее… Но что с того? Сейчас они оба беззащитны перед колдовством черного мага. Юнги по-прежнему почти неподвижен, хотя, парадоксальным образом, физически ощущает себя намного крепче, чем еще несколько минут назад. Но уснувший Чимин — тут и колдовство не надо, просто подходи и бери омегу. «Все идет своим чередом», — вновь звучит внутри властный голос, а кулон на шее запускает по телу бодрящий ток, в душу роняет невозможные зернышки надежды: все будет хорошо. Откуда возьмется это «хорошо»? — вопрошает альфа. Мгновенья радости от того, что Чимин рядом, убивает ужас скорого присутствия колдуна, осознания того, что омега, похоже, считает своего хена мертвым. И это заберет у младшего последние силы и надежду. Выдержит ли он до того момента, когда, не пойми пока каким образом, Юнги покажет ему, что жив. — Я жив, Чимин, — почти беззвучно слетает с губ. — Жив. Жив. Жив. *** Сангхун стоит в дверях спальни, смотрит на омегу, что неподвижно лежит на теле Юнги, сжимая в ладони артефакт короля Дангуна, чувствует, что мгновенно закипает от ярости и ревности. Даже к «мертвецу». «Тело альфы не мешало бы увезти куда-то прямо сейчас, пока царит глубокая ночь. Но нет. Раз не удалось получить напиток жизни, значит, прежде всего, надо разобраться с омегой». Он подходит к кровати, протягивая руки к Чимину, но замирает, принюхиваясь, а потом втягивая и втягивая носом воздух. — Что это? Проклятье! — тишину комнаты разрывает полный гнева и ярости вопль, а свежий, чистый воздух комнаты мгновенно вытесняется тяжелым ароматом жженого кипариса. — Да как это возможно?! Будь ты проклят, Юнги! Запах ментола! Не твой гибискус, не шоколад омеги! А тончайший, едва ощутимый посторонний аромат! Чимин ждет ребенка! Но после того, как я изгоню эти клетки из утробы омеги, вновь понадобится хоть немного времени, чтобы он забеременел от меня. А времени почти нет! Произнося эти слова, Сангхун со страхом ощущает, как легко, не зло и не сильно, кожу вновь прорезают сотни тонких нитей. «Ненавистные морщины!» Сон подходит к зеркалу, с бессилием отмечая, что выглядит старше, чем даже несколько часов назад. Он по-прежнему очень хорош собой. Но неглубоких, едва заметных «черточек» на лице стало еще больше. И они, безусловно, добавляют ему лет. И в волосах еще вчера черных, как смоль, как волосы этих двоих, что без движения лежат на кровати, опять видно проклятое «серебро». И запах, его собственный аромат жженого кипариса, так сильно разносится теперь в воздухе. Это значит, что-то идет не так, а любые неудачи, таков непонятный закон жизни черных магов, тут же делают его старше, равно как успешное колдовство всегда «отдает» ароматом свежего кипариса и блещет молодостью. Пока колдун созерцает себя в зеркале, Юнги почти беззвучно шепчет: — Я жив, Чимин, жив, — и просит, молит Небо донести эти слова до омеги. Он сейчас, кажется, заплакал бы от бессилия, от слов, что проклятьями сорвались с губ колдуна, превратившись в откровение для Юнги, — омега ждет их ребенка. Откровение, которое — альфа чувствует это отчетливо-страшно — висит на волоске. И все же он упрямо повторяет одни и те же слова. Ему кажется или в какой-то момент он ощущает едва заметное движение пальцев омеги, слышит тоже почти беззвучный шепот: — Я слышу. И тут же два сердца, как одно, в унисон, начинают биться часто-часто, навстречу друг другу. И взгляды из-под полуопущенных век встречаются на доли секунды, чтобы прерваться вновь. Колдун подходит к альфе и омеге, чья рука все еще сжимает артефакт короля Кочосон. — Пойдем-ка, мой сладкий мальчик, времени у нас нет, а еще одна спальня в доме найдется. Твою и мою проблемы мы решим быстро, и тебя, пусть пока для удовольствия, я получу сразу. Руки касаются тела омеги, и Юнги теперь четко ощущает, как Чимин, что есть сил, сжимает древний артефакт. Колдун кричит от боли и ярости, машет обожженными руками. А омега мгновенно вскакивает, садясь рядом с лежащим Юнги, вцепившись одной рукой в кулон, другой