Имея цель, не видя преград

      Почти что ночь, академия, фонарь. Не хватает только лекарской лавки и тусклого света, чтобы царившая атмосфера безнадеги сама собой сложилась в стих.       — Вы отравлены?!       — Жесточайшим образом, — не привыкший врать ботаник совсем не уверен в убедительности собственных слов, но, судя по вытянувшемуся лицу малознакомого матры, блеф все же работает как надо.       Фенек устало подпирает плечом стену и обменивается взглядами с юношей, которого ему посчастливилось встретить в столь поздний час в главном холле Академии. Они оба прекрасно понимают, что окажись на месте ботаника любой другой, его бы уже отправили восвояси, вероятно даже под конвоем и с наводящими вопросами. Но это же он, мастер Тигнари, близкий друг самого генерала махаматры, прибывший на ночь глядя с важной информацией и жуткой интоксикацией, полученной в ходе выполнения очень сильно личного поручения. Не проявить должного внимания и уважения к нему — все равно что навлечь на себя гнев Сайно. И, похоже, молодой блюститель законов понимает это на инстинктивном уровне.       — Госпитальное крыло… — начинает он, приподняв руку в нужном направлении.       — Я уже принял меры, моей жизни ничего не угрожает, — спешит уточнить ботаник, прикладывая заветный мешочек с туманниками к влажной от пота шее, — но если генерал хочет получить информацию до того, как я потеряю сознание от переутомления, то ему стоит поторопиться.       Видят Архонты, что хотя бы в этом не было лжи. Дабы добраться до Академии, Тигнари пришлось буквально сесть на хвост торговцу с груженной под завязку повозкой, едущему из Авидьи прямиком в Сумеру. Немного денег и дружелюбия убедили возрастного мужчину в том, что среди его многочисленных товаров найдется немного места для одного молчаливого фенека. В другой ситуации ботаник был бы не против поддержать непринужденную беседу, но, чтобы не привлекать внимания к своему плачевному состоянию, ему пришлось прибегнуть к радикальным мерам и съесть целый пучок седативных трав. Навалившийся обухом искусственный покой не дал возможности поспать, зато позволил преодолеть довольно долгий путь в относительном комфорте по соседству с двумя мешками картошки и одним упитанным гусем.       — Присядьте, хорошо? — Тигнари роняет взгляд на придвинутый с грохотом стул и, коротко кивнув в знак благодарности, осторожно присаживается.       Следом начинается закономерная суета. Слишком уж юный матра окончательно поддается напускной тревоге, приносит невесть откуда графин холодной воды и клятвенно обещает передать генералу о прибытии друга-ученого при первой же возможности. Когда будет эта самая возможность, он, конечно же, не знает, но авторитетно заявляет, что ждать его появления здесь — наилучший вариант. По поджимающимся то и дело губам парня Тигнари догадывается, что тот очень старается не взболтнуть лишнего. Например, то, что Сайно поймал очередного нарушителя порядков и доставал из бедолаги сведения самым действенным способом.       — Благодарю за беспокойство, — натянуто улыбается фенек, жестом отказываясь от дальнейшего присмотра за многострадальным собой.       Излишне глубоко поклонившись, матра возвращается к своим делам, оставаясь при этом в поле зрения Тигнари. Оказавшийся в условном одиночестве ботаник тяжело вздыхает и делает глоток воды прямо из горла графина, потому что взволнованный матра забыл предложить стакан. Он чувствует, как собственные раскаленные уши чутко вертятся на голове, улавливая скупые звуки из многочисленных коридоров величественного здания — в столь поздний час это практически тишина. Снова вздох, ведь примерно так звучит долгое ожидание.       Время тянется как загустевшая патока: долго, нудно и невообразимо бестолково. Фенек не следит за часами, но животным биоритмом улавливает, что просидел совсем немного, в лучшем случае — час, в худшем — четверть. Он всячески старается отвлечь себя, занять мысли чем-то научным или, на худой конец, оценить, насколько плохой идеей будет закинуть туманники за шиворот.       — Архонты, дайте мне сил, — обреченно бормочет Тигнари и невольно прикидывает, станет ли ему легче, если вылить на голову весь графин.       Обычно ботаник сдержан, терпелив и рассудителен, особенно по отношению к подобным форс-мажорам. И пожалуй, будь ему хоть чуточку лучше, он бы непременно осознал, что комфортная дорога до Академии — чистой воды везение, а то, что Сайно, пускай и занятой, но в столь поздний час все еще здесь, так и вовсе чудо селестианское. И все же эффект от седативных трав неумолимо рассеивается с каждой минутой, возвращая тяжелое состояние гона и неумение терпеть даже маломальский дискомфорт.       