Имея цель, не видя преград

      Для служащих Академии есть целый квартал с типовыми домами: кто-то всерьез живет в них, а кто-то, подобно Сайно, появляется лишь набегами. Их можно назвать безликими, маленькими и не очень-то уютными, но пришедших это совершенно не волнует.       Всю дорогу от Академии до «служебного» дома генерала Тигнари преодолевает сцепив зубы, чувствуя себя не только паршиво физически, но еще и виноватым за весь проделанный кульбит. Сейчас ему уже не просто надо, а катастрофически необходимо, и на его счастье Сайно понимает это без лишних слов. Он молча пропускает фенека на порог дома первым и только после проходит сам.       Оказавшись наедине, мужчина скидывает свой шакалий капюшон и тихо запирает дверь. Нарочито медленно захлопывает ее, тянет один засов, затем второй. Для верности дергает за ручку — та не поддается, обещая не пускать посторонних. С глухим стуком ставит что-то на стол. Следом смыкаются ставни, шуршат выцветшие шторы. В столь поздний час на улице нет света, чего не скажешь о любопытных глазах случайных прохожих.       — Вот значит как, — спокойно начинает он, повернувшись к фенеку, — взять тебя, м?       — Возьми, — активно кивает Тигнари и цепляется за края накидки Сайно, как за спасательный круг. — Стал бы я проделывать такой путь, будь у меня вариант получше?       — Смело. Даже слишком, — лаконично подмечает мужчина и скидывает плащ к собственным ногам.       Обычно Сайно говорит много приятных слов при встрече и приглашает в объятия. В конце концов, обычно он хотя бы просто меняется в глазах. Но сейчас в его багровых закатах видна лишь вымуштрованная, бескомпромиссная строгость. И одной лишь Селестии известно, как фенек на самом деле любит этот не предвещающий ничего хорошего прищур.       Спроси любого — все скажут, что генерал махаматра — обычный человек, и Тигнари будет первым, кто поставит это под сомнение. В подобные моменты вся кровь валука шуна, что есть в его жилах, кричит до хрипоты: «Присмотрись, это превосходящий тебя по силе хищник. Ему нельзя перечить, лишь подчиняться».       — Сайно… — благоговейно шепчет ботаник и отпускает сознание, погружаясь в первобытное состояние гона.       Наконец-то все закончилось, наконец-то ему можно без всяких «но».       Фенек инстинктивно жмется к своему мужчине. Проделанный в полубреду путь от Авидьи до Академии меркнет в памяти, не оставляя ничего, кроме звенящей эйфории, что его страдания вот-вот будут вознаграждены. Будь ему легче, он непременно рассказал бы обо всех невзгодах и сложностях, что свалились на него в последние дни. В красках описал бы выворачивающее наизнанку желание, выдал бы все до мельчайших подробностей… Но не сейчас, когда рот сушит от каждого вздоха, не сейчас, когда разум гаснет, уступая место базовым потребностям. Не сейчас, когда он забывает десятки изученных языков, чтобы понимать только один, состоящий из прикосновений, приказов и жестов.       Вместо ничего незначащих слов Тигнари больно падает коленями на услужливо брошенный плащ и трется раскаленной щекой о пах Сайно. Ему льстит, что у того уже встал — собственный язык рвется сквозь сомкнутые челюсти, чтобы поощрить это. Он не успевает раскрыть рот, как чувствует, что грубые ладони скользят по его лицу, очерчивая заострившиеся за последние дни скулы. Смуглые пальцы проходят мимо губ, и фенек размашисто лижет их, словно хозяйские руки. Они горькие от дезинфицирующего раствора и раскаленные как полуденный песок Колоннад. Юркий язык лиса проходится вдоль мозолистых фаланг, скользит к запястьям, туда, где под грубой кожей слышится учащенный пульс. Хочется укусить, но он не смеет.       Ботаник продолжает блаженно лизать, когда генерал приспускает пояс шорт вместе с бельем: нехитрая ласка фенека становится эстетично-заигрывающей, с трогательно поджатыми ушами и затуманенным взглядом. Его не смущает обилие слюны, скорее наоборот — так удобнее скользить пальцами по вставшему члену. Сайно щурит глаза и направляет партнера рукой — тот охотно улавливает импульс и подныривает ниже, старательно вылизывая мошонку, покрытую короткими белыми волосками.       Раздается сцеженный через зубы выдох.       