в предплечье Шуге, на котором горит метка истинного. — Пришел в себя? — рычит Сангхун, бросив взгляд на омегу и тут же отводя глаза, стараясь взять себя в руки. Ибо быть свидетелем его боли и слабости не должен никто. И уж тем более этот омега, которого он собирается сделать своим источником жизни, любовником, спутником. — Больно, мразь? — шипит Чимин с такой злобой и ненавистью, которые, начини их пулями, наверное, убили бы и колдуна, и пару его родственников — черных магов. — Мне тоже больно. Впервые было шесть лет назад. Но сейчас ты постарался еще больше. Так значит, для меня любовь под запретом?! Хрена! Тебе нужен ребенок?! Хрена с два. Я уже жду его. От своего истинного, ошибка которого была в том, что «S» на своем предплечье он принял за знак колдуна. Это его и убило, и веру в себя, и надежду. А ты постарался убить еще раз, только уже буквально. Да вот обломись — он жив! Колдун смотрит помутневшими от боли глазами на мальчишку, у которого, кажется, крыша от горя поехала, умышленно игнорируя слова Чимина о том, что Мин жив. — Твой истинный, омега? С чего ты так решил? — Да потому, что у меня на шее, там, где еще недавно стояла твоя метка, появился такой же знак, что стоит на руке Юнги. Он возник лишь пару часов назад, когда я, видно, Небу так было угодно, посмотрел кусок своего «не сна» и узнал о твоем подарке. — Только воспользоваться им все же так и не успел, мой сладкий, — сквозь зубы выдает колдун. У Чимина ответ готов сорваться с губ, но Юнги едва сжимает пальцами переплетенные сейчас с его пальцы омеги. И Чимин, чувствуя это едва ощутимое касание, что ему придает и отчаянной смелости, и надежды, сдерживается. Но, глядя на руки Юнги и колдуна и замечая то, чего не увидел сразу, не выбирает выражений в другом: — Тебе, тварь, помолвочное кольцо моего будущего мужа не жмет? Ты не только убийца, похититель, но еще и вор! Колдун кипит от ярости, тихо шепча заклятья под нос, чувствуя, как вновь немного стихает боль в обожженных руках. Понимая, что надо успокоить разбушевавшегося омегу и осознавая, что пока мальчишка держится за медальон короля Кочосон, сделать с ним ничего невозможно. А вот травмировать себя еще больше — это теперь несомненно. Все, что остается — ждать подходящего момента. Глядя на омегу, что сжимает руку «мертвого» альфы, а теперь еще положил себе на бедра его голову, колдун испытывает двоякие чувства. Он, кажется, убил бы этого мелкого наглеца, что не выбирает ни слов, ни выражений, ни тона, чтобы выплюнуть их в лицо черному магу. Всего-то и надо — несколько мощных вспышек-молний, дабы горка пепла от омеги осталась. Но, все демоны ночи!!! Как же не восхищаться этим маленьким безумцем, его храбростью, его верностью этому мертвецу?! Совсем не таким представлял он себе омегу, и эта наглость, резкость, смелость, что явил Чимин сразу, едва открыл ему двери колдун, как ни странно, по душе Сангхуну. Покорность, безусловно, имеет свои прелести, но яростная дерзость не менее привлекательна. И черный маг сильнее прежнего хочет видеть омегу рядом, понимая, насколько еще более желанным стал тот. «Лови момент», — приказывает он себе, стараясь не сводить глаз с Чимина. Наверное, Сон Сангхун был бы невероятно удивлен, когда бы узнал, что Юнги, чья голова лежит сейчас на коленях истинного, испытывает ровно такие же эмоции, что и черный маг. Для него неожиданностью стали слова Чимина о беременности, радость и страх смешались в тугой комок. А его всегда такой рассудительный, сдержанный, спокойный омега после того, как пришел в себя и понял, что Юнги жив, кажется, впал в невероятную эйфорию. Спасибо, Небо, догадался все же не убеждать колдуна, что альфа жив. Но чиминово безрассудство, наглый, резкий тон, выражения, что не выбирает младший! Все это невероятно беспокоит и сердит беспомощного Юнги. Омега точно не с черным магом говорит, а… Да Чимин вообще никогда и ни с кем так не разговаривал, за исключением господина Ги — врача, что грубо наехал на Юнги в больнице неделей раньше. И вот ведь, сейчас нашел «достойного» собеседника. Но с другой стороны, как не восхищаться этой смелостью! — Ты знаешь, Чимин, что перед смертью твой обожаемый хен в ногах у меня валялся, моля дождаться тебя, нисколько не сомневаясь, что ты отдашь свою жизнь за его. Деньги мне предлагал, только бы остаться на этом свете. И это твой истинный, которого и мертвым ты непонятно зачем и от чего защищаешь. Мин в ужас приходит, услышав эти чудовищные обвинения и не имея никакой возможности опровергнуть их. Но тут же ему становится стыдно за свое неверие и сомнения. И вновь он убить готов этого мальчишку, своего беременного истинного. Ибо омега куражится и ерничает так, точно он, а не Сангхун владеет черной магией. Артефакт короля Дангуна поистине творит чудеса, вот только к чему это приведет? — Прям в ногах валялся? — омега морщит лоб, кивает головой и придает лицу совершенно скорбное выражение, вселяя в колдуна некоторую надежду, но тут же и опрокидывая ее. — Ты, мразь, столько времени был с Юнги, но так и не понял, что он слишком альфа, чтобы валяться у кого-то в ногах. Он может пожертвовать многим, может уступить, но слишком горд для того, чтобы на коленях просить спасти себя, свою жизнь. А еще он слишком благороден, чтобы предать кого-то. Я смотрел его не сон, видел ту ночь, после которой ты исчез из его жизни. Какими глазами он смотрел на тебя перед тем, как ты усыпил его, чтобы взять свой напиток жизни. Сколько в этом взгляде было любви, нежности, верности. Я от ревности не находил себе места! Он умеет любить! А предавать! Ты с собой его не равняй… Это ты готов и предавать, и убивать. И альф, и омег, и беззащитных младенцев — своих детей… М-м-м-м… Больно… Чимин так и не закончил: внезапная боль пронзила низ живота. Омега схватился за него двумя руками, выпуская спасительный артефакт. Секунды — и он, как подкошенный, рухнул на Юнги. Колдун подошел, подхватывая Чимина на руки. Морщась от боли, но не отпуская драгоценную ношу, улыбаясь, произнес: — Маленький бунтарь, твою энергию, как и тебя самого, все-таки надо немного обуздать. И это то, чем я займусь немедленно. А снять медальон с мертвеца, я уже убедился, не проблема. Колдун вышел из спальни. Юнги услышал, как он аккуратно спускается по лестнице. Отчаянье небывалой силы захлестнуло альфу, и тут же он почувствовал тепло медальона. Жесткими, упругим волнами оно разливалось по всему телу, и таким же упругим и крепким становилось оно, возвращая себе подвижность и силу. Юнги легко повел глазами под сомкнутыми веками, а потом, наконец, открыл их безо всяких усилий. И так же легко встал с проклятого колдовского ложа. «Медальон — единственное, что может спасти сейчас нас обоих». Юнги бесшумно спустился вниз. Гостиная и кухня были пусты, полоска света лилась из приоткрытой двери комнаты, расположенной чуть поодаль. Альфа взял небольшой кухонный нож, что лежал на столе в кухне, и тихонько двинул к комнате. *** Чон Хосок-старший держит в руках тончайший старинный пергамент — много веков назад его далекий предок, Чон Су, первый белый маг их рода, начал заполнять белые свитки по просьбе короля Кочосон Дангуна. Как и его внук, как лучший друг Чимина Чон Чонгук, как неподвижно лежащий в колдовском особняке Мин Юнги, Хосок-старший усердно, смиренно, со всей верой и искренностью, с горечью и тревогой молит Небо о помощи альфе и омеге, которым не успели, не смогли помочь белые маги. И вот теперь жизнь истинных в руках Сон, и в своей молитве Хосок умоляет короля Дангуна взять их под свою защиту и покровительство. И указать, что именно скрывает пустота белых свитков, и как много веков назад удалось выстоять двум истинным, альфе и омеге, как смогли они победить и отправить к праотцам черного мага Сон Чжу? — Помогите истинным, дайте нам ответ, дайте надежду, — просит коленопреклоненный белый маг. *** «Этот напиток на несколько часов даст вам то, что очень необходимо прямо