Биологические часы истошно намекают на совсем уж глубокую ночь, когда где-то справа с грохотом раскрываются двери, да так, что массивы резного дерева с витражными стеклами нещадно бьют по стенам. Слышится топот дюжины ног, бубнеж и поток неразборчивых проклятий. Ботаник подрывается с места, едва не выронив полупустой графин, и с силой кусает язык, чтобы случайно не заскулить подобно псу на причале в ожидании хозяев.       Пока группа людей выплывает из-за поворота, фенек вынужден стоять в плохо освещенном углу, прижимая бедром хвост к стене. Тот колотится и виляет с такой силой, что стоит отвлечься — и все тело начинает ходить ходуном. Тигнари проклинает его, себя, графин, который теперь некуда деть, и ситуацию в целом. На шум прибегает и незадачливый спаситель, но он, как и Тигнари, не спешит лезть к пришедшим.       Он видит, как четверо крепких матр ведут заключенного. Связанный мужчина еле переставляет ноги, спотыкается, но ни на секунду не прекращает браниться. В какой-то момент он делает отчаянный рывок вперед и толкает плечом идущую впереди невысокую фигуру в темно-фиолетовом плаще с ушами шакала. Капюшон спадает, обнажая беловолосую голову генерала махаматры. Он медленно поворачивается к заключенному и что-то говорит.       Тигнари голодно облизывает пересохшие губы: сдерживаемый Сайно гнев выглядит как розжиг для его тлеющей похоти. Нарочито спокойный, с прямым, испытующим взглядом и напряженными под тонкой кожей мышцами. Без шлема он кажется на порядок меньше, но ничуть не безобидней.       — Виновен, — слышит фенек сквозь непрекращающийся протест пойманного.       Ботаник прикусывает щеку едва ли не до крови, силясь не сползти по стене от голоса генерала. От его приказного тона веет такой силой, что хочется подчиниться еще до оглашения приговора. Тигнари плевать, что виновен кто-то другой, сейчас он сам готов бухнуться на колени в ожидании наказания.       — Сайно, — блаженно шепчет фенек, прижимая к груди графин.       Сквозь поток похотливых мыслей Тигнари с трудом замечает, что его мужчина выглядит не в шутку напряженным. Сколько времени он находится в таком состоянии — остается лишь догадываться, и тот факт, что ботаник сам привез ему новую порцию проблем, ворошит в груди мимолетное колючее чувство вины.       То, что генерал заметит его безо всяких подсказок, было лишь вопросом времени. Пара минут пребывания в холле, и Сайно действительно выхватывает глазами единственно важную для себя фигуру — без тени удивления и подтекста, так, словно и вправду увидел друга. Его тут же отвлекают другие матры, что-то говорят наперебой, он терпеливо слушает их и после затихает в задумчивости.       Появляется пауза, правильно прочесть которую может только Тигнари. Для других это просто момент раздумий, а для него — очевидная борьба приоритетов. Фенек знает это и потому терпеливо ждет в своем темном углу, пока тот решит имеющуюся проблему настолько, насколько это вообще возможно. Вот только сейчас с этим как назло сложно.       Сайно мимолетно скользит взглядом по беглому ученому, за которым он охотился последние недели. Из его рта продолжают сыпаться бредовые угрозы, и это потихоньку начинает действовать на стальные нервы генерала. Он предпочел бы, чтобы с таким же энтузиазмом пойманный вещал о своих подельниках, но тот упорно не желал «раскалываться». Сайно уже опробовал на нем все «мягкие» варианты воздействия и теперь вел его на нижние этажи Академии для более детальных переговоров, как тут такое...       Такое хмурое, взмокшее и бесконечно родное. Желание бросить работу и уделить время любимому лису трепетной пичугой сидит на незыблемой глыбе долга. Но нет, он не может позволить себе отношения в ущерб работе. Разве что немного поменять планы, так, чтобы из ниоткуда появилось немного свободного времени.       — Дайте ему что-нибудь для лучшей свертываемости крови, — говорит Сайно одному из сопровождающих матр, — и стимулирующее. Нам потребуется поддержать бодрость его духа как можно дольше.       — Это займет время, генерал.       — Час?       — Может… — начинает неуверенно мямлить тот, но у Сайно нет никакого желания слушать еще и его лепет.       — Два?       — Сделаем, — все еще немного нервно соглашается матра, едва склоняя голову.       