Глубокими следами сорок зим

      Ген, сколько себя помнил, всегда относился к зеленым существам с трепетом, безграничной любовью — серьезно воспринимая каждый побег за новоприбывшую в их маленькую семью душу. Растения, чудом сказок, обрамляли квартиру — цветы в больших вазонах, средних горшках, пустых кружках. Аромат свежести и цветения нежно ласкал, убаюкивая томным спокойствием, целовал щеки и касался, кажется, самой глубокой частички души. Ген будучи натурой столь внимательной, восхищался, меняясь усталостью на радость, когда зайдя на порог в нос слабым мановением кружил новый аромат распустившегося цвета. Иногда злопыхательное сумасшествие мужчины доходило до, в своем абсолюте, злодеяния; некоторые экземпляры коллекции были хитростно стащены и контрабандой привезены из-за границы. Некоторых малышей он с милостью кошачьих глаз заставлял похищать — делал преступление чужими руками, да? — не лишенный ехидности парировал голос в голове.       Помница, случай с под шумок приватизированной отводкой жасминовидной гарденией силами Сенку. А тот, не будь гением, мог себе позволить, использовал свою кражу на свое благо — ультиматум и материал для угрозой выдавленных эгоистичных выгод.       Жертва, вопреки, стоило того: благоухающая кипенно-махровая макушка Мареновых выросла, вытянулась, окрепла, радуя душонку утрами с начала июля практически до последних дней октября.       В конкретики фиалки пленили дождливые тучи — ничего не поделать, к этому мини-чуду менталист приобрел особенно неровное дыхание — кругляшки цвета пудры матушки, цвета, как казалось собственной сущности, робея преподнес Сама Несгибаемость мира в целом. Преподнес, притащив домой с сбившимся дыханием наперевес, накрытой поверх тонкой курточкой, сам вымокший до нитки Сенку.       В тот дождливый полный тоски день кисловатый пленум крохотных еще не раскрывшихся бутонов обвил очередной капиляр сердца, заставив влюбиться повторно, только вот уже не в растение... Как бы не могло казаться, даже при всем, каждая история связанная с зелеными корнями, оберегалась Геном, поровну. Он никого не обделял, каждому даря хоть пару минут в день, хоть словечко, хоть каплю ухода.       Имя. Личное, аккуратно и к месту подобранное для идентификации в изумрудном обществе. И Ген, как ответственный родитель своих драгоценных знакомил со всеми...       Смешено — шанс потерять всех ценимых случился очень удачным образом. Всепоглощающая время, да бренное тело с знаниями, работа требовала присутствия не здесь — в иноземии, за несколько единиц времени назад. Ген с тяжестью собирался, плакался в пламенных речах насколько будет убит исчезновением даже крохи колючего кактуса. Он оставлял на хозяйстве, как ему казалось, самого ненадежного, человека на отмашку, не поприсутствовавшего даже на лекции по заботе, согласившегося ухаживать за беззащитной кислородовырабатывающей галереей. Да, все они точно идут на смертную казнь — сто миллиардов процентов.

***

      В Германии цветы везде. Начиная от регистрационных баз, холла отеля, балконов местных жителей, декора магазинов — заканчивая кафедрой Государственного университета и бутоном на отвороте пиджака Старичка преподавателя. Мечутся перед глазами как специально! Прямо таки провоцируют маньяка флористики на грех!       Месяц промчавшийся улиткой с одного к другому концу света, щелкнул в высокий бледный лоб, что кажется успел приобрести возрастные складочки (третий десяток подступающий за седостью клацнул зубами подолы одежд).       Чемодан был собран мгновенно. Пару красочных упаковок с семенами все таки... забили отворот верхнего кормана. Хрупкие черничные отводки, осторожно завернутые в влажную марлю и уложенные в целлофановый пакетик для перевозки, чуть покусились... Совсем не чуть, они освоили пространство нового, уже немецкого, чемодана. И при том немецкого не из-за страны производителя.       Часы мучительного перелета, для едва помнящего о сне и Асагири по королевски встретили на в кои то веке вывезенной с ТЭО машине. Стиснули в остерегающихся задушить объятиях. Привезли кратчайшим маршрутом, любяще подали руку, забрали чемоданы заставили своими действами забыть волнения. Перевели через порог от туда же в раз утолкав в ванную. Что-ж... Ген мог бы нафантазировать, пошутить... скорее не мог. Потаскавшегося на закрытой Научной конференции всеми кто только вносил толк психологии, Асагири просто молчал, послушно делая то, что требовал странно напряженный, будто взволнованный, Сенку. Сбросив сохшую в кожу критику, оценки, смыв тяжесть переездов от места к месту, неспособность определить что же изменилось по запаху, Ген расслабившись выходил из душа совершенно...       ...Совершенно смерившийся с обязательной потерей, предстоящими мыслимыми похоронами над фотографией какого нибудь покрытосеменного, но... совершенно не поверил своим залегшим синяками глазам.       Сенку не успевши переодеться с аэропорта, но наскоро в повязанном хозяйском фартуке, заправленными, песочно рассыпающимися волосами нахмурившись цинично, по инструктой капле точно вовремя, секунда в секунду, поливал стройные стебли на гостинном подоконнике.       — Ну давай, дружок, фотосинтезируй как положено, а то папа решит, что я за вами не ухаживал, и откусит мне голову.       Теперь Гену стало ясно все. Почему милый сердцу мужчина капризно просил взять билеты именно на это время, почему приготовил все вещи в душевой, не затрудняя делать это, отчего был на периферии сосредоточенным, а с дому уже настороженным.       Ген хмыкнул — натруженно посмеялся, хоть планировал мягко проглотить реакцию умиротворенного, умилившегося ратной картине, кота. Его голова, степенно прекращала шуметь, а сердце сжимали тонкие стебли ромашки.       — Спасибо. - шепнул он в секретной надежде остаться неуслышанным, незамеченным, — Спасибо моя любовь.