сейчас», — альфа вспоминает слова белого мага Хосока, с которыми он вручал альфе и омеге пузырек с настоем накануне вечера, в который они смотрели не сны. И горошина, что положил в рот Юнги Чимин около часа назад, по вкусу очень напоминает этот напиток. «Что надо сейчас? Спасти омегу. А для этого нужны силы. Вера. Удача. Правильные решения. Верные поступки. Может ли маленькая горошина дать такие абстрактные вещи? «И это говорит альфа, пару часов назад похищенный колдуном, альфа, который встретил истинного, столкнувшегося с тем же колдуном еще раньше, альфа, у которого лучший друг — белый маг», — властный голос пронзительно звучит внутри. — Ты, который недавно молил Небо защитить своего истинного от колдуна, вновь не веришь. Несмотря ни на что, ты так и не смог до конца выполнить просьбу своих друзей-волшебников: на время забыть о здравом смысле. Прося о помощи, ты сам же и отказываешься от нее. Что же — иди. Все равно — вперед. Вот только кто и кого будет теперь спасать?..» Но альфа, кажется, не слышит последнее. *** Юнги тихонько заглядывает в дверь. Почти напротив, на диване лежит неподвижно, с полуоткрытыми затуманенными глазами, с обнаженным торсом омега. А Сангхун, тоже нагой по пояс, склонившись над ним, ласкает губами пухлые, чуть полуоткрытые губы, руками — высокую шею, плечи, грудь его Чимина. Взгляды альфы и омеги встречаются. Самое правильное — не выдавать себя, подойти тихонько, всадить, и не раз, в эту спину нож, а там будь что будет. Но Юнги взрывается от невыносимой, жгучей, неконтролируемой ярости. Животной злобы, что вместе с усталостью, болью, мраком над их с омегой будущим копилась уже не один день. А сейчас, кажется, достигла пика, переполнила тело, разум, душу настолько, что нет — вообще, совсем, нисколько — сил сдерживать ее. — Отойди от него, ссссука, — ядовито-злобно шипит Юнги. Колдун замирает, вздрагивая. Юнги не видит, какой смесью ненависти и изумления искажено его лицо. Медленно оборачивается — и в альфу летит небольшая вспышка-молния, от которой он, уронив нож, уворачивается, как успевает увернуться еще от нескольких. А Сон, даже понимая, что силы уходят, продолжает беспорядочно осыпать альфу яркими искрами. Эти оба, лютой ненависти преисполненные друг к другу, забывают о медальоне-хранителе, что висит на груди альфы Мин Юнги. Сон не помнит о том, что его колдовство бесполезно и вся энергия уходит впустую, альфа забывает, что медальон хранит его от беды. Пытаясь спастись от безопасных для него ударов, он наклоняется слишком низко к полу, не замечая, как соскальзывает с шеи медальон, отскакивая в сторону. Но Сон, видя это, тут же останавливается, а Юнги выпрямляется, слишком поздно из-за такого внезапного нападения вспоминая об артефакте. — А вот теперь, действительно, все, Мин Юнги, — в упор глядя на альфу и наводя на него узловатый палец, скалится еще более постаревший колдун. — Ты не раз переходил мне дорогу, но этот, действительно, был последним. Сон не видит, как с огромным трудом, словно в кинокадрах с максимально замедленной картинкой, поднимается и встает лежавший на диване Чимин. Смотрит на Юнги, слезы текут из глаз, любимые пухлые губы приоткрываются, и в тот момент, когда убийственная вспышка-молния срывается, готовая нести смерть, в тишине, разрывая ее на миллионы жутких осколков, что перечеркивают будущее истинных, звучит роковое: «Я хочу свой подарок, Сон Сангхун, прямо сейчас». Колдун замирает, пораженный, а молния гаснет, не долетев до альфы совсем не много. Омега сейчас поставил крест не только на своей жизни, но и, фактически, перечеркнул его будущее. Почти нет напитка жизни, уходит молодость, а Чимин, его диковинный, столько лет разыскиваемый, столько лет ожидаемый омега, погибнет через минуты. Колдун впервые в жизни проклинает черные свитки, которые всегда давали ему ответы на все вопросы, учили колдовству, превратили в сильного мага, дали власть и силу над простыми смертными, помогли прожить