Сайно соврет, если скажет, что ему это не нравится, этот животный «недуг» Тигнари. Каждый раз видя его таким, он чувствует странное шевеление внутри себя, нечто, что можно сравнить с гулом от рычания огромного зверя. Его собственные гормоны не плещут, ум остается ясным, и все же что-то глубинное тянет схватиться за темный шелк волос и трахать до тех пор, пока он не насытится.       Сквозь блаженный прищур генерал неприкрыто любуется, как Тигнари самозабвенно берет в рот по самое основание, и не к месту вспоминает, что они давно не виделись. Месяц? Нет, больше, и если бы не выходка его хитрого лиса, то прошло бы еще невесть сколько дней, прежде чем смогли бы банально увидеться. Взвинченные от вынужденного воздержания ощущения лишний раз напоминают, как долго они вдвоем старались повлиять на свои планы, так, чтобы вырвать у беспринципной реальности пару дней уединения. Что они хотели как подростки спрятаться в лесу Авидья, где Тигнари построил себе секретную хижину для одиночных вылазок, ходить там без одежды и непрерывно спариваться. Вот только теперь вместо пары дней у них от силы пара часов, за которые почти ничего не успеть.       Внизу становится совсем горячо, влажно и приятно, настолько, что даже слишком.       — Встань.       Ботаник послушно замирает, и член неловко выскальзывает изо рта, оставляя влажную дорожку на раскрасневшейся щеке. Он рассеянно позволяет поднять себя и толкнуть к ближайшей стене: жесткие пальцы генерала тут же оказываются на его пояснице, там, где над хвостом прячется застежка штанов. Привычное, заученное сотнями повторов движение лишь немного освобождает его от одежды. Сайно хотел бы видеть Тигнари целиком, но время… как же его мало. Мужчина порывисто стаскивает одежду с белесых ягодиц, неаккуратно задев привязанный к поясу лисьих штанов мешочек. Разболтанный шнурок не терпит такой грубости и срывается вниз, рассыпая десятки светящихся бутонов туманника по всему полу.       — Они… — бормочет ботаник и бесцельно тянется к уроненным цветам.       Его останавливает крепкая рука генерала, перехватившая вконец поплывшего фенека наискосок через грудь. Сайно прижимается к нему со спины настолько тесно, что от пряного запаха смазки начинает кружить голову. Ее так много, что мельтешащий хвост размазывает влагу по бледным бедрам Тигнари, заставляя те покрыться мистическими синеватыми бликами от упавших туманников.       Ботаник мелко вздрагивает от каждого прикосновения и норовит повиснуть на удерживающей его руке, пока второй Сайно по-хозяйски ласкает между ягодиц. Мужчина старается не слишком торопиться, хоть и чувствует под собственными пальцами обманчиво расслабленную мышцу. Тигнари такой податливый и мягкий, что генералу начинает казаться, что он может пропустить прелюдию и взять фенека прямо сейчас.       И все же каким-то шестым чувством мужчина улавливает в любимом теле излишний трепет, рожденный усталостью и долгим напряжением. Его изнеможение удачно прячется под животной похотью — упустить такое легко, а вот сгладить сложно. Сейчас Тигнари нельзя целовать, нельзя отвлекать нежностью от нужных ощущений. Он оголен как нерв и не простит ни одной ошибки.       — Не зажимайся, — шепчет Сайно в пристыженно опущенное ухо.       В ответ фенек утробно урчит, ведет тазом навстречу и осторожно принимает два пальца. Внутри него так горячо и влажно, что даже самое медленное движение сопровождается пошлым, мокрым звуком. Через мгновение до ушей генерала доносится новый, более низкий стон — значит, он уже достиг третьей фалангой до нужной точки. Остается лишь протолкнуть еще один палец и убедиться, что Тигнари примет его без травм.       Комфортное в теории выходит неоправданно тугим на практике. Сайно морщит нос, чувствуя, что фенек неосознанно стискивает его похлеще чем в самый первый раз. Так быть попросту не должно.       — Что, уже не хочешь мои пальцы? — голос генерала проваливается до хрипоты и звучит так грозно, что по белым плечам Тигнари бежит ощутимая дрожь.       Снова стон и пьяный, просящий взгляд через плечо. Сайно смотрит в глаза ботаника и осознает банальную истину: тот слишком долго ждал, чтобы теперь довольствоваться одними лишь руками. Тело Тигнари хочет спариваться, а для этого нужно кое-что другое.       