Имея цель, не видя преград

      — Что же касается новых следов увядания в лесу… — воодушевленно вещает Коллеи, энергично работая пестиком в ступке. Фраза, дробящий удар, еще несколько поспешных слов, снова удар. Ботаник слушает ее одним повернутым ухом, но думает совершенно о другом.       Тигнари в сотый раз опускает глаза на письмо от Сайно, которое ему доставили с опозданием аж на целых три дня. Каллиграфический почерк беззвучен, но, перечитывая скупое послание, страж отчетливо слышит голос генерала в собственной голове:       «Обстоятельства велят мне задержаться в Академии на несколько дней. Прости, любовь моя. Прими лекарство, не мучайся.»       — ...и в результате действий патруля… — самозабвенно продолжает ученица, не отрываясь от своего занятия ни на секунду. Страж по-прежнему не смотрит на нее, но слышит, как та соскабливает измельченные травы в плошку. Конечно же не в ту, которую он просил.       Фенек раздосадованно откладывает письмо и тут же берет его обратно в руки, снова перечитывает. Нет, ошибки нет — Сайно не приедет. И это очень плохо, ведь ему очень сильно нужно присутствие генерала еще со вчерашнего дня, а сегодня — уже и вовсе позарез, настолько, что впору лезть на стену.       — Вы не слушаете, мастер Тигнари? — девушка звучит тихо и слегка обиженно. — Постойте, вам нехорошо?       Ее тон меняется так быстро, что игнорировать подопечную уже нельзя. Полный тревоги взгляд Коллеи и грохот от выпавшего из рук увесистого пестика все же немного отрезвляют лесного стража. Тот с секунду бездумно смотрит на нее, а после медленно моргает и усилием воли заставляет вернуться хаотичные мысли на свои места. Сохранять умственную продуктивность во время гона крайне тяжело: каждую минуту мозг норовит отвалиться и отдать бразды правления над телом подтекающей от желания заднице.       — Какую часть твоего рассказа мне повторить? — ботаник добавляет чуть больше строгости в свой голос, чтобы наверняка отбить вероятность такой просьбы. — Я прекрасно слышал твой импровизированный отчёт и считаю…       Договорить он не успевает. Волна жара резко поднимается от живота к голове и рассыпается на тысячи холодных иголок, унисоном впивающихся в кожу. Не больно, но до жути неприятно, настолько, что Тигнари утомленно склоняет голову набок и прикрывает глаза. Все тело монотонно горит и очень сильно просит Сайно.       — Мастер…       — Немного мутит, вот и все, — приподнятая ладонь останавливает девушку, вот-вот готовую сорваться с места и наверняка споткнуться об уроненный пестик, — опробовал не самую удачную комбинацию трав от интоксикации.       Маленькая ложь во спасение тут же рождает ехидную мысль, что лучше бы он действительно наелся каких-нибудь потенциально лечебных сорняков. Закаленное экспериментами тело уже давно приноровилось справляться с любыми последствиями его научных изысканий, а вот гон без «сдерживающих» влечение пилюль стал настоящим испытанием. Еще несколько месяцев назад они с Сайно твердо вознамерились провести этот интимный для фенеков период вместе и сделать его поистине незабываемым. И в некотором плане своей цели действительно достигли — забыть эти выкручивающие нутро ощущения Тигнари едва ли когда-нибудь сможет.       — Мастер Тигнари, я могу, — тревожно лопочет лучница, прижав аккуратные ладони к груди, — могу принести лекарство, только скажите, что нужно.       В ответ внутренний голос стража с улюлюканьем захлебывается непристойными шутками: и про принести ему лекарство в виде самого генерала махаматры, и про «нужно» быть покрытым несколько раз в день. Но он стоически прикусывает внутреннюю сторону щеки, проглатывает шутки и выдавливает из себя вполне реалистичную улыбку:       — Не стоит так беспокоиться, я правда в порядке, — в подтверждение собственных слов он опрометчиво встает из-за стола.       — Но… — Коллеи настолько встревожена, что не замечает, насколько скованно двигается ее наставник. — Вы выглядите изможденным.       Внутренний голос Тигнари не дремлет и готов усугублять положение с завидным энтузиазмом. Подлый шепоток его же собственным тоном начинает вещать в сознании, как хорошо было бы сейчас лежать изможденным под Сайно. Но вот незадача: он всего лишь в компании своей ученицы, и до генерала ему сейчас никак не добраться. Ах, какая досада, как невыносимо жаль.       — Я не имею привычки пренебрегать своим здоровьем, а вот излишнее внимание, — неодобрительное покачивание головой вызывает у ботаника мимолетное головокружение и новую порцию дискомфорта ниже, — действительно утомляет, Коллеи.       