столько веков. А теперь его же и губят. Зло пожирает само себя! Он хочет, он впервые более чем за пять веков, хочет, но не может противостоять тому, что написано в дьявольских бумагах. Но словно под действием неведомой силы поворачивается к омеге, который обреченно, с тоской смертной смотрит в глаза своему истинному. Юнги, пришедший в себя, вернувшийся к жизни лишь полчаса назад, понимает, что жизнь вновь оставляет его. И голосом омеги звучат внутри слова, которые он и сам готов произнести сейчас. — Я не успел и буду виноват в смерти своего истинного. А то немногое, что мне осталось, проживу с чувством невыносимой вины. Что ж, тем лучше. Она и убьет. Только бы скорее, скорее, скорее. Смерть — это счастье, облегчение, радость небытия. «Медальон, подними его, альфа, и беги к своему истинному. Одень украшение на шею омеги, свои руки приложи к медальону», — требовательный, властный голос возвращает его в реальность, придает энергии, сил, подвижности ртути. Колдун стоит к Юнги спиной, к Чимину лицом. Направляя на омегу пальцы, против воли шепчет древние смертельные заклинания. Чимин, истинно любящий и во имя любви безоговорочно, ни секунды не раздумывая, принесший себя в жертву. Беззащитный и сильный духом, робкий и смелый до безрассудства теперь неподвижно стоит перед колдуном, перед заклятьем черных свитков. Чувствуя невыносимую, жгучую, разрывающую боль в животе, ощущая, как тонкими нитками течет по бедрам горячая жидкость, превращаясь на полу в кровавую лужицу. Он не может даже согнуться, чтобы хоть немного уменьшить разрывающую его на части боль. Но он не отдал себя, свою жизнь, без борьбы, сделал все, что мог. Его последняя жертва — единственное, что теперь может спасти истинного, и он забывает, что, глядя на Юнги, которого считал мертвым, сам мечтал об одном — как можно быстрее умереть. Он забывает слова белого мага Хосока о том, что колдуну нечего терять после гибели омеги. Ибо его смерть приближает погибель самого колдуна. И причина всему Мин Юнги! Обреченный в любом случае: погибнуть от тоски или от рук Сангхуна. Но ведь и выбора у омеги нет. Альфа же думает сейчас только об одном: выполнить все, что говорит голос. Медальон уже в его руках. Секунды — и он рядом с полумертвым от боли Чимином, по чьим ногам течет и течет кровь. Становится рядом, застегивает на шее тонкую цепочку, кладет на нее ладонь. Чимин чувствует, как сразу уходит боль, тело охватывает мягкое, нежное тепло, сил становится чуть больше, перестает течь кровь. Он рядом со своим альфой и теперь не страшно ни жить, ни умереть. Вот только ребенок… Боль сейчас пронзает не тело, но душу. Он, как и его истинный, поднимает глаза, глядя на виновника всех своих и бед любимого альфы. *** Белые свитки в руках Чон Хосока-старшего будто оживают. Там, где на старинной бумаге были лишь убивающие неизвестностью белые пятна, теперь проступают тонкие разноцветные линии. Они складываются не в буквы, но в рисунки. Хосок отрывается от молитвы, в которую погрузился, кажется, много часов назад, с изумлением глядя на эти арты, что рисует на древних свитках, наверное, само Небо. Он прижимает ладонь к ладони, вновь опускаясь на колени, поднимая голову вверх, робко, неуверенно улыбаясь. — Спасибо, спасибо, спасибо… — произносит все громче и громче. *** Теперь на альфу и омегу смотрит не средних лет красивый мужчина, каким был колдун еще час назад, но древний старик в черном ханбоке, украшенном вышитыми листьями кипариса. — Будь прокляты мгновенья, когда я встретил вас обоих. Встретил себе на погибель. И что же, вам, значит, жить, а мне умирать? — ярость клокочет в голосе, в глазах, в каждой клетке тела. — Ну, нет! И вы пойдете со мной. И никакой Дангун, никакой артефакт не поможет вам. Вы просто сгорите заживо, пусть даже и я погибну. Он бормочет что-то, дверь позади захлопывается и исчезает, равно как исчезает небольшое окно. Теперь в комнате только сплошные стены. — Ты помнишь, Юнги, шаровую молнию, что