Одна рука генерала ложится на затылок и сгребает темные волосы, вторая — крепко держится за основание хвоста. Фенек упирается обеими ладонями в стену и перестает дышать, чувствуя натужное скольжение внутрь. Природа дала ему все, чтобы проникновение пошло легко, но от усталости он не может расслабиться, готовясь поймать давно забытое ощущение боли. Ему кажется, что он слишком раскрыт, слишком растянут, будто Сайно резко стал больше, чем он может принять.       — Постой, — хнычет ботаник, когда головка члена начинает давить слишком сильно.       — Дыши, — строго звучит за его спиной, — ну же, глубже, чтобы я слышал.       Он закрывает глаза и старается сделать так, как ему говорят. Дает раскаленному воздуху провалиться в легкие и усилием выталкивает его обратно. Вдох-выдох, становится мимолетно легче, и член входит еще чуточку глубже. Сайно не гладит его и не утешает, лишь жестко удерживает на одном месте и методично погружается в его тело на каждом выдохе.       Совсем не больно и так хорошо.       Прижатые к ягодицам бедра ощущаются как настоящее сумасшествие. Тигнари едва не шипит, чувствуя себя заполненным до отказа, и боится шелохнуться, чтобы не вспугнуть снизошедшую на него эйфорию. Каждый нерв в его теле плавится и формируется заново, создавая иллюзию, что они с Сайно пресловутое единое целое.       Толчки начинаются с медленных покачиваний. Легких, не тревожащих едва растянувшуюся мышцу. Генерал почти не выходит, лишь создает видимость движений — у таких мгновений свой особенный шарм. Каждый раз именно эта неторопливость возвращает Сайно к их самой первой ночи, когда фенеку было действительно больно и сложно. Когда Тигнари осознанно стал принадлежать ему, вычеркнув из жизни мужчины всех других партнеров.       Пальцы генерала все плотнее сжимаются на основании хвоста. Тот наконец-то перестает мельтешить и забавно цепляется кончиком за шею Сайно, словно им требуется держаться друг за друга еще плотнее. В этом вся прелесть состояния Тигнари: в гоне его тело говорит куда искреннее слов.       Назад, до середины, и чуточку вперед, чтобы через секунду повторить движение. Настойчивее, быстрее и глубже. Сердце фенека оглушительно стучит, а глаза слезятся от удовольствия. Сайно становится все смелее, и фрикции приобретают желанную грубость: он начинает выходить на каждом толчке и врываться до самого упора. Ощущений так много, что хочется взорваться.       Сквозь плотно сомкнутые веки Тигнари улавливает, как просачивается тусклая синева от лежащих на полу туманников. Наверное, это должно было напомнить ему о наличии внешнего мира, но он не способен осознавать ничего, кроме единственно важного: его берет его мужчина. Кажется, уже долгое время, совсем не стесняясь до боли тянут его за волосы.       Рваное дыхание ботаника все больше напоминает всхлипы — он давится ими и упрямо подается назад, чтобы на каждом толчке тянуло до легкой боли. Его собственная рука мечется от гениталий к животу, не зная, что приятнее: прикосновения к себе или фантомное натяжение от члена внутри. Сайно много, очень много внутри него. Пальцы Тигнари предательски скользят, не желая задерживаться на одном месте — он слишком мокрый от пота и собственного семени. Фенек скалится, глотает воздух и смотрит невидящим взглядом под ноги, где белесыми бусинами застывают капли спермы.       — Сай… — закончить имя не хватает ни воздуха, ни сил.       Генерал не откликается. Он всецело поглощен собственными ощущениями, начинающимися где-то внутри его живота и заканчивающимися в Тигнари. Безымянный зверь ликует в груди, упиваясь правильностью происходящего. Хочется больше, сильнее, глубже — и к черту, что это физически невозможно. Сайно отпускает волосы ботаника и обеими руками обхватывает его узкую талию, обтянутую сверкающей от испарины кожей.       Становится удобнее и красивее, настолько, что уже хочется кончить.       Освободившаяся от хватки голова кажется совсем пустой. Тигнари не отдает отчет собственным действиям: невесть зачем брошенный украдкой взгляд через плечо заставляет его затаить дыхание и любоваться. Ботаник удивлен, что вообще способен различать в таком состоянии хоть что-то. Там, во мраке помещения, с тусