Забытые "сны"

В полной тишине альфа и омега доезжают до дома. Юнги паркуется, выходит из машины. Чимин, выскользнувший из авто минутой раньше, уже ждет его у двери подъезда, сжимая что-то блестящее в ладонях. – Хен, пообещай мне выполнить одну просьбу. Она ничего не будет стоить, легкая, совсем простая. Эйфория, радость от близости прошли. Юнги ощущает теперь только щемящую тоску и глубокую усталость. Он кивает, не задумываясь. Омега становится у него за спиной, и альфа чувствует, как вокруг шеи обвивается тонкая нить металла, в ямку ложится какое-то украшение. Кулон, вероятно. Догадка мелькает в сознании. Он смотрит на шею омеги и не видит на ней золотой цепочки со старинным медальоном, что велел носить Чимину белый маг Чон. Пальцами трогает украшение на шее, по оплавленной стороне понимая, что это та самая цепочка с кулоном. И вновь ощущает нежное, ласковое тепло там, где стоит метка колдуна. – Чимин, ты что? Разве господин Хосок разрешил тебе снять это украшение, да еще распорядиться им так? Мне кажется, это не та вещица, передавать которую можно по своему усмотрению. – Ты дал слово Юнги, слово альфы. А внутренний омега сказал, что я не просто могу, но должен поступить именно так. Ведь ты доказывал мне пару дней назад, что мой омега умница, а все его советы были правильными. И именно сейчас я и сам, как никогда, чувствую, что поступаю верно. В любом случае, обещание надо держать. – Хорошо, Чимина, вот только я завтра же расскажу господину Чон о твоем подарке. Посмотрим, что он скажет. – Он скажет, Юнги, что я все сделал правильно, – голос Чимина звучит серьезно, уверенно и спокойно. Альфа лишь молча кивает, понимая вдруг, что ему стало чуть спокойнее и тоска, тревога немного отступили. Те же эмоции он испытывал в отношении омеги, когда, и вот ведь совпадение, тоже после чудесной близости, сам закрепил цепочку с медальоном на шее Чимина. А теперь очередь омеги сделать то же самое. Юнги, в самом деле, чувствует, что Хранитель знаний не упрекнет в самоуправстве и глупости маленького омегу, который, не зная ничего, что случилось сегодня с его хеном, каким-то непонятным образом понимает, что теперь уже альфе нужны, кажется, помощь и защита. Юнги никому и никогда не признается в этом. Но обманывать себя нет никакого смысла. Старший бросает взгляд на Чимина. Тот чуть улыбается, прижимая ладонь к плоскому животу, поглаживая его, одновременно лаская альфу теплым, нежным взглядом. Подходит, руками обвивая торс и, ничего не говоря, утыкается в шею. Аромат гибискуса, что еще час назад так сильно источало тело Юнги, теперь едва слышен. Равно как почти неосязаема больше шоколадно-молочная сладость, что вдруг, совсем внеурочно, излучала недавно ароматическая железа Чимина. Что это было? Зачем? Одно Небо знает... *** Половина седьмого утра. Чимин едва просыпается, проводит рукой по простыне. Юнги нет рядом. Сон улетает мгновенно. Омега вскакивает с постели, торопливо покидая спальню. Из гостиной доносится аромат свежезаваренного кофе. Младший торопливо, но беззвучно спускается вниз. Юнги во вчерашних бриджах и рубашке с длинными рукавами сидит перед монитором ноута. Вчера омега заснул у альфы под боком. Тот даже не раздевался, сказал, что ему непременно надо еще немного поработать. Ложился ли Юнги вообще? – Чимина, доброе утро. Ты улетаешь через пять дней, в пятницу, – не оборачиваясь к нему, спокойно говорит Юнги, каким-то непостижимым образом почувствовав бесплотным духом подошедшего омегу. Персональная неделя альфы стала короче на два дня, но что же делать? Чимин может улететь через пять дней или через девять. Девять. На два дня больше, чем дал им белый маг. Значит пять. – Юнги, как же так? – Чимина, хороший мой, других вариантов просто нет. Нет вообще. Я прошерстил все, что можно. Либо через пять дней, либо через девять. А у нас в запасе не более семи, – голос звучит ровно. Неестественно ровно. Солнечное июльское утро давит мраком осеннего ноябрьского ненастья. Чимин садится напротив Юнги, тот сразу накрывает его ладонь своей. Хен явно не ложился – глубокая синева под глазами резко контрастирует с чересчур бледной кожей, темные волосы растрепаны, небрежными волнами обрамляют лицо. На столе стоит несколько пустых кружек с кофейным ободком внутри. – Хен, ты спал? Юнги молча трет глаза пальцами, кивает: – Немного, Чимина. Вообще, Юнги говорит правду: в пятом часу утра он задремал ненадолго, сам не заметив, как. Просто опустил совсем отяжелевшую голову на клавиатуру, напечатав десяток страниц одной и то же буквы, на кнопку с которой пришелся основной натиск хеновой щеки. Резко проснулся, еще раз пересмотрев все возможные даты отлета младшего, но, так и не найдя ничего подходящего, заказал и оплатил билет на ночной прямой рейс до Токио через пять дней. – Ведь ты прилетишь ко мне, хен? – омега умоляюще смотрит на Юнги. – Чимина, я не буду обещать ничего. Ладно? Но если у меня получится, конечно, мой хороший. И ты же помнишь, я всегда на связи, – Юнги похлопал ладонью по лежащему рядом iPhone. «Почему я не верю тебе, хен. Не верю, наверное, впервые за все время, что мы вместе. И из головы не идет, что же ты там увидел, в этом страшном не сне, который одновременно стал освобождением для меня и, кажется, каким-то жутким пленом для тебя», – проницательно думает омега. Но он знает, что любые расспросы бесполезны: старший может рассказать лишь тогда, когда захочет, а сейчас желания в нем ни на йоту не наблюдается. – Юнги, мы поедем сегодня в офис? – Конечно, Чимина. Эти пять дней я буду твоим хвостиком, глаз с тебя не спущу. Будешь все время на виду. Хочу надоесть тебе за эти дни так, чтобы ты сам возжелал отдохнуть от меня хоть немного, – улыбается альфа. – Хочу, чтобы в Токио ты отлично провел время, восстановился, набрался сил и вернулся готовый к работе. Обещаешь? – Не обещаю, хен, но буду стараться, – Чимин отвечает в том же фальшиво-мажорном тоне, что усвоил в последние дни Шуга. – А сейчас, Юнги, пожалуйста, тебе надо хоть немного поспать. Чимин готов к тому, что альфа начнет сопротивляться и возражать, но Юнги лишь молча кивает и, тяжело поднявшись со стула, направляется в спальню. Омега закрывает крышку ноута, составляет батарею чашек в раковину. Как вдруг… – Чимина, составишь компанию? – Юнги стоит на лестнице. Мягкая улыбка на губах, во взгляде лукавые искорки, а голос ласкает слух обворожительной сексуальной хрипотцой. Чимин знает и эту улыбку, и этот взгляд, и особый тембр. Хен может подойти в самое неурочное, казалось бы, время: когда омега, потный, взъерошенный, почти без сил заканчивает тренировку в домашней мини-тренажерке или полностью готовый, в образе – одетый, причесанный, с аккуратным макияжем, – над созданием которого трудился не один час, стоит в дверях квартиры, направляясь на какое-нибудь мероприятие. Или в редкие свободные минуты со старшим на пару пытается наводить порядок в доме. Так улыбнуться. Так взглянуть. Так сказать. И в тартарары беговую дорожку, готовый образ или запылившийся столик. Омега – безвольный, покорный, околдованный – плавится, прислушивается к телу, ожидая желанных ручейков приятной тяжести, что, подобно волшебной фее из детской сказки, появляются всегда в разных местах. То касаются сосков, превращая мягкую темную плоть в твердеющие под возбуждающими покалываниями бусины. То изгиба шеи, когда по еще секунды назад гладкой коже теперь, кажется, рассыпались сотни крохотных, едва выпуклых жемчужинок. То меж крепких идеальных половинок, в пока узкой, влажнеющей медленно, а иногда и стремительно глубине. Иногда хен окончательно добивает любимым «сладкий мой», произнесенным с такой особой интонацией, так возбуждающе-требовательно и вместе с тем обворожительно-нежно, что омега дуреет и не всегда помнит, когда и как оказывается вдруг вжатым крепким телом со стальными мускулами в стену, простыню или мягкий ковер. – Хен? – Чимин призывно улыбается в ответ, но смотрит удивленно. – Ты уверен? А как насчет выспаться? – Чиминаааа, успею, жду тебя, сладкий мой. Через минуту омега, открывая дверь, с удивлением входит в абсолютно темную – их дневная близость впервые пройдет в таком кромешном мраке – спальню. Жалюзи опущены, плотные ночные шторы сомкнуты. И сразу на шее, обнаженных плечах теплые, чуть суховатые губы, от касания которых сердце отстукивает удары быстрее, по коже рассыпается крохотный жемчуг возбуждения. Юнги несильно прижимает Чимина к стене. Снимая с омеги брифы, на мгновения приникает к нему уже обнаженным, без рубашки и бриджей, телом, возбужденным, чуть влажным членом. Потом подхватывает на руки, доносит до кровати, опуская на нее медленно, аккуратно, как хрупкую, драгоценную статуэтку. Длинные пальцы альфы ложатся на пах младшего, мягкими, но настойчивыми прикосновениями