Глубокими следами сорок зим

      Когда первые сумерки Берлина начали перерождаться в глубокий вечер, а в усмерть уставший Доктор психологии сбежал по центральной лестнице, в кармане его брюк неприятно завибрировал по ныне молчавший телефон.       Ген, едва-ли находящий свое положение способным существовать, брел теперь по вымершей тропке одного из сотен парка столицы, думая о том, как вот именно сейчас, готов продать душу за обычное исполнения желаний: поесть, помыться и поспать. Восьмичасовая конференция забравшая способность, как минимум жить, как максимум улететь вон — домой в свой уютом наполненный угол, — обещала вернуться завтра на беспрерывную дюжину.       Сумка мертвым грузом тянула плечо к асфальтированной тропинке погруженного в стены света фонарей. Теплое пальто пропускало промозглый ветер ранней-осени-недо-зимы, изо рта с тихими ругательствами вылетали облака пара.       Телефон не угомонился ни через минуту, ни через пару секундный перерыв меж пропущенными вызовами. О, Асагири, готов поклясца, прикончил бы нахала прямо через виртуальное пространство одним невразумительным ответом, однако... Однако в нервной тряске высвободив смартфон и обнаружив на мерцающем дисплее: «my heart» под в круг запечатленной фотографией с недоумевающе жующем данго юношей в медицинском халате, даже глупо заулыбался. Сердце пробившее неясным ударом заставило организм прийти в режим существа все еще приходящего трудность дышать. Ген по-усмирил все свое негодования, поправил съехавшую лямку сумки неторопливо смахнув зеленую трубку к верху.        — Привет, — голос зазвенел пуще скребши остатки хорошего настроение, для человека на другом конце мнимого провода, хотелось отдать самое лучшее, не посмев заразить усталостью, плохим настроением.       — Ге-ее-н, черт бы тебя побрал... — любимый полу-баритон необычно, даже недовольно, растягивал слова, распуская за этим миллионы бутонов по бледной и без того холодном-померзшей коже. — Мне нужно спать... Асагири придерживал руку у уха под большим капюшоном, игнорировал покалывание недоброжелательной погоды, не замедлял ходу, что грозился перегореть, замереть, упасть прямо тут, и кажется улыбался, подстать свихнувшемуся трудоголику.       — И правда милый, отчего ты в половину третьего, когда завтра важная защита ни в одном глазу? — не поверив, тучи глаз скользнули по часам, удовлетворительно моргнули сверившись с вторым Японским табло. — Хочешь чтобы Ксено-сан растерзал тебя за помятую мордашку или уважаемая комиссия ополоумела от твоего нечленораздельного дьявольски бесконечного монолога?       — Ха-ха, менталист, очень смешно... — с чистой как слеза ребенка иронией было слышно, как зашумела постель на заднем плане, кажется Научник уже прибывал хоть только телом, но в постели. — Я знаю что буду полной мразью если не спрошу, как у тебя прошел день... — медленные самостоятельные буквы лениво складывались в предложения. — А еще я знаю, что ты по правде начнешь рассказывать все... Мне... мне на самом деле интересно, но блядь Ген...       Из непрерывного потока вымученных объяснений Асагири старался выуживать истину. Нет он не пропускал мимо ни ругательств, ни жалобных оправданий, ни нежностью перебиваемой злостной досадой, он лишь молчаливо слушал устало прокручивая шестеренки в голове. Шел переступая стылые лужи в прорехах плитки, дарил взгляд стройным рядам ночного цвета столбов, легонько кивал встречающимся таким же одиноко вышагивающим людям. И все... Все нежно улыбался перекладывая волнующий голос к другом уху.       — Я понял тебя Сенку, — четыре утвердительных спокойных остановили колоннаду бесконечности. — Ты не можешь без меня уснуть, да?       В ответ — чертыхнувшиеся фырканье, пару секунд игнорирование, сменившиеся на раззадоренную обиду материализовавшуюся за проигрыш, а после благоговейное мычание, заставившее тихонько рассмеяться.       — Не могу.       — Дай-ка подумать чем этот скромный психолог может помочь, — картинно вскинув заранее запрятанные глубоко в карманы, потому немного отогревшиеся, пальцы к подбородку, Ген показательно задумался. — Может дыхательная гимнастика? «Облака?» Ты проветривал комнату?..       — Ген... Ты не нужен мне, как психолог... — Асагири с некоторым коварством закусил губу, затаил дыхание, позволяя проникнуть чужим словам прямиком в сердце. — Ты нужен мне, как мой муж.       И слова проникли.       Встали поперек, преградив работе кровотока пути.       Грудная клетка содрогнулась — в ней всяко произошел переворот. Нет, юноша не раз слышал, даже наблюдал, как милый научник переломив хребет собственной гордости, холодности, неотвратимости романтичной натуре, идет на что-то безусловно для него сумасшедшее, говоря, выполняя, выказывая эмоции-чувства напрямую. Но несмотря на все, всегда — всегда оно было, как в первый раз.       — Не фантазируй Ишигами, я еще не твой супруг! — Ген добавил в смех живости, особенно точно ощущая на безымянном обвивающей холодок драгоценного метала.       Восемь часов пожарные монотонной лекцией сошли на ноль. Усталость выпала в осадок следом замещаясь бодростью; все, прежде, сонное пространство. Кажется менталист был готов, вновь, пережевывать тошнотворное месиво обучения, с новой силой вталкивать знания, с улыбкой спорить с преподавателями, быстрее-быстрее лишь бы незаметно пропустить месяц сквозь пальцы, вернуться домой к обворожительному мужчине, пасть в его объятья, расплываясь грудью по широкой спине, дразнится и по настоящему щепать худые щеки. Противное время нещадно текло только в эти мгновения, переваливая пределы получаса. Тучи глаз драконом хранителем внимательно следили за тем, не позволяя затянуть, хоть и приятные глупости дольше тех минут, что добавили бы существу ученого менее мертвенной окраски утром. Ген хмыкнул, мимолетно обмениваясь мыслями, думая тем не менее немного о другом... И ведь ждал: отчитывал достаточно времени для Асагири — вылезти с душной аудитории, одеться, обговорить завтрашнее расписание, расписаться за пропуск. Отсчитал достаточно для первично выпущенного злостного пара и разгрузки от реального общения... Удивительно заботливый не смотря на собственную спешку скорее уснуть.       — Ладно, Сенку-чан, клади свой телефон на тумбочку, выключай светильник. — парковая зона закончилась переменивши в широкий забросанный листвой двор. Пустая коробка стеклянной остановки будто только и ждала одного заработавшегося Доктора. — Укладывайся поудобнее, душа моя, я так уж и быть снизойду помочь пока не замужем. Мерными подступами внутри тепло завязывалось спокойствие. Ген знал, что будет делать еще тогда, заслышав дорогой контакт на экране. Знал и то, что делать это, как следует совсем не умел, но так же знал, что звонившиму нужно именно это. Продрогшая, раскрасневшиеся рябиной кисть сменила бразды поддержки связи. Ген понабрал воздуха, раскачался на носках, неловко, робко даже стеснительно зазвенел его голос:

«Ложкой снег мешая, ночь идет большая...»

      Музыка всегда имела для менталиста огромное значение. Огромное значение она имела и сейчас. Ген хотел это значение поделить напополам — на их двоих.

«Что же ты, глупышка, не спишь?»

Он знал: Сенку не был фанатом, но кажется, когда впервые подловил на мурчание колыбельной, заслушался, проживая атомный взрыв внутри. Так показалось хотя бы со стороны "неплохого" психолога. Ген, оценив масштаб, играющий хаус в родных рубинах, не сдержавшись раскраснелся, захлопал густыми ресничками, застыл, испуганно сглатывая. Тогда тормошенный Научником он совершенно не хотел больше раскрывать рта, не хотел язвить, шутить... Ему, вообще, показалось, что сама непробиваемость пред этим белокурым рассыпалось песочным печеньем.

«Спят твои соседи - белые медведи, спи скорей и ты, малыш»

      ...А потом ученый просто не мог уснуть, просто не мог, не мог уснуть в особенно волнующие его моменты без колыбельной неловким голосом его мужчины.

«Мы плывем на льдине, как на бригантине по седым суровым морям»

      Подумать только двадцатишестилетний ученый, гений, серьезный, было отвергающий подтекст романтической любви, мужчина не может уснуть без детской колыбельной. Еще и придирчиво от одного конкретного человека.       Асагири крепче сжал ткани одежд на груди одной, совершенно замерзшей, не подумавши забраться в карман греца, рукой.       Наверное именно за такой нрав, за такие мелочи он и любил его.

«И всю ночь соседи - звездные медведи светят дальним кораблям...»

Щеки закололо морозцем. Прохожие немцы ветренно бросали заинтересованные отблески, благородно кивали. Мужчина сторонился, оставляя момент лишь им: Сенку засыпающему в родном крае, в уютной квартирке и самому Асагири стоящему в струнку здесь, тихо с хрипами физически уставшего существа напевающему дорогую песню. По ту сторону Ген заслышал, изменение дыхание на более глубокое, мерное, угомонённое сопение. Заснул значит. Ген подняв голову, смахнул колоски волос с лба. Небо усыпанное серебряной поляной улыбалось в ответ. А он прижимал тихое сопение плотнее, доверив шепот звездам.       — Спокойной ночи, Умка.