влетела в больничную палату. Тогда, сам не зная почему, я пожалел тебя. Сейчас не пожалею обоих. Шепот колдуна разносится по комнате. Невыносимый запах жженого кипариса наполняет ее. Черный маг Сангхун выставляет вперед левую ладонь, на безымянном пальце которой сияет помолвочное кольцо Юнги. Из ладони медленно выходит на свет белый шар и, разрастаясь мгновенно до немыслимых размеров, медленно движется к истинным, искря и переливаясь, паля невыносимым жаром, что, смешавшись с тяжелым ароматом жженого кипариса, делает воздух почти невыносимым для дыхания. Двое замирают. Кажется, это, действительно все. Некуда бежать и почти нечем дышать. Раскаленный шар между тем, сжимается вдруг в крохотную, почти незаметную точку, жар исчезает, давая возможность хоть немного вдохнуть. И тут же точка превращается в гигантскую, висящую в воздухе молнию. Куда она ударит — нет сомнения. Ее цель альфа и омега. Юнги становится вперед, прикрывая телом Чимина. — Неважно, Юнги, кто будет первым, а кто вторым, погибнете оба, — без тени улыбки говорит колдун. Поцелуй. Последний. Самый короткий. Самый нежный. Самый сладкий. Самый отчаянный. — Вместе… — шепчет сквозь слезы бессилия альфа. — …и навсегда, — отвечает омега, делая резкое движение вперед, прикрывая собой истинного и принимая чудовищной силы удар на себя. Тонкое тело изгибается в руках Юнги. Оба — и потерявший сознание омега, и успевший прижать его к себе альфа — падают на пол… Юнги видит, как молния, весь удар которой пришелся на старинный артефакт на груди Чимина, отскочив, смертельным, испепеляющим рикошетом бьет по тому, кто отправил ее, убийцу, на истинных. Альфу Мин Юнги и омегу Пак Чимина… Кажется, комната потонула в густой белой пелене. Но тут же она и рассеивается. Исчезает вместе с жаром и ароматом жженого дерева. Там, где стоял колдун, теперь лишь горка серого пепла… И в нескольких сантиметрах от нее — платиновое помолвочное кольцо с двумя прозрачными бриллиантами. *** Белый маг Чон вновь и вновь, улыбаясь, смотрит на древние свитки. Тонкие разноцветные линии на старинном пергаменте сливаются в рисунки. Альфа в серебристо-сером ханбоке с вышитыми по подолу гибискусами держит за руку омегу в кофейного цвета старинном корейском одеянии. Они стоят напротив высокого улыбающегося мужчины, короля Кочосон Дангуна, чью голову венчает золотая корона в форме листьев мугунхва, а тело украшает роскошный красный ханбок в вышитых золотыми нитями гибискусах. Омега протягивает королю старинное украшение — оплавленный с одной стороны медальон, над которым изображен символ молнии. Между альфой, омегой и Дангуном — маленькая горка пепла с изображением такой же молнии над ней. — Теперь только дождаться звонка, омега должен был оставить телефон в машине, — Чон Хосок-старший улыбается сквозь слезы. Губы вновь и вновь шепчут слова благодарности Небу. Маг с облегчением и радостью понимает: черное колдовство династии Сон больше не угрожает никому. Значит, и белая магия, тяжелая ноша, благословение Дангуна, больше не нужно в этом мире. Белые свитки в руках белого мага вспыхивают теплым, необжигающим пламенем, осыпаясь мелким пеплом к ногам… В доме истинных Чон Чонгук понимает, что боль, которая многие часы не отпускала его, злыми, острыми иглами-молниями мучая все тело, вспыхнув еще раз, пройдя, кажется, от макушки до пят, пропала, сгинула бесследно. — Они вернутся, у них получилось, — истинный друг роняет, улыбаясь, соленые капли, глядя на стоящего рядом с ним на коленях Чон Хосока-младшего. — Ну, мы же не зря столько времени просили Небо помочь альфе и омеге, — всхлипывает экс-белый маг. *** — Чимина, мой маленький спаситель, — Юнги ласково прикасается губами к губам омеги, зовет нежно. Чимин, в своей кофейного цвета футболке, заботливо надетой старшим, лежит на диване в комнате, куда принес его колдун. На шее омеги абсолютно плоское, теперь оплавленное уже со всех сторон, по форме напоминающее диск, украшение. Дверь в