лаская член, нежно сжимая яички. Стон омеги – высокий, яркий, чуть пронзительный – еще громче и отчетливее звучит в абсолютной темноте спальни. После совсем недавней резкой, желанно-грубой близости Чимину теперь хочется нежности, долгих мягких ласк, неторопливых, легких, дразнящих поцелуев и прикосновений. Омега знает, как может быть терпелив и сдержан хен во время близости. Знает, что Юнги каким-то внутренним чутьем улавливает, в какие моменты нужна младшему именно такая физическая любовь. И когда все, до последней клетки, тело уже растоплено в мягкой, нежной страсти, дразнящем щекочущем тепле и ими же вознесено почти на пик, – проникновение становится лишь молниеносно поставленной для омеги точкой. Вот и сейчас Шуга сама мягкость, само терпение. Ему и сдерживать себя не надо. Он просто хочет быть таким. Хочет видеть, как постепенно плавится, изнывает от неторопливой нежности, намеренно затянувшейся ласки младший. Как выгибается, подаваясь навстречу рукам и губам хена тело омеги, как снова и снова просит оно касаний-бабочек, неглубоких, но частых поцелуев. Альфа кончиком языка ведет по шее, слыша учащенное, возбужденное дыхание омеги, приглушенные теперь стоны, легкое пофыркивание. Нежно пощипывает один сосок, лениво, медленно обводя языком ареолу вокруг второго, но не касаясь бусины. Омега мычит, прижимает голову альфы к груди, к коричневой горошинке, что тоже хочет ласки. Шуга губами посасывает нежную плоть, самый кончик второго соска, и Чимин чувствует, как волна возбуждения в секунды от теперь твердых, точно алмазы, сосков, перекатывает в пах, накрывая его теплом и пока мягким, но нарастающим возбуждением. Чимин поднимается к самому изголовью кровати, разводит широко ноги, находит руку альфы, кладет ее на свой взбудораженный член, чуть сжимая на нем пальцы Юнги. Но Шуга ложится в ногах Чимина, прижимая свой, почти на грани срыва, едва ли не звенящий от желания, член к простыне. И тут же изящество младшего обхватывает губами, лаская чуть более напористо, глубже обхватывая, проходясь с нажимом по головке, кружа по ней, вылизывая. Омега непрерывно стонет. Высокие звуки перемежаются с более низкими, чувственными. Шуга, который и так едва сдерживается, под эту непередаваемую музыку лишь наращивает темп. Но омега в один момент отстраняется, переворачиваясь на живот и становясь в нежно-любимую альфой коленно-локтевую. Юнги, который после проведенной накануне очень страстной ночи решает дать попе омеги передышку, рассчитывает теперь максимум на его нежные руки и язык, но не на такой роскошный подарок. А омега бедрами призывно повиливает, через плечо сердито глядя на альфу. В глубоком мраке Шуга не видит взгляд, но приглашение к близости, да еще в той позе, что занял омега, принимает немедленно. Его член, влажный от природной смазки, горячий от близкого оргазма, легко и сразу до основания входит в чуть узковатую желанную глубину омеги, выбивая из легких младшего очередной, рваный громкий стон-всхлип. Альфа запрокидывает голову, сквозь сомкнутые зубы с шипением втягивает воздух в рот, с удовольствием ощущая мягкое давление стенок на член. Двигается поначалу лениво, медленно, постепенно ускоряя толчки, увеличивая их силу. Меняя угол вхождения, находя и задевая простату, стимулируя младшего на еще более будоражащие плоть обоих стоны. Юнги в момент чувствует оргазм, что сотрясает изящное тело Чимина, заставляя того замолчать на секунды, отдаться во власть настойчивого жара, что охватывает пах, а потом и все тело. Альфа изо всех сил прижимает младшего к груди, входя в горячее, пульсирующее нутро еще несколько раз и достигая пика удовольствия. На смену острому наслаждению приходится мягкая усталость, разливается по телу, заливая мышцы обоих приятной тяжестью. – Чимина, у нас час в запасе. Просто полежи со мной, пожалуйста, и едем в офис. – Хорошо, я только шторы открою, впущу немного света. Юнги перехватывает за талию уже готового идти к окну младшего. Мурлычет внешне расслабленно, но внутренне безмерно напрягаясь: – Не стоит, мой сладкий, день только начинается, успеется. У Чимина нет желания спорить, хотя он предпочел бы хоть немного растопить светом мрак. Мрак, который настойчиво перед скорым расставанием заползает в душу даже после очередной приятно-неожиданной близости. Всего пять дней. И каждую возможную минуту Чимин хочет видеть любимое лицо. Но сейчас он уступит старшему, который не спал всю ночь и потому, очевидно, ему хотя бы на час нужны тишина и темнота глубокой ночи. Чимин устраивается рядом с альфой, чувствует тихое, уже сонное дыхание на своей шее и сам проваливается в сон. *** Три из оставшихся пяти дней пролетают мгновенно. Альфа и омега проводят вместе почти все время за исключением тех моментов, когда в офисе или вне его у Юнги проходят деловые встречи. Чимин потихоньку репетирует в dance-классе или разрабатывает затекший от болезни голос в студии, хотя и мемберы, и продюсер знают и принимают, что через несколько дней Пак улетит на длительный, но необходимый отдых, который продлится до конца сентября. Белые маги, старший и младший, пообещали Шуге, что информация об этом будет воспринята нормально и с пониманием. Так и происходит. Об истинной причине отъезда Чимина знает Чонгук, с которым омега встретился, наконец, один на один, на следующий день после взаимного просмотра не снов. – Юнги-я, – Чимин с Гуком заглядывают в студию, где Шуга, наконец оторвавшийся от бумажных дел, релаксирует, наигрывая на «клавишах» спокойную, мелодичную композицию, а Намджун, сидящий рядом, тихонько мурлычет под нее неразборчивые слова. – Мы с Гуком отъедем ненадолго. В «Гарфилд», – предупреждает вопрос. Шуга, не прекращая играть, внимательно смотрит на Чонгука. В ответ получает спокойный, серьезный, уверенный взгляд и легкий кивок. Золотой макне столько раз за эти дни словами и делами спасал и помогал, проявлял безрассудную смелость и, будучи тем еще юным альфой-гордецом, не побоялся, даже рискуя быть высмеянным Юнги-хеном, рассказать ему о зеленых глазах друга и странном докторе, обо всех, кажущихся нелепыми и глупыми, подозрениях. Только бы помочь. «Я присмотрю за омегой, не волнуйся», – и сейчас читается во взгляде Чон. Юнги кивает в ответ. Хотя будь его воля, оставшиеся дни он провел бы с омегой один на один, прижав к себе, не отпуская ни на мгновение, каждый миг запечатывая в памяти. Альфа держится изо всех сил. Старается не раскисать и не думать о том, что будет. Сейчас надо жить одним днем, каждым, что остался до отлета Чимина. Наполнять делами, встречами, репетициями, новыми песнями, общением. Он не дает себе расслабляться, упорно гонит прочь грустные мысли, тревогу, мрак и неуверенность, что атакуют его, кажется, даже во сне. И сейчас ему, в самом деле, легче справляться. Легче – ради Чимина. Легче – потому что рядом Чимин. Легче – потому что омега, прекрасно понимающий, как тяжело переживает альфа предстоящую разлуку, только ее одну и должен считать причиной грусти Юнги. Легче – потому что можно наслаждаться последними днями, когда вот он, омега, рядом. Его можно коснуться, прижать к себе, взять за руку, обнять, увидеть улыбку, услышать, пусть в эти дни так редко, смех, в глаза заглянуть, поговорить или посидеть молча. И еще его можно любить. Его до безумия, до крика, до звенящей боли во всем теле хочется брать каждую минуту. И именно сейчас в эти сокровенные моменты Юнги особенно необходимо видеть лицо младшего. Полуприкрытые влажно сияющие глаза, губы, припухшие от поцелуев альфы и милой привычки маленькими клычками закусывать их во время близости. Видеть родинку на шее и тонкий шрам под ключицей, и бусинки-соски в небольших, кофейного цвета ареолах, и изящные, чуть мускулистые руки, и кубики пресса на плоском животе, и стройные длинные гибкие ноги, которые в самые заветные моменты так любит ощущать на своей талии, спине, плечах, ягодицах Юнги. Ноги, которые, дразня, омега сводит изо всех сил, не давая хену сразу, легко, взять самое желанное. Заставляя то лаской, то настойчивой, а иногда и желанной младшему, чуть грубой силой, раздвинуть их, чтобы потом ласкать изящный член омеги и желанную ямку меж его ягодиц – источники физической любви, такой же важной, притягательной, необходимой, как любовь душ и сердец. Но вот ведь насмешка: вопреки желанию альфы близость для него возможна теперь только в темноте, чтобы Чимин не заметил знак колдуна на предплечье. Омега и так уже несколько раз спрашивал, почему Юнги так тщательно закрывает плотные шторы в их спальне даже на ночь, почему в такую теплую погоду решил вдруг носить рубашки и тонкие лонгсливы, и даже на ночь после близости уже несколько дней надевает тонкий белый пижамный джемпер в забавных кошачьих мордочках. – Старею, Чимина, – смеется Юнги – Мои тридцать – не твои нежные двадцать два, до которых и то еще три месяца. Боюсь сквозняков, и вообще думаю купить еще одну пижаму с длинным рукавом. Полосатую. – Если в Токио есть такие, хен, непременно привезу самую полосатую. Тебе с какими полосками искать – вертикальными или горизонтальными? – прыскает омега. – И такими, и такими, – очень серьезно отвечает Юнги, привлекая омегу к себе. – Так это уже не полоски, а клетки будут, зачем они тебе, хен. Разве ты в плену? Чимин, который всего лишь затеял игру слов, теперь внутренне вздрагивает. Он не раз говорил себе в эти дни, что хен словно остался в плену жуткого не сна омеги, так он изменился за считанные дни, стал слишком задумчивым и печальным и словно утратил всегда присущие ему силу и уверенность. «В точку, мой маленький омега. Бинго», – произносит про себя Юнги. А Чимин, отгоняя грустные мысли, пытается шутить. – Значит, в списке покупок под номером один полосатая кошачья пижама. Только футболка с коротким рукавом. Моего тепла хватит на нас обоих, да и ты, хен, я убежден, соскучишься так, что будем гореть в объятьях друг друга. – Непременно, мой сладкий. Только до октября в этот раз ждать не будем, отложим пожар до вечера… Целует, провожая до dance-класса и передавая под опеку Гука, Тэ, Хоби и Джина, а сам направляется в студию. *** В «Гарфилде» днем немноголюдно. Любимый столик Юнги и Чимина в самом дальнем, скрытом от посетителей уголке, свободен. Там и присаживаются друзья. Чимин, который до последнего колебался, стоит ли выкладывать Гуку всю правду, решил, по крайней мере, честно отвечать на любые вопросы. И теперь золотой макне, у которого оных накопилось на полноценное журналистское интервью, знает абсолютно все, что произошло с Чимином с того самого момента, как он пошел отмечать свое шестнадцатилетие с Минхо и до секунды, когда омега ощутил, что шрам полностью исчез с шеи. Разговор получается непростой и невеселый. Единственная информация, что не только повергает в изумление Чонгука, но одновременно вызывает улыбку, помогает немного отвлечься, касается великого хореографа, Чон – нереального, мать его, психолога-мастера маскировки – Хосока. Друг и коллега макне, оказывается, волшебник. – Хоби – м-а-а-а-г?! Да прямо! – округлив глаза и открыв неприлично широко рот, выдыхает черноглазое «золотце». И тут же прыскает, выстреливая внезапно пришедшим в голову, крайне заинтересовавшим его «актуальнейшим» вопросом. – Слушай, Чимина, как думаешь: а маги любовью занимаются как-то по-особому? Вот страшно интересно. У Хоби же диванный роман с Чхве Ёнджуном уже который месяц вовсю продолжается, и бедный альфа до сих пор его не бросил при таком-то однотипном подходе. Значит, чем-то его наш великий хореограф покорил? Чимин задумывается на секунду и смеется, отвечая: – Думаешь, по-особому? Ну, трудно представить, что Хоуп каким-то неестественным образом был зачат и на свет появился иначе, чем мы с тобой. А вот как он занимается любовью? Наверное, очень даже неплохо, качественно. Раз Чхве-хен их скромные диванные вечеринки столько времени терпит, значит, основная часть этих встреч его очень даже устраивает. Иначе, ты прав, как еще можно выносить такое однообразие? – Да уж, вот мы с Тэ, например, постоянно импровизируем и выдумываем что-то новенькое. И с местами, и с подходами, и с поз… – тут макне спохватился. О таких деликатных, касающихся их с Тэ темах, он говорил крайне редко и только под настроение. А сейчас, определенно, не время. Впрочем, все равно не сдержался, задумчиво-заинтересовано глядя в потолок и обращаясь, видимо, к космосу, произнес: – Может, у него размер какой-то особый или форма?.. – Спроси-спроси, – с улыбкой подначивает омега. – Вдруг, он еще и магию подключает. Научит тебя – и будешь ты для Тэ совершенством и секс-айдолом до конца жизни. Представляешь, какая перспектива. Пошептал себе под нос, пальцем щелкнул. И все. Капризный красавчик у твоих ног, а между ног... Чонгук скривился. – Стоп, омега, выключи свои фантазии, разбушевался, понимаешь. Нет уж. Мы как-нибудь сами, без волшебства. Магический стояк меня совсем не прельщает. Уж лучше старым проверено-приятным способом. А-то мало ли: заклинание перепутаю – совсем никогда больше не встанет. И вообще, у нас с Тэ и без волшебства все волшебно, – резюмировал, довольно облизнувшись и коротко заурчав, Чонгук. *** Дальнейшее общение дает мало поводов для веселья. И теперь Гук изо всех сил старается, но не может справиться с потоком эмоций, что захлестывают его, вынуждая хмуриться, злиться, преисполняться гнева, сжимать кулаки и стискивать зубы, закрывать руками лицо, сдерживать слезы, что бессовестно, не щадя пресловутые альфийские хладнокровие и гордость, наворачиваются и наворачиваются на глаза. – Чимин, я не могу это слушать, как ты… вы смогли это пережить? – черные глаза блестят, голос предательски дрожит. Золотой макне почти слово в слово повторяет вопрос, что задал Чимину Шуга несколько дней назад. Чон делает несколько глубоких вдохов, с трудом берет себя в руки, подсаживается к Чимину, коротко, сильно обнимает, похлопывая по спине горячими крепкими ладонями. – Гук, в том-то и дело, что не пережили еще. Пока Сангхун не утратит свою силу, рано говорить об этом. И, знаешь… есть еще один момент… – омега болезненно морщится, замолкает, скрещивает на груди тонкие руки, зябко ежится, проводя по предплечьям. «Я не должен, вот уж это точно не должен взваливать на Чонгука, – так он убеждает себя уже несколько дней. Хотя решение принято, и эти слова, себе же адресованные, ничего не решают. Если он не поделиться с другом тем, что не камнем, скалой, лежит на душе, то просто свихнется от собственных мыслей и останется в Сеуле, бессовестно наплевав на все риски для себя и окружающих. – Я дал слово хену и белым магам, но я не могу улететь… – болезненным, тяжелым стоном вырывается откуда-то изнутри, но тут же Чимин берет себя в руки. Говорит спокойно, сдержанно. – Гуки, прости, что взваливаю это на тебя. Но и молчать невозможно. Мне кажется, с Юнги что-то не так. Он изменился за эти несколько дней. Нет… Он изменился сразу после того, как посмотрел мой «сон»… – Чимина, – осторожно перебивает Чонгук, – а ты не думаешь, что это, прости, нормальная реакция на то, что он увидел. Я… В ту ночь, когда ты… когда тебя… – Чуть не изнасиловали альфы, – неожиданно без обиняков чеканит омега. – Мг, я увидел тебя, представил Тэ на твоем месте. Я озверел, и этих мразей убить хотел. А хен, так понимаю, он… – Увидел, как меня против воли взял колдун, и Сон уж точно повезло больше, чем альфам, учитывая хотя бы то, что через месяц я узнал о своей беременности, – холодно констатирует Чимин. – Да, – вслушиваясь в безэмоциональный ледяной тон омеги, Чон Чонгук парадоксальным образом сам успокаивается, чувствует, что готов называть вещи своими именами. – Так что подавленное состояние хена вполне понятно, а добавь сюда грусть от твоего отлета. Все-таки больше двух месяцев ты будешь в Японии. И это правильно. Хосоки разберутся с этим ублюдком, ты вернешься, все будет отлично. – Гук, послушай, дело даже не в моем отлете, а в том, что хен, я уверен, увидел или узнал что-то, о чем упорно молчит. Но это съедает его изнутри. Понимаешь, он как будто сломался. Как будто приносит себя в жертву. Кому и ради чего? Я не могу объяснить, но каждой клеткой чувствую, как ему плохо. А наша близость. Она сейчас в кромешной тьме проходит. Юнги опускает жалюзи, шторы задергивает не только днем, но ночью, Гук. И еще. Тебе ничего не кажется странным, когда ты смотришь на Юнги в последние дни? Гук на секунды задумывается, а потом выдает неуверенно. – Ну, вроде бы ничего такого. Разве только то, что хен ходит последние несколько дней в одежде с длинным рукавом. Все-таки июль месяц, теплынь… – В точку, Гуки! И это еще не все. Он и… – омега резко осекает себя. – Нет, стоп. Скажи мне, дружище, пожалуйста, вы ночью с Тэ как спите? – Крепко спим, отлично. Вообще, смотря что ты имеешь ввиду? Чимин молча, выжидательно смотрит на альфу, умышленно не задавая больше никаких уточняющих вопросов. – Вместе, в обнимку… Голые… Ну, в крайнем случае Тэ транки надевает, иначе вид его голого зада мне покоя не дает… – Вот! – вскидывается омега, опуская пикантный нюанс о том, что и почему не дает покоя золотому макне. – Голые! А почему? – Да тупо жарко спать сейчас хоть в чем-то. – Верно, только хен спит в пижамном джемпере с длинным рукавом. Говорит, что мерзнет. Чонгук, мы вместе больше года. За все это время, даже в зимний холод, Юнги максимум что надевал на ночной сон – боксеры. Его тело всегда такое теплое. Сколько раз я, замерзая, лез к нему подмышку греться. А сейчас он хочет убедит меня, что ему холодно в июльскую жару и без пижамы никак. Стареет он, понимаешь ли, – Чимин сердито фыркает. – Ну, скажи мне, что я не прав, что все это ерунда, пустые, беспочвенные омежьи страхи. Но Гук молчит, ему нечего возразить другу, а над всем, что тот сказал, в самом деле, стоит задуматься. – Хорошо, что ты сам обо всем этом думаешь? – На его руках есть что-то, что он не хочет показывать никому? Точнее, вдруг появилось что-то. И именно после того, как он посмотрел мой «сон». – Логично. Но это можно, наверное, попытаться увидеть ночью, когда он крепко спит. Или в душе... Так еще проще. Ты же можешь зайти в ванную, когда Юнги там плещется? – Не-а, Гуки, уже не могу. Хен теперь, принимая душ, дверь закрывает на замок, хотя никогда до этого так не поступал. И вообще, душкабина – это одно из самых любимых наших мест для… Омега замолкает, а Чонгук, тихонько посмеиваясь, понимающе кивая головой, говорит: – И наше тоже… Хорошо, Чимина, а если ночью все-таки попробовать проверить его руки? Хен крепко спит? – Мне кажется, эти ночи не спит вообще. Я тоже не сплю, поэтому слышу, как он все время ворочается на кровати, а иногда встает и тихонько уходит. Сидит в гостиной, работает. Каждое утро в раковине стоят несколько чашек с кофейной гущей. Да ты просто посмотри на него. Мне кажется, он за эти дни так похудел, под глазами синева, бледный, осунувшийся… И молчит все время. Как только я начинаю разговаривать, сразу реагирует, включается, мы болтаем, смеемся. Но стоит мне переключиться на что-то другое, и он сразу уходит в себя, задумывается. Точнее, тут же смотрит в монитор, якобы работает. Но я же вижу, глаза часто глядят в одну точку, а руки неподвижно лежат на клавиатуре. Куда я уеду, как я оставлю его в таком состоянии? – снова с тоской повторяет омега. – Послушай, а Хоупу вот это все рассказать, или деду его? – Я сам уже думал, но мне так неудобно грузить их сверх того, что они и так сделали для нас. – Омега, стоп: это их, если можно так сказать, работа. Ну, или предназначение. – Их предназначение сделать из Сон обычного альфу и меня надо было защитить, но теперь, кажется, в этом больше Юнги нуждается, – проницательно выдает омега. – Тогда тем более, расскажи все Хоупу. А лучше его деду, он как-то больше доверия вызывает, – смешно морщит нос макне. И друзья немного отвлекаются. Чимин, улыбаясь, вспоминает, каким потрясением и для него стало открытие магической сущности великого хореографа. – Наверное, расскажу, хотя, мне кажется, Хосок-старший это лучше меня почувствовал. Он, когда мы уходили от них несколько дней назад, что-то тихонько спросил у Юнги, я не услышал точно, с Хоупом прощался. Но что-то про незаданный вопрос… Разговор прерывает звонок от Юнги. – Да, хен, привет. У нас все в порядке, не волнуйся. Гуки? Конечно здесь, рядом. Мы вернемся скоро. Да, и я соскучился, очень, – нежно произносит Чимин, заканчивая разговор. Макне же покоя не дают руки альфы. «Что же такое он, в самом деле, прячет?» – Чимин, я вполне серьезно. У меня есть хорошее снотворное, когда-то Тэ перед одним из премьерных концертов волновался так, что совсем перестал спать, ему прописали лекарство. У нас еще куча таблеток осталась. Добавь Юнги в кофе, напиток, чай, он заснет, а ты посмотришь на его руки. Чимин задумался. – Нет, Гуки. Это будет нечестно по отношению к хену. Не могу я вот так, исподтишка, против его воли… Поставь себя на мое место, на место Юнги… Гук облизнул губы, покачал утвердительно головой. – Вообще-то ты прав, Чимина. Это я так, просто волнуюсь за вас обоих. Но тогда тебе уж точно необходимо поговорить с Хосоком-старшим, в этом же ничего плохого нет. Хены завтра с продюсерами и звукорежиссерами вечером заседают, а я могу отвезти тебя. Не стоит игнорить своего внутреннего омегу. Я вот своего альфу с его подозрениями относительно доктора послушал и оказался прав. – Я подумаю, Гук. И еще. Знаю, что не должен нагружать тебя, но, так получилось, что мой лучший друг в курсе всего того непостижимого, что сейчас происходит. Поэтому, пожалуйста, как-нибудь аккуратно присматривай за хеном. И дай слово: если ты почувствуешь, увидишь, что что-то не так, я сразу узнаю об этом. И как ни крути, вы здесь будете вместе, а я там один. Это тяжело. Я уже себя чувствую отрезанным от вас, чужим, посторонним. Я пришел последним и, кажется, первым ухожу. – Чимина, радость моя, все, что от меня зависит, я сделаю, ты можешь быть абсолютно спокоен. И за хеном присмотрю непременно, – очаровательно улыбнулся Чонгук. – Про постороннего, про ухожу – перестань немедленно. Напоминаю, Юнги не выступал пару месяцев после операции. Мне ли напоминать тебе про общемировое фанатское сумасшествие от его камбэка. То же, уверен, будет и с тобой. Ты приедешь в безопасный Сеул. Все наладится, все будет отлично. Чонгук обнял омегу, парни пошли к машине. *** В эти несколько дней Сангхун чувствует необыкновенный прилив сил. Он молодеет и становится крепче только при одной мысли о том, что непременно случится через несколько суток. Юнги, который поначалу должен был стать лишь наживкой, что приведет к Сон омегу, теперь представлял для колдуна ценность едва ли не такую же, как Чимин. Как Сон не подумал раньше! У Юнги, до того как он уснет и уже никогда не проснется, можно снова взять кровь и сперму, только теперь не на одну бутылку, но высосать альфу по-максимуму, так, чтобы Сон создал максимально возможный запас волшебного напитка. – Оба продлят мне жизнь, принесут пользу, а омега еще и удовольствие, и возможность быть с ним постоянно, брать, когда захочется, – ликует колдун, признаваясь себе, что в последние дни он без красавца-мальчишки скучает и томится. Если раньше благодаря метке и крови он мог видеть омегу, когда захочет, чаще одного, иногда в компании Юнги, то в эти дни, когда Чимин по какой-то непонятной причине стал свободен, точнее, временно свободен, как успокаивает себя колдун, видеть его можно только, когда он с Мин. И смотреть на этих двоих Сон нелегко: он просто умирает от ревности, а альфа и омега, кажется, оторваться друг от друга не могут. Едва остаются наедине – бесконечные поцелуи и объятья. Но вот что замечает колдун: эта парочка, с тех пор, как Чимин ушел из-под влияния Сон, уж как-то необыкновенно грустна и задумчива. Что там у них происходит? Явно не поссорились, но и счастливыми не выглядят. Неужели же каким-то непостижимым образом чувствуют то, что должно случиться совсем скоро? В пятницу поздним вечером колдун позовет Юнги и увезет с собой. А омега? Омега придет сам… *** «Зачем?» Юнги не может игнорировать безмолвный вопрос, что читается в глазах омеги всякий раз, когда июльскими теплыми днями Шуга натягивает на тело тонкие лонгсливы, а спать ложится в легком, но с длинным рукавом пижамном джемпере, о существовании которого до нынешнего момента Чимин даже не подозревал. Пижаму Юнги лет пять назад подарил на день рождения Хосок. Зима в тот год стояла невероятно холодная, и март был ее точной копией. Шуга, горячий корейский парень, которого холод донимал весьма нечасто, с началом весны, наплевав на все ее температурные чудачества, оделся пару раз уж совсем не по погоде, и к своему дню рождения слег, прилично простудившись. Больше всего его донимал чудовищный озноб, на который он, лежа дома под тремя одеялами и все равно, не имея возможности согреться, пожаловался Хосоку. И уже через час, услышав звонок в дверь и открыв ее, обнаружил на пороге небольшой сверток, в котором лежала тонкая пижама, белая, в забавных кошачьих мордочках. Даритель обозначать себя отказался, впрочем, Юнги подозревал, что это… – Привет-привет, болящий хен. Ну, животные уже в доме? – телефонный звонок прервал его размышления. – Ага, запустил уже и на груди пригрел, – хрипло смеется Шуга. – Правильно, хен. Ты их пригрел, а они тебя согреют. Давай в постель, завтра будешь, как мартовский кот. – Такой же озабоченный? – Такой же здоровый, голосистый и целеустремленный, – хохочет Хосок. А Шуга, простуженный, осипший, измученный ознобом, ложится под одеяло в хосоковом подарке, спустя минуты крепко и спокойно засыпая. Волшебные котики J-hope усердно согревают его всю ночь. – Как самочувствие, дружище? – звонок Хосока будит поздним утром, и альфа, прислушиваясь к себе, с удивлением замечает, что проснулся с отличным самочувствием. – Хоуп, что за пижаму ты мне подсунул? – смеется Юнги. – Я почти здоров, с целью тоже все нормально – завтра надеюсь быть в офисе. – И голосист, друг мой, Шуга! Ох, как голосист! Всем соловьям в округе фору дашь! – смеется Хоуп. «И вот, столько лет спустя, кошачья пижама белого мага Хосока извлечена на свет с дальней верхней полки шкафа, чтобы прикрыть метку черного мага Сангхуна», – Шуга не может сдержать грустную улыбку. – Интересно, Хоби тогда, много лет назад, колдовал над ней, раз я так быстро поправился? Надо будет спросить. Если успею спросить… Но сейчас, в самом деле, лонгсливы и котов пора поменять на что-то более подходящее для летней жары и недоумевающе-расстроенных взглядов Чимина. В гостиной стоит любимая гитара Мин Юнги, подаренная альфе мемберами несколько лет назад перед его операцией на руке. На деке - пожелания от друзей. Самая дорогая надпись, игра слов и смысла, оставлена Чимином: "Скучаю без твоих рук". В "С" врисовано маленькое сердечко, в сердечке - крохотная "Ч". Юнги улыбается, вспоминая, что к удовольствию младшего, в ночь накануне операции сделал все, дабы память о его руках и их прикосновениях надежно запечатлелась на некоторых, не слишком заметных окружающим, частях тела омеги. Альфа смотрит на гитару – решение, пусть даже и не самое хорошее, правильное, удачное – приходит мгновенно. «Быстрее, пока омега в душе». Нож в руки – и по струне. Пронзительный, высокий всхлип – смертельно раненый металл плачет, издавая последний в жизни звук. Юнги берет тонкую полоску в руки и, что есть сил, резким движением режет кожу обрывком струны в миллиметрах от колдовской метки. Неглубокая и совсем недлинная рана выпускает на свет немного крови. Шуга накрывает ее бактерицидным пластырем, специально оставляя пару миллиметров травмированной кожи открытой, на пластыре сверху размазывает несколько капель для большей убедительности. Чимин зашел в гостиную, замер на мгновения, увидев в легкой летней футболке с обнаженными – «вот это да!» – руками хена и… гитару с оборванной струной. – Юнги, что случилось? – Чимина, – натянуто улыбается Мин, – струна на гитаре лопнула и, отскочив, задала мне по руке. Ничего серьезного, небольшая ранка. Через пару дней заживет. – Я посмотрю? – Зачем это, перекисью я смазал, пластырем прикрыл. Такая ерунда и внимания не стоит. – Ладно, хен. А рубашка, давай помогу одеть. – Нет, Чимина, пожалуй, становится слишком горячо даже для меня, – мягко улыбается старший. «Почему-то и мне так кажется, хен», – мысленно произносит, понимая, что закипает, омега. Он безоговорочно принимает все, что происходило в эти дни, но понимает, что безмерно устал. Устал от сумасшедшего, невероятного круговорота событий, но больше всего от непонятного, убийственного молчания альфы, которого он любит, как никого никогда не любил и не будет. От тревоги, что держит в тисках, отпуская ненадолго, позволяя иногда отвлечься, переключить внимание на что-то еще. Но, кажется, лишь для того, чтобы потом еще сильнее, больнее сжать в своих объятьях, что заставляют сердце биться чаще, злой холод пускают по спине, ладони делают влажными. Юнги же, как ему представляется, удачно решивший проблему сокрытия метки, бросает внимательный взгляд на омегу. Чимин стоит с влажными после душа небрежно уложенными волосами. На изящно-мускулистом теле только легкие короткие шорты и множество капелек воды, что крохотными алмазами блестят в лучах вечернего солнца, освещающих гостиную сквозь огромные окна. – Чимина, ты сейчас не просто сладкий, как и всегда, ты вдобавок бриллиантовый. Омега подходит к альфе, смотрит в упор. Взгляд – жесткий, требовательный, злой. Голос – само спокойствие, сдобренное высокомерно-насмешливой, пренебрежительной ноткой. – А ты, хен, наверное, не против побыть сейчас моим ювелиром? Шуга замирает на мгновение: такого Чимина он никогда не видел и не слышал. И не уверен, что хотел бы. Ему, определенно, неприятно, но он пытается перевести все в шутку. – Ваше омежье величество, что такое?.. – Что такое, хен?! Хотел бы и я знать ответ на этот вопрос до того, как улечу. А знаешь, – он зло и раздраженно сморит на Юнги, – хрена, слышишь меня, чертов альфа, хрена я куда улечу, если ты не скажешь мне, что происходит? Что с тобой происходит?! А я слишком хорошо знаю тебя, чтобы не видеть, каким ты стал за эти дни… Не ешь, не спишь, молчишь, улыбаешься не потому, что в самом деле хочешь, а потому что от тебя этого ждут, я жду… Хочешь правду? Еще немного – ты станешь таким же призраком, каким я видел тебя в не сне. И зачем мне твое кольцо, хренов ты ювелир, если ты не доверяешь мне? Ты вообще меня любишь? Любишь? – Люблю, Чимин. И именно поэтому не могу… – Не можешь? Хрен с тобой! Значит, и я не могу… Чимин снял кольцо с пальца, швырнул, что есть сил, в стену, повернулся и ушел наверх. Юнги поднял украшение, что, отрикошетив, упало ему почти под ноги, нежно провел по нему пальцами, прикоснулся губами, положил на маленький столик около дивана, сам тяжело опустился в кресло, откинулся на спинку, закрыв глаза, и мгновенно провалился в сон. Сангхун, внимательно наблюдавший за этой сценой, хмыкнул. – Если Чимин так разозлился на Юнги, еще, чего доброго не пойдет следом за своим альфой, – но тут же себя и одернул. – Еще как пойдет, иначе и быть не может… *** Чимин взлетает на второй этаж, захлопывает дверь в спальню, заваливается на кровать. Он не знает, на что сейчас злится больше: на молчание Юнги или собственную несдержанность? Никогда, за все время, что омега знает альфу, Чимин не был таким раздраженным, вспыльчивым, злым. Эти эмоции даже страх и тревогу задвинули куда-то. Чимин прислушивается к себе. – Поговорим? – интересуется омега внутри. – Отвали, – раздраженно рычит Чимин. – Кольцо зачем в стену швырнул? Это уж совсем зашквар. Забыл, когда и как он тебе его на палец надел? Нормально так? Это, по сути, как любовь в стену со всей дури швырнуть. – Отвали, – чуть спокойнее. – Побил Юнги его же оружием. Помнишь, тогда в dance-классе, в вашу первую ночь, когда он метку у тебя на шее обнаружил и никаких твоих объяснений слушать не хотел, просто ушел. Нормально тебе было? – Отвали, ну, и дальше… – А дальше включаем мозги, выключаем эмоции. У тебя есть хоть малейший повод сомневаться в том, что он тебя любит? Омега вздыхает тяжело, тянет с тоской: –Нееет. Но… – Точно нет. Абсолютно. Значит?.. – Значит, есть очень веский повод молчать. – Вне всякого. Еще варианты? – Может, нет никаких проблем, и я просто придумал, что с хеном что-то не так. – Не придумал, определенно что-то не то. Чего тебе сейчас больше всего хочется? – Под пластырь заглянуть. Это проще, чем в голову Юнги залезть и посмотреть, что он там прячет. – А ты уверен, что под пластырем будет ответ, а не десять новых вопросов? – Я уверен в том, что могу ему доверять. И в том, что он любит меня. А последние наши дни – одно сплошное тому подтверждение. Он такой нежный, чуткий, ласковый. Дома, в офисе, когда мы одни вместе. – Сегодня вечером Юнги не будет дома, Хоби тоже. А Чонгук… – Предложил отвезти меня к Хосоку-старшему, чтобы я о хене с ним поговорил. Но только что он мне скажет? Да и как со временем быть? Я же не знаю, как долго продлится встреча в офисе. Сколько свободного времени у меня в запасе? И вообще, честно ли будет по отношению к Юнги у него за спиной ехать и разговаривать с магом? И о чем разговаривать? – Решай сам, но это не глупое пустое любопытство. Это тревога за альфу, который тебе очень дорог, которому дороги… вы… – Вы? Кто это вы? Чимин замирает, прислушиваясь к себе, положив руку на абсолютно плоский, спортивный живот с отточенными кубиками пресса. Внутренний омега еще ни разу не подвел и не ошибся… *** Чимин набирает старшего белого мага. – Господин Хосок, можно я приеду к вам сегодня вечером? Один. Мне надо поговорить, то есть спросить, то есть… – Чимин, приезжай, мой мальчик, а там разберемся, – слышно, как Хосок улыбается в трубку, но потом тон резко меняется на напряженно-строгий. – А как ты собираешься добраться сюда? На такси? – Нет, меня друг привезет. – Ах, друг, – голос сразу становится расслабленнее и мягче. – Чон Чонгук, я полагаю. Мне Хоби рассказывал, что этот альфа твой близкий друг, и он знает обо всем, что случилось с тобой. И не просто знает, а и выручал тебя не раз в последнее время. – Все так и есть. И, знаете, мне важно поговорить с вами один на один, чтобы Хоби не знал о моем визите. И Юнги тоже… – Внучок уехал пару минут назад. У них же сегодня какая-то очень поздняя встреча в офисе, а у Хоупа до нее есть неотложное дело. – Юнги вообще еще дома, даже собираться не начал. Время есть. – Вот и помирись со своим альфой. Нашел ты, мальчик, время для ссор, – неожиданно ворчливо выдает старый маг. – Откуда вы… Омега Чимин начинает вопрос и прерывается. Невероятно трудно привыкнуть к чему-то необычному в обычной Вселенной Омегаверс, где он и родился и живет. *** Поговорив с белым магом, Чимин тут же набирает Чонгука. – Гуки, отвезешь меня сегодня к деду нашего Хоупа? – Конечно, Чимина, хорошо, что решился, – довольный голос Чон звучит в трубке. – Ничего хорошего, это абсолютно бесполезно, сам не знаю, чего меня туда несет, – раздраженно выдает омега. – Омега, ты чего нервный такой? У тебя течка что ли? – хмыкает Гук. – Беременность у меня, микроскопически малых сроков, – продолжает злиться Чимин, а в трубке на некоторое время повисает молчание, слышно только как Гук шумно втягивает воздух. – Что у тебя?.. Это шутка, омега? Чимин молчит. – Юнги уедет примерно через час, я сразу буду готов, – игнорирует вопрос друга. – Ладно. Через час и десять минут я у тебя. И не вздумай выходить из квартиры один. – Ну, до парковки я могу, наверное, сам дойти. – Ты уже до «Гарфилда» сам дошел, мало тебе? Ничему жизнь не учит, – Гук, не сдержавшись, раздраженно рокочет в трубку. – А если твои слова про беременность не шутка… Чимин?.. – С «Гарфилдом» было жестоко, Гук, – тон омеги становится ледяным, он вновь игнорирует ремарку друга. – Извини, Чим, не сдержался, – в голосе альфы звучит искреннее раскаяние. – Я понимаю, что тебе очень тяжело, но я тоже переживаю за вас двоих. Ну, за тебя и хена. Или за троих, Чимина?.. – Гуки, я буду ждать. Из квартиры без тебя не выйду, – отвечает Чимин и кладет трубку. *** «Зачем я только такое ляпнул?» – сердится на себя младший. – Ладно, всегда можно сказать, что это шутка. Или нет? Он прислушивается к себе, но внутренний омега общаться с ним сегодня больше не хочет. «А беременность микроскопических сроков и подавно», – хмыкает Чимин. Порыв раздражения и гнева прошел. Омега испытывает острый стыд и, мучимый раскаянием, еще более усиливающимся от того, что до отлета осталось всего два дня и каждую драгоценную секунду уж точно не на ссоры надо тратить, хочет сейчас только одного: попросить прощения, забраться на колени к хену, обнять, уткнуться носом в шею и сидеть, не отпуская, несмотря ни на какие встречи. Чимин тихонько спускается в гостиную. Юнги крепко спит в кресле, поджав под живот ноги и положив голову на ладонь согнутой в локте руки. Пластырь отошел от ранки и держится только с одной стороны, на тонкой клейкой полоске. Чимин не может сдержаться – бесшумно подходит, взглядом впиваясь в кожу. Чуть пониже раны-полоски от гитарной струны, на том самом кусочке кожи, что прокусил колдун, отчетливо видна небольшая буква «S». «S». Соулмейт! Истинный! Чимин улыбается, чувствуя, как по телу разливаются нежность и тепло. Ему так хочется прикоснуться к этой чудесной метке пальцами или губами. «Ну, надо же, на месте колдовского укуса теперь это чудо! И хен скрывал ее от меня? Но зачем? Судя по тому, что лонгсливы Шуга полюбил на следующий день после просмотра моего не сна, метка появилась на его предплечье именно в этот вечер. Вот только… – омега вздрагивает, мрачнеет, ледяной холод проходит по спине, – почему такой же нет у меня?» Самая очевидная, но невыносимая мысль приходит ему в голову. «Я не его истинный! А кто же? Возможно, об этом не знает даже сам хен. Но как бы то ни было, «S» появилась только на руке Юнги. Чимин стоит совершенно потрясенный, подавленный, убитый… «Что ж, хен, тебе, в самом деле, было, что скрывать. И я не стану мешать». Омега вновь поднимается по лестнице в спальню, прислоняется к стене и медленно съезжает на пол. Такое ощущение, что его опустошили за секунды – вытрясли все мысли, чувства, эмоции. Он тяжело сглатывает, подняв голову к потолку, и замирает. Юнги тихонько заходит в спальню, опускаясь перед ним на колени, нежно проводит по щеке, шее, берет за левую руку, надевая на безымянный палец помолвочное колечко. Чимин опускает голову, смотрит в лицо Юнги, понимая, что не может произнести ни слова, потому что любое захлебнется сейчас в слезах, что омега сдерживает из последних сил. – Чимина, хороший мой, – голос Шуги ласковый, теплый. Хен привлекает его к себе нежно, мягко. Омега не в силах сопротивляться, да и не собирается этого делать. Он прижимается к альфе, шепчет слова прощения, и так они сидят на полу, не разжимая объятья. «Юнги любит меня, невозможно не видеть, глупо отрицать. Хотя этот отъезд… Мы оба будем одни, так далеко друг от друга. А вдруг за эти месяцы он встретит своего истинного? Но я ведь ничего не в силах изменить. Так пусть все идет своим чередом… Хотя, как же это больно, как убивает неведение…» И словно эхом в голове Юнги проносится: «Как убивает неведение. Омега улетит, и это я увижу, а вот его возвращение?» Тоска сжимает. «Скоро, скоро, скоро», – кажется, отстукивает сердце, а альфа внутри по-прежнему молчит. – Чимина, – Юнги целует в губы нежно, мягко отстраняется, смотрит с улыбкой, – мне пора. И тебе, кажется, тоже время приступать к сборам. Послезавтра ночью повезу тебя в аэропорт. Юнги подходит к шкафу, достает с самой верхней полки чемодан омеги. Чимин в ответ кивает, молча поднимаясь с пола. *** – Куда это вы собрались? – Сон хмурится, закусывая губы. – Что ж, времени, похоже, осталось даже меньше, чем я думал. Впрочем, это и не страшно. Все готово. *** – Добрый вечер, мой мальчик, – Хосок-старший бросает приветливый взгляд на Чимина, отводит глаза, задумываясь на доли секунды, чуть вздрагивая, и вновь мягким, но внимательным взглядом окидывает омегу. В золотой пыли около Чимина едва-едва заметные, чуть мерцающие бирюзовые кристаллы, их совсем-совсем немного. Маг не может сдержаться, улыбается, качая головой. – Да вы не один, Чимин-щи. – Я же говорил, меня Чонгук привез. Мы вместе поднялись на этаж, но он уехал, едва вы открыли дверь. – Да-да, конечно, я помню, проходите. Что вам предложить? Чай, сок. – Я бы выпил кофе, пожалуйста. Чем крепче, тем лучше. Юнги почти совсем не спит этими ночами, а я, глядя на него, тоже не могу, так что сейчас глаза слипаются. «И что мне делать с этим мальчиком, точнее, уже с двумя? Омега и… альфа будет, вне всякого сомнения. Господи, когда это мой великий хореограф возьмется за ум да сделает мне хоть одного правнука. Ну, самому что ли с его пассией встретиться да составить какой-нибудь план по завоеванию этой тощей задницы! Ну, внучок, ну, Хопочка! Не слезу с тебя, а правнука себе выколочу. О, Небо, звучит-то как! Да и о чем это я! Не время сейчас. Чимин… Он еще не начал задавать вопросов, но я уже не знаю, стоит ли ему говорить… Хотя, возможно, он догадывается сам. Но новая жизнь только начинается зарождаться, две крохотные клетки едва встретились и что их ждет, знает пока лишь Небо». – Чимин, мне очень жаль, но кофе закончился, поэтому вот вам натуральный яблочный сок, – маг протягивает омеге высокий стакан с медового цвета напитком. – О чем вы хотели спросить? Хотя, чего уж там. Не о чем, а о ком, не так ли? Омега кивает. – Господин Хосок, как я могу улететь?! Скажите!? Может, кому-то не заметно, но я вижу, что Юнги будто подменили с того вечера, когда он посмотрел мой не сон. Никогда хен не был таким грустным, задумчивым, тревожным. Да, он держится, старается быть таким, как всегда, но быть и казаться – два полюса. Я спрашивал его за эти дни не раз, что происходит. Спрашивал мягко или очень грубо, едва ли не плакал или, напротив, орал и психовал, как никогда с того момента, как мы стали встречаться. Он молчит, улыбается или говорит, что я просто накрутил себя, что все нормально. Радуется, что я свободен от власти колдуна, что скоро улечу и буду в безопасности. Да зачем она нужна мне, эта безопасность, если я не понимаю, чего она будет стоить Юнги? – омега заводится, лицо вспыхивает румянцем, пальцами обхватывает шею. – О какой моей свободе он говорит. Разве она для меня возможна, когда сам он стал зависеть от чего-то или кого-то? И да, ваше украшение. В ту ночь, когда мы посмотрели не сны, я надел его Юнги. Я просто чувствую, что должен был это сделать! Этот кулон не мне, а альфе сейчас нужен. И еще, господин Хосок, я не уверен, что правильно поступаю, рассказывая вам, но надо хоть с кем-то поделиться. Гуку я не могу сказать, это не моя тайна. Но от вас скрывать, кажется, нечего: вы и так за эти несколько дней узнали о нас все, что можно было, что мы не знали сами и не хотели, чтобы знали окружающие. Все эти дни Юнги, придумывая всякие несерьезные отговорки, прятал от меня руки под одеждой. Сегодня, наконец, невольно оголил одну. Место, где укусил его колдун, было спрятано под пластырем и все равно немного кровило. Хен сказал, что поранил его лопнувшей гитарной струной, но когда он уснул, пластырь отклеился и под ним я увидел метку, там отчетливая буква «S». Он соулмейт! Понимаете, господин Хосок. Он чей-то соулмейт! Но, увы, не мой. Мое тело не украшает такой же символ. Возможно, Юнги знает, кто его истинный, а, может, и нет! Но он прячет от меня эту метку! Неужели нам было мало всего пережитого? Я вижу, он любит меня. Но истинность может все поменять… В любой момент он может захотеть увидеть своего соулмейта… Вдруг, он начнет разыскивать его, когда я уеду… Может, все его изменившееся поведение, его грусть связаны с этой меткой? – Мальчик, остановись, помолчи немного, посмотри на меня. Тот прервался и теперь, не мигая, смотрел в глаза белому магу. – Омега Пак Чимин, я очень рад, что хотя бы в этой ситуации могу успокоить вас и уверить: альфа Мин Юнги – ваш и только ваш истинный! Я знал об этом почти с первой минуты, как увидел вас в своей квартире. Есть вещи, не доступные взгляду простых альф и омег. Но если бы ты посмотрел на вас обоих моими глазами, то увидел бы вокруг себя и твоего хена сияющее золотое облако из тысяч крохотных капелек. Это одно из визуальных проявлений соулмейтов, вот только Небу иногда угодно скрывать истинность от самих носителей оной. Как почему-то случилось и с вами. Наверное, так должно было быть, наверное, так лучше для вас. Для вас… троих. – Троих?.. Откуда вы знаете? Прошло всего лишь несколько дней, как Юнги… – В вашем золоте, Чимин, несколько крохотных бирюзовых кристаллов. У вас с Юнги будет альфа… Теперь вы понимаете, что просто обязаны уехать на время… И почему крепкий кофе для вас теперь не самый подходящий напиток, – широко улыбается старый маг. Чимин рассеянно, недоверчиво смотрит, ведет по животу… «Все-таки мой омега был прав. Я скажу хену сегодня вечером. Или лучше пока молчать? Стоп, нет. С чего мы начали?..» – Господин Хосок, но почему знак истинных есть только у Юнги... – Бывает и так, Чимин. Знак у альфы, я абсолютно убежден, появился в момент просмотра вашего не сна. И причина здесь столь же проста, сколь и ужасна: это реакция на сильнейшую эмоциональную боль, которую он испытывал, глядя на ваше прошлое. Метка может появиться и как результат огромной радости, и как последствие сильного стресса. И, знаете, раз Юнги-хен уже носит этот знак на теле, значит, он скоро появится и у вас. – На шее, там, где была метка Сон? – Умница, омега, я ни разу в вас не ошибся. Чистота и сила Неба отвечают черной магии. Там, где свой след оставило зло, теперь стоит метка истинного. «Вот только от беды она, увы, не спасет, – хмурится, произнося про себя старый маг.– Надо как можно быстрее выводить из игры Сон. Благо, мы знаем, где его найти. Вот только он намного более опасен, чем вся его родня. И это белое пятно в свитках, где должна быть описана сцена гибели черного мага Сон Чжу, такого сильного, как и его потомок Сон Сангхун. Известно только то, что он погиб от рук альфы, что защищал омегу, своего истинного. Но есть и другой способ побороть колдуна. Вот только отправить в Токио Чимина и понять, что же происходит с Юнги… Черное в золотом – уж точно не метка истинного тому причина. Что же скрывает упрямец альфа?..» – Хенним, а Юнги, почему он прячет метку от меня? Как вы думаете? – Чимин, мой мальчик, это очень правильный вопрос. Но ответа на него я также не знаю. У меня есть лишь предположение. Единственное возможное. И уж точно не претендующее на истину, но кажущееся самым логичным. – Метка появилась на месте, где у него взял кровь колдун и тогда, когда он смотрел на…– Хосок болезненно поморщился. – То, как Сон брал меня против воли, – омега второй раз за несколько часов произносит эту фразу твердо и абсолютно спокойно. Тревога за старшего стократ сильнее боли прошлого. – Я думаю, Чимин, метку «S», «соулмейт», Юнги прочитал как… Омеге нужны считанные секунды, чтобы понять. У него на лице ужас перемешан с чувством гадливости: – Как Сон или Сангхун? Хен считает, что он теперь во власти колдуна, как я был еще недавно? – Именно так, – вторит Хосок. «Но есть ведь еще и что-то другое. Но не скажу же я омеге, в теле которого едва зарождается новая жизнь, а до отлета остается двое суток, что в золоте его истинного вдруг появилось столько черного зерна. Не потому ли… – альфа вздрагивает от внезапно пришедшей догадки. – Крови Сон в теле Юнги почти не осталось, но ее достаточно, чтобы контролировать альфу хотя бы недолго. А через альфу, – белый маг холодеет, – добраться до омеги. Хорошо, что Чимин улетает совсем скоро. И едва он доберется до Токио, придется все же залезть в подсознание к Юнги, этому упрямому мальчишке, и посмотреть, что он там прячет. А истинность, да: ее можно недооценивать и переоценивать. Но вот ведь: подсознательное решение омеги надеть амулет короля Донгуна на шею своему соулмейту как нельзя более верное. И хотя даже белым магам неведомы все свойства этого кулона, но он много веков назад сыграл какую-то роль в жизни других альфы и омеги. В той истории, что скрыта в белых свитках. Старый волшебник собирается с силами. Его голос звучит ровно и уверенно. – Чимин, летите спокойно. Мы с Хосоком присмотрим за Юнги, насколько это будет в наших силах. – Господин Хосок, а зачем за ним присматривать? Его тоска теперь абсолютно понятна. Я расскажу ему, что на самом деле обозначает «S». И тогда улечу спокойно. И буду просить Небо, чтобы оно помогло вам найти Сон и разобраться с ним. Омега, кажется, счастлив, и у Хосока нет ни сил, ни желания рассказать Чимину, что не только в метке причина так изменившегося настроения и поведения хена. «Но уже знание того только, что на самом деле обозначает метка, должно настроить Юнги на более позитивный лад. Если, конечно, мои предположения верны, и Юнги так воспринимал знак истинности». – А знаете, господин Хосок, я только сейчас понял, что ни разу за эти дни не задался вопросом, почему пропал колдовской шрам с моей шеи. Вначале была радость, а потом всё затмили переживания и страх за Юнги. Белый маг на секунды задумывается. Точного ответа на этот вопрос у него нет, есть только предположение. Хосок мысленно улыбается, ему интересно, что скажет умница-омега. Совпадут ли их версии? Хотя Хранителя знаний, очевидно, постоянно беспокоит не сам факт того, что пропал шрам, а последствия этого события. – В не сне Юнги был момент, когда, казалось, у меня сердце разорвется от боли за хена. Если у него от сильного стресса появилась метка истинного, мог ли у меня исчезнуть шрам? – Ну, молодой человек, сегодня вы не перестаете меня удивлять. Признаюсь честно, я не знаю точного ответа на этот вопрос, но ваш кажется мне разумным и правильным. И сам я считаю именно так. Хотя шрам все равно исчез бы с вашей шеи, просто несколькими месяцами позже, скорее всего, в ваш очередной день рождения или вскоре после него. – Господин Хосок, я не знал, о чем спросить вас, не был уверен, что вообще должен сюда приходить. Но Чонгук настоял. А теперь я думаю, какой ошибкой было не прийти. –Гуки, я выхожу, – Чимин набрал альфе. – Я рядом, – бодро сообщил Чон. Хосок открыл дверь, за которой уже стоял лучший друг омеги. – Рад с вами, наконец, познакомиться, Чонгук, – протянул руку, ощутив ответное сильное, горячее рукопожатие. Улыбнулся в ответ на искреннюю, немного смущенную улыбку молодого альфы. «Повезло же Хопочке, отличные у него друзья». – Я не знаю, увижу ли вас перед отлетом, господин Хосок, но спасибо, спасибо за все. И до свидания. «До очень скорой встречи», – проносится где-то на подкорке белого мага с такой скоростью, что он и сам не может понять: возможно, это только ему показалось. *** Встреча в офисе закончилась полчаса назад, все разошлись, и Юнги в одиночестве сидит в студии, наигрывая на гитаре. Странное чувство. Он так соскучился по омеге, точно не видел его долгое время, но вместе с тем ноги домой не несут. Почему? Нет ни страха, ни тревоги, только привычное в эти дни чувство тоски, из которого он выныривает, когда обстоятельства требуют. Сейчас альфа опять подумал о Чимине – и колдовская метка под пластырем вспыхнула нежным, ласкающим теплом, точно омега рядом, гладит или целует знак колдуна. Юнги морщится. Это, в самом деле, необычно, но он не раз замечал, что метка, точно живой организм, так реагирует, когда он думает об омеге. Как и почему это возможно? Альфе несколько раз уже казалось, что он точно упускает что-то. Какая-то мысль или предположение сидит глубоко на подкорке, но разум не хочет выпускать их оттуда, упорно прячет от альфы. J-hope неожиданно заглядывает в студию. – Хося, а ты тут что делаешь? Я думал, все разошлись. – И я думал, Шуга. Очень на это рассчитывал, во всяком случае. Шуга задумывается на мгновение, улыбается: – Очередная диванная вечеринка? Как тебя только Ёнджун терпит? Но Хосок игнорирует вопрос. Колеблется. – Ладно уж, кому, как ни лучшему другу, рассказать. Тем более, и твоя вина в этом тоже есть, хоть и молчаливая. Доконали вы меня оба. Ты действиями, дед нравоучениями. Шуга непонимающе смотрит на Хоби. А тот достает из кармана джинсов голубой бархатный футляр. – Посмотри, красивое? – Хоби, да неужели? – Юнги искренне улыбается, догадываясь о содержимом футляра. – Ужели, – бурчит Хоуп. – Помолвчоное? В тонкую серебряную полосу впечатаны два алмаза в форме звезд. – А это уж как пойдет. Вообще, просто как подарок покупал. Но кто знает. – Прямо сейчас будешь своего альфу радовать? – Нет, друг мой, Юнги, подожду пока кто-то догадается и