Виновника уводят под новые крики протеста, и к генералу тут же спешит тот самый юноша, что первым встретил Тигнари. Он на ходу вещает о важном госте, в красках рассказывая то немногое, что поведал ему сам ботаник. Сайно едва различимо кивает потоку бреда про личную просьбу и отравление, а в конце монолога останавливается и невесомо касается плеча матры. Он хочет успокоить или, может, даже поощрить молодого блюстителя законов за столь рьяное внимание, но на деле у того случается испуг и поспешное тактическое отступление. Мужчина провожает его взглядом, а после снова оборачивается к фенеку.       Все расходятся, оставив двоим ложное ощущение уединения. Промедление со стороны генерала подобно пытке, но Тигнари не винит его. Последними крупицами здравого смысла он понимает, как и без того бредовый поступок выглядит глазами Сайно, который знать не знает ни о задержавшемся письме, ни об отсутствии возможности наесться пилюль, ни о том, как вторые сутки горит его нутро. Мужчина не знает ни-че-го, но верит одному лишь его присутствию и снова подается вперед. Совсем немного, почти что формально.       Все, кроме Тигнари, считают Сайно бесшумным. А фенек слышит все: как босая часть ступни касается каменного пола, как шуршит одежда, звякают элементы брони и мерно стучит сердце. В конце концов, как он идет к нему. Парадоксально и невыносимо прекрасно. Вершитель таинств, Генерал махаматра, Золотой шакал — столько громких имен, не способных в полной мере описать одного единственного Сайно. Человека, которого Тигнари любит до сумасбродства, ради которого с готовностью подставится под удар и которому уже давно посвятил свою настоящую жизнь.       — Мастер Тигнари, — звучит так спокойно, что ему даже не верится.       — Генерал, — старается не улыбаться в ответ фенек.       Не нужно быть зрячим, чтобы видеть, насколько Тигнари дурно. Рука с каким-то мешочком мельтешит, прижимая его то к лицу, то к шее, то к загривку. Он мнется у стены, не смея подойти ближе, и прижимает к себе какой-то графин. Весь происходящий бред потихоньку складывается в цельную картинку, рождая хоть и куцее, но скорее всего правильное понимание его внезапного визита.       Сайно уже доводилось видеть своего партнера в похожем состоянии прежде. Привыкнуть к тому, что пару раз в год тебя круглосуточно хотят, оказалось легко, а вот понять, как правильно надо себя вести в такие периоды — уже немного сложнее. Он хорошо помнит, как Тигнари впервые объяснял все это, местами даже слишком подробно, заливаясь краской на каждом слове. Старался донести до него сложными словами простую истину, что есть время, когда ему нужно отпустить привычную жизнь и быть слепым ведомым.       «— Как с тобой быть?       — Я не…       Он не имеет ни малейшего понятия, как объяснить столь сложное, когда кажется, что весь словарный запас сузился до скулежа и тявканья. Нежно? Разве что самую малость, буквально на кончиках пальцев, чтобы оттенить все остальные ощущения. Грубо? Возможно, но это не совсем то. Ему не нужны болезненные шлепки, ругательства и повышенный тон, сейчас он слишком восприимчив для подобных игрищ. Тело и разум хотят превосходства, силы, бескомпромиссной власти и любви, которая чувствуется в твердости удерживающих рук.       — Как с валука шуна, — на выдохе шепчет Тигнари, в надежде, что Сайно поймет столь абстрактный ответ правильно.»       Они стоят, обмениваясь взглядами не больше минуты. Тигнари, полный иссякающего терпения, и Сайно, нарочито строгий, такой, как нужно его лису. Пока первый жмется и тщетно пытается остановить виляющий хвост, мужчина думает, как лучше быть: остаться в Академии, подыскав самое глухое помещение, или же наведаться в свое городское жилье. Оба варианта так себе, но у второго есть неоспоримый плюс — там спокойно можно оставить Тигнари и не беспокоиться, что его, раздетого и разласканного, посмеют потревожить.       Предвкушение близости сластит пилюлю спонтанной встречи, но не отменяет факта накопившейся усталости. Сайно не замечает, как по привычке касается пальцем подбородка — слишком усердно думает, как в сложившейся ситуации подстегнуть свою и без того низкую чувствительность. Ведь едва ли Тигнари понравится неестественно долгая связь, ведь фенеки любят когда их покрывают быстро, но часто. Хотя, судя по текущему виду ботаника, тот будет согласен на все.       Внезапно образовавшийся каламбур кажется генералу настолько удачным, что он обещает себе рассказать о нем ботанику, как только они кончат решать текущую проблему.       — Кхм…       — Что-то случилось, мастер? — белая бровь генерала едва приподнимается, добавляя его и без того строгому лицу хищных черт.       — Это… — Тигнари запинается, промакивая каплю пота на виске мешочком, — ахереть какая история. Но давай ты сперва меня возьмешь, а потом я все объясню. И, пожалуйста, забери уже у меня этот чертов графин.