комнате на месте, а в небольшое окно после пасмурной, холодной ночи первые, самые нежные лучи посылает солнце. — Мы уже в раю? — омега медленно открывает глаза, тянется всем телом к альфе. — Все еще на Земле, мой хороший. Но, кажется, сейчас здесь будет точно ничуть не хуже. Во всяком случае, рай на Земле в ближайшие годы я тебе обещаю. — А я тебе нет, — морщит нос омега. — Мне кажется, общение с колдуном испортило мой характер окончательно. — Ах, ты, моя вредина омежья, — Юнги нежно привлекает к себе Чимина. — Будь, каким хочешь. Только будь рядом, ладно? Омега вздрагивает. Проводит по животу, замечая на кофейного цвета джинсах множество запекшихся пятен. — Чимин, — альфа морщится болезненно, крепко прижимая к себе омегу, чувствуя горячую влагу на своей серой футболке. — Мы справимся. Они сидят молча, тесно прижимаясь друг к другу, до того момента пока Чимин, вздрогнув, чуть слышно спрашивает: — А он где? — А вон, кажется, — едва улыбается альфа, показывая на горку пепла. Лучи солнца падают на пол рядом с ней, две маленькие вспышки отвечают на прикосновение небесного светила. Омега подходит, поднимая с пола помолвочное кольцо. Нежно проводит по нему пальцами. — Можно? Не боишься, Юнги? — Боюсь? После всего, что было? После всего, на что ты пошел ради меня, Чимин. И мое кольцо осталось целым после такого удара! Это украшение, наверное, благословило само Небо! Чимин надел кольцо на палец альфе. — Пойдем, мой хороший, - Юнги подал ему руку, помог подняться, бережно обнял. Они сделали несколько шагов к двери. — Истинные. Альфа и омега оглянулись. Юнги сразу узнал этот голос, что последние часы ободрял, поддерживал, советовал. Рядом с пепельной горкой стоял высокий мужчина, чью голову венчала золотая корона в форме листьев мугунхва, а тело украшал роскошный красный ханбок в вышитых золотыми нитями гибискусах. Чимин и Юнги подошли. — Омега, — улыбаясь, сказал мужчина, — к счастью, кулон не нужен тебе больше, ибо никакая злая магия отныне не угрожает ни тебе, ни твоему альфе. И он, как и ты, чист теперь от крови Сон. Но пусть твой истинный бережет тебя от земного зла. Хотя и ты сможешь защитить его тоже, маленький мужественный мальчик. Ты заплатил за вашу свободу очень высокую цену, но, уверяю, это была твоя, ваша, последняя потеря. — Спасибо… король Дангун, — снимая кулон и протягивая его мужчине, улыбнулся Чимин. В небольшом шкафу за спинами истинных что-то треснуло и зашелестело. Они вздрогнули от неожиданности, оглянулись. — Это горят черные свитки, как горят сейчас и белые. Они больше не нужны в этом мире, — услышали двое, а, обернувшись, не увидели никого. — Я бы подумал, что нам показалось, — улыбнулся Юнги, — но кулон исчез. А я теперь совершенно точно верю в чудеса. Хотя начинать надо было с того момента, когда ты пришел на прослушивание в dance-класс. — Хен, — Чимин тоже улыбнулся, кивнул, — поедем домой. Сегодня четверг. И мы успеем еще вернуть мой билет до Токио. Они уже стояли, тесно прижавшись друг к другу, накрепко сплетя пальцы рук, на пороге колдовского дома, под мягкими утренними лучами невысоко взошедшего над горизонтом июльского солнца. — У меня другое предложение, мой любимый. Чимин взглянул внимательно. — Я закажу еще один. Разве мы не заслуживаем хоть немного побыть вдвоем? Для себя и так, чтобы нас скоро стало трое. И пусть весь мир подождет. — Пусть подождет… P.S. Из sms Чимина лучшему другу: «В самолете из Токио домой я спросил Юнги, что он почувствовал, поняв, что на самом деле обозначает «S» на его предплечье. Хен сказал, что тоже задавал себе этот вопрос, только много позже, когда весь кошмар закончился. Можно быть соулмейтом без любви, можно любить до гробовой доски и не быть истинными. Если подлинная любовь надо всем, ничего уже не важно… Ничего не имеет значения… И истинность тоже. Что важно? Ладонь к ладони. Кольцо к кольцу. Вместе и навсегда. Ну, и полосатый тест тоже. Помнишь, ты спрашивал? Вчера он стал именно таким».