свалит, наконец, из офиса. – Ладно, пять минут подожди. Подготовься. Я ноут заберу в кабинете, и весь офис твой. Юнги вздыхает тяжело, гитару аккуратно ставит на стойку. – Хен, я с тобой в пятницу поеду омегу провожать. – Гук тоже собирался, – Юнги опускает лицо, говорит глухо. – Шуга, посмотри на меня, – голос Хосока спокойный, уверенный, глубокий. Юнги поднимает глаза, пытаясь скрыть тоску во взгляде, и оказывается в объятьях друга. – Я, конечно, маг так себе, на троечку. Но абсолютно уверен: ты молчишь против самого себя и себе же во вред. Омеге во вред! Но если ты расскажешь деду то, что у тебя на душе камнем лежит… Не перебивай!... Хосок вскидывается, едва заметив, что Шуга собирается что-то возразить. – Выход обязательно найдётся. Подумай. И пообещай, что когда Чимин будет в безопасности, ты еще раз придешь к Хосоку-старшему. Шуга отводит взгляд и, молча кивая, выходит из офиса. «Скоро, скоро, скоро», – стучит в голове с ударами сердца. *** Юнги подходит к Land Cruiser. Задержавшись около автомобиля, отвлекается, вспоминая с улыбкой о том, какая бомбическая, яркая, точно фейерверк, и такая же горячая близость несколько дней назад внезапно состоялась у них с Чимином в машине. Как мгновенно распалились оба, каким возбужденным, искрящим был омега, с каким наслаждением принимал жесткие, напористые ласки, как извивался и пронзительно стонал, отдаваясь. И с каким запредельным удовольствием и как никогда прежде резко, грубо брал его альфа. «Словно одновременно, как по волшебству, у меня начался гон, а у Чимина течка. И эта яростная близость необходима была обоим, как воздух. А шоколадный аромат омеги, яркий, насыщенный, агрессивный смешался с такой же силы и насыщенности альфийским, и оба слились воедино, затопив салон. Как сплелись в момент близости в одно два тела, две души, две судьбы. Но, кажется, и в течку феромоны младшего не выстреливали с такой силой. А сцепка, которая последовала за близостью? Она и для меня стала такой же неожиданной, как для Чимина. Невозможно было выйти из этой и так всегда, а в этот раз, наверное, стократ более желанной, притягательной, горячей, безумно сладкой глубины. «Чимин ведь может забеременеть, – Юнги улыбается. – Никогда не думал о том, каково это, быть отцом. Но до этого так интересно будет смотреть, как станет меняться омега. Вместо кубиков пресса – животик, и походка будет забавная, и худенькое лицо, наконец, округлиться, губы, наверное, станут еще более пухлыми, оторваться от них будет просто невозможно. А потом родится малыш-альфа. И петь мы будем уже втроем. Точнее, не так, папа и отец будут у него на бэк-вокале». Юнги улыбается, надежда, тепло, мягкая робкая радость впервые за эти дни наполняют его душу. «С чего я взял, что все так уж плохо, почему для нас с Чимином все не может закончиться отлично. Ведь небо не просто так послало нам друг друга, Хосоков мы не просто так встретили. Чимин улетит и я, действительно, расскажу все белому магу». Юнги садится в салон, пристегиваясь и включая зажигание. *** – Ну, как, не зря съездил? – Гук еще у двери квартиры Хосока видит, как доволен его лучший друг, но вопросы задает, когда они уже сидят в машине, направляясь к дому Чимина. Омега улыбается во весь рот, глаза превращаются в две забавные щелочки. – Не зря, Гуки, и спасибо тебе, что заставил меня. Теперь я, кажется, знаю причину плохого настроения Юнги, и устранить ее проще, чем кажется. Надеюсь, я успею вернуться домой до возвращения хена. – В крайнем случае, скажешь, что мы с тобой в «Гарфилд» ездили, последний раз перед твоим отлетом. *** – Ёнджун, – Хосок нежно обнимает за талию альфу, прижимаясь худощавым, но крепким обнаженным торсом к голой хрупкой спине любовника, – давай закончим уже с нашими диванными вечеринками. Тебе не надоело? Мне – очень! Хоуп сразу чувствует, как напрягается в его руках красивое тело. Чхве резко оборачивается, глаза подозрительно блестят, чувственный рот кривится, с губ срывается всхлип, а на лице тоска смертная. – Это все, Хосок? Все, что ты можешь сказать мне после стольких месяцев близости на этом диване. Это все, чего я достоин? Это ответ на всю мою любовь и нежность. И в некотором смысле жертвенность и неальфийское терпение? И наши отношения так и не выйдут за пределы этого dance-класса, – тихо шепчет альфа, не в силах сдержать слезы. – Не-не-не, любимый, ты не так понял! Черт! Я не это имел ввиду! – великий хореограф и хреновый «сердечный» оратор руками обхватывает красивое лицо Ёнджуна. – Я как раз хочу, чтобы они вышли за далеко пределы. Дивана. Класса. Вообще, я не намерен больше скрывать эти отношения. И вот. Это подарок для тебя. Наверное, все это нужно было сказать в ресторане, и там же вручить… Хосок вытащил из карманов джинсов голубой футляр. – Мне? Не верю, – едва слышно прошептал альфа, который выглядел как растерянный маленький мальчик, оказавшийся в полном одиночестве в дремучем лесу. «Волк», между тем, блеснул глазами, облизнулся, губами нежно снимая теплые капли с ресниц и щек Чхве. – Я сам не верю. То есть, верю. Ой, Ёнджун, давай я лучше помолчу. Работать телом у меня лучше получается, чем языком, когда надо говорить о таких вещах, как сейчас, – засмущался Хосок, протягивая альфе футляр. – Хоби, твой язык, как и тело, восхитительно работают в определенном смысле, – слабо улыбнулся Ёнджун, легко прикасаясь к щеке альфы тонкими пальцами, проводя внизу по шее, закрывая глаза. – Надень мне свой подарок, а потом я открою глаза. Хосок взял очень худую руку, украсил безымянный палец кольцом, хмыкнул довольный. «Может, чуть велико, но, ничего, теперь откормлю Ёнджика, как следует, уж больно худой», – хмыкнул. Альфа открыл глаза, взглянул на палец, улыбнулся счастливо, потянулся губами к губам Хоби. Поцелуй. Глубокий, долгий, жаркий, требующий и требовательный. Такой вполне альфийский поцелуй. Один подчинил, второй подчинился, но все-таки оба – альфы. – Спасибо, Хоби. – Спасибо, любимый. За терпение, за нежность, за… Ааах!!! Внезапная жгучая боль, точно в позвоночник чуть ниже талии вогнали раскаленный гвоздь… «Метка белых магов, метка Донгуна пылает… Как?! Чимин, единственный омега, для которого колдун представлял смертельную угрозу, свободен. Что же это? Кто! О, Небо! Нет! Единственный, в ком осталось немного крови Сангхуна… С кем творилось что-то неладное в эти дни… Смуглое лицо Хосока в секунды заливает мертвенная белизна. – Хоби, любимый, что с тобой, – в голосе Ёнджуна тревога. – Мой друг… – выдавливает с трудом. J-Hope, оптимист, весельчак, солнечный мальчик, разом утративший всякую надежду, больше ничего не говоря, на бешеной скорости, под начавший звонить мобильник, выбегает из класса… *** Поднос с чашкой горячего чая, что вознамерился выпить в кабинете Чон Хосок-старший, выскальзывает из рук, дрогнувших от накатившей сильной боли. Внезапная, жгучая, точно в позвоночник чуть ниже талии вогнали раскаленный гвоздь… «Метка белых магов, метка Донгуна… Как? Чимин, единственный омега, для которого колдун представлял смертельную угрозу, свободен. Что же это? Кто! О, Небо! Нет! Единственный, в ком осталось немного крови Сангхуна… С кем творилось что-то неладное в эти дни… *** – Успели, Чимин, хена еще нет, что-то они задержались сегодня, почти полночь, хотя Хосок говорил, что раньше начала двенадцатого встреча едва ли закончится, – Гук стоит у дверей квартиры альфы и омеги. – Заходи, закрывай двери. Потом я уйду. – Гуки, спасибо тебе за все. Ты настоящий друг, самый лучший, самый любимый! – омега крепко обнимает Чонгука. – Да, ладно тебе, ну, я тоже тебя люблю, омега, – смущенно рокочет Гук, тут же ерничая. – Дверь закрывай, возможная беременность микроскопически малых сроков. Увидимся завтра. Нет, уже сегодня увидимся. *** Гук сидит в машине, когда на парковку перед домом въезжает Land Cruiser Шуги. – Ой-е, не стоит хену меня видеть, – гасит фары. *** «Пора бы уже Юнги вернуться, наберу его», – омега руку в карман ветровки засовывает, ищет мобильник, находя лишь не пригодившийся истинным маленький пузырек с колдовским настоем, что дал им несколько дней назад Хосок-старший. – Черт! Да я же забыл его у Гука в машине, в карман на двери пассажирского сиденья положил, там он и остался. Быстрее, быстрее. Чимин схватил куртку и выбежал из квартиры. *** – Дед, я еду к нему, – Хосок гонит по Сеулу с бешеной скоростью. – Быстрее, Хосок, я тоже… *** Юнги выходит из машины все в тех же приятных мыслях. Впервые за эти дни на душе спокойно. Он думает об омеге, вновь чувствует непонятное нежное тепло колдовской метки. Закрывает автомобиль. *** – Шел бы ты уже быстрее, хен, что ли! Меня Тэ убьет, первый час ночи. Блядь, блядь, что это, какого хрена… Хеен… Юнгиии.... Нет!!! Гук, отстегнув ремень безопасности, стремглав выбегает из машины…