Он промок, возможно, даже насквозь. Его собственному телу нет никакого дела до причин отсутствия Сайно, оно ждет, жаждет, разгоняет вздыбленную гормонами кровь и заставляет железы у основания хвоста выделять столько смазки, что та скоро потечет по бедрам.       — Ступай, — на выдохе произносит Тигнари и осторожно наклоняется за пестиком у ног ученицы. — Я закончу делать заготовки и приберу здесь все сам, а после непременно отдохну.       Каждое движение требует от стража ощутимых физических усилий и концентрации: наклониться, взять пестик, не думать о фаллической форме предмета и осторожно подняться, так, чтобы не взмокнуть еще сильнее. В какой-то момент Тигнари даже испытывает насмешливую гордость за успешное исполнение такого немыслимого по нынешним меркам трюка, как невинный, в чем-то даже ожидаемый вопрос ученицы неожиданно хлыстом бьет по его и без того шаткому самообладанию:       — А мастер Сайно не приедет? Может, он мог бы помочь…       О, Сайно обязательно бы ему помог. Неоднократно, проникновенно и очень глубоко.       Страж нарочито громко кладет каменный пестик на стол, чтобы прервать ученицу, и украдкой промаргивается. Даже слышать о своем партнере сейчас невыносимо сложно, а под нескончаемые остроты воспаленного гоном мозга и вовсе за пределами его лисьих возможностей.       Вдох, выдох.       — Ты очень поможешь мне, если займешься патрульным журналом, — внезапно находится ботаник. — В ближайшие дни не будет нескольких человек, так что потребуется перераспределить нагрузку и изменить маршруты. Справишься?       — Думаю… да? — не то соглашается, не то спрашивает лучница.       В ее огромных глазах читается изумление и искреннее желание понять, почему он, ее наставник, практически отец, ведет себя так странно. Но Тигнари малодушно рад, что по-детски наивный ум девушки пока что не ищет взрослых подтекстов. А значит, он все еще может избегать неловких разговоров и подсовывать ей работу там, где на самом деле стоило бы объясниться.       Ботаник мысленно благодарит Архонтов за то, что журнал лежит поблизости и за ним не нужно ни тянуться, ни нагибаться. Он берет его в руки и вручает Коллеи с прямой спиной и испытующим взглядом, так, словно у него в ладонях не потрепанная записная книга, а по меньшей мере фамильный меч.       — Ты справишься. А где напортачишь — исправим, — и вместо очередной поторапливающей фразы фенек легонько касается плеча Коллеи, поворачивая ее к выходу.       Лучница недоверчиво смотрит на Тигнари, но все же решительно кивает и, прижав журнал к груди, исчезает за дверью.       В одиночестве становится легче, не физически, но хотя бы морально. Ботаник грузно садится на стул и растекается на нем, попутно обдумывая, как пережить ближайшие четыре дня. Вариантов откровенно мало, и ни один ему не нравится, будь то авантюрная поездка в Академию к Сайно или вынужденное затворничество здесь, в лесу Авидья.       Второй вариант и проще, и сложнее. Изолированность Тигнари непременно всполошит дозор, растревожит и без того беспокойную Коллеи, да и ему самому будет ох как несладко. Хвататься за пилюли поздно: они имеют накопительный эффект, и, начав пить сейчас, результат получится ощутить лишь к концу гона, когда фенек уже сам скончается в прямом или переносном смысле слова.       А можно бросить все и сорваться в Академию. Бездумно, опрометчиво, не имея никакой уверенности даже в том, что Сайно вообще получится увидеть. Зато, если чудо все-таки случится… Тигнари тяжело вздыхает, понимая, что в его текущем состоянии вся эта выездная авантюра хороша лишь на бумаге, а на практике он скорее всего не сможет даже добраться до ворот Академии.       И все же этого самого чуда хочется, очень-очень сильно. Страж закрывает глаза и рисует в воображении их случайную встречу: конечно же со взрывом эмоций, горящими, раздевающими взглядами и бурным сексом в ближайшей коморке. Фантазия выглядит так сладко, что Тигнари забывает — генерала подобным не проймешь, и в стенах Академии тот к нему не притронется. Зато в его служебном доме, непременно пыльном и необжитом, он мог бы делать с Тигнари все, что заблагорассудится. Рвать одежду, кусать до крови, тянуть за уши и хвост, брать в самых немыслимых позах и обязательно кончать внутрь.       Разнеженное фантазиями воображение играет злую шутку: тело, словно почуяв обещание близости, спазмирует живот, пах и даже ноги. Ботаника сгибает пополам, так, что тот сипло дышит. Он горит, и нет, на этот раз ему не кажется — жар самый настоящий, такой, что на его животе можно разогреть еду. Кратковременная паника отрезвляет, рождая единственно верную мысль: нужен холод.       Тигнари с усилием встает, роняет несколько ругательств и спешит в соседнее помещение. Там за хлипкой дверью прячется крохотная комната — слишком большая для чулана и слишком маленькая для полноценной зоны отдыха. Кушетка, самодельные шкафы до потолков, старенький ковер и целый ящик с огарками от свечей обычно навевали на стража комфортное чувство сонливости. Но не сейчас. Ботаник обводит невидящим взглядом забитые вещами полки, силясь вспомнить, куда положил мешочек с венчиками туманного цветка. Здравый смысл не шепчет, а кричит, что такая кроха холода для него все равно что мертвому припарка, но кожа нестерпимо горит и требует любой поблажки.       Подрагивающие пальцы скользят по корешкам книг и биркам склянок: привычная внимательность подводит, и Тигнари вынужден проверять каждый предмет, чтобы не упустить искомое. Десятки трав, справочников и кульков с семенами смешиваются перед глазами в один неразборчивый калейдоскоп. Он усердно ищет, перебирает каждый предмет, так долго, как может.       — Да где эти чертовы венчики?! — тихо рычит Тигнари и упирается потным лбом в собственную руку. Небольшая передышка не дает облегчения, но добавляет упрямства искать дальше.       И он находит. Правда, совсем не то. Всеми забытая, порванная накидка Сайно лежит на дальней полке, как бесхозная куча тряпья. Ткань изодрана так, что ее не починить, и ботаник плохо помнит, зачем вообще решил сохранить. Остатки рационального шепчут про прекрасный материал для мешочков, но сердце напоминает о его врожденной сентиментальности и боязни выбрасывать хоть что-то связанное с генералом.       Не отдавая отчет собственным действиям, страж жадно утыкается носом в воротник — там запах Сайно сохранился сильнее всего. Рот мигом наполняется голодной слюной, а под хвостом сводит так, что колени начинает мелко трясти. Фенек не стесняясь скулит в накидку и отчаянно тянется рукой к собственному паху: ладонь сжимает член вместе с мошонкой до ощутимой боли, но отвлечься не получается. Он хочет передернуть, попытаться облегчить свое состояние, хотя знает, что сейчас это бесполезно. В гоне собственные гениталии становятся каким-то рудиментом, пригодным только для справления нужд.       Трогать себя в такие периоды — настоящая пытка. Бесполезное занятие, которое не приносит облегчения, скорее наоборот — лишь усугубляет положение дел. Тигнари знает это, но от бессилия все же стаскивает с себя влажную одежду, встает на колени и снова утыкается лицом в накидку Сайно в надежде, что его самообман выйдет хоть чуточку реалистичным.       Собственные пальцы неуверенно скользят по влажной коже от бедер и выше, до тех пор, пока те осторожно не касаются припухшего входа. Он тихонько скулит, чувствуя, как расслабленные мышцы охотно впускают в себя сразу две фаланги. Все его тело погружено в унисон желания, став податливым и мягким, таким, чтобы принимать своего партнера на протяжении нескольких дней без малейшего сопротивления в любое время дня и ночи. Тигнари морщится, но продолжает двигать рукой, стараясь делать это так, как Сайно.       Получалось плохо. Все откровенно неудобно, не шибко приятно и совсем не так, как это делает генерал. Он порывистый, немного грубый и вместе с тем сверх меры чуткий. Сайно не терпит капризов, особенно там, где хорошо знает границы дозволенного. Его жесткие пальцы никогда не медлят, входят до упора одним уверенным движением. Тигнари до секунды помнит, когда к двум пальцам присоединится третий, когда они перестанут жаться друг к другу и начнут тянуть его до сладкой боли. В игривом протесте он может скулить, выворачиваться и показывать зубы — Сайно непременно проигнорирует весь этот концерт и после хорошенько выдерет его под распушившийся хвост.       Под воспоминания как надо ощущения от собственных рук становятся совсем паршивыми, вынуждая прекратить этот бессмысленный акт самоистязания. Наспех вытерев пальцы, Тигнари обессиленно падает спиной на кушетку и бездумно упирается взглядом куда-то вверх. Кажется, что в своем полусознательном состоянии он не видит ничего, но мимолетно замечает под самым потолком знакомое бежевое пятно: уголок холщового мешочка с издевкой смотрит на него с самой верхней полки. Немного запылившийся, он словно говорит фенеку: «В каком же ты отчаянии, что обратился ко мне».       — Чтоб тебя плесенники сожрали, — рычит страж и нехотя натягивает влажные штаны перед тем, как полезть за бутонами.       Небрежно сдунув слой пыли с ткани, Тигнари прикладывает туманники к шее — становится легче, а может, он так только думает. Фенек долго лежит так, прикладывая прохладу к разным участкам кожи. Сердце постепенно замедляется, жар отступает, и в голове формируется единственно правильная мысль:       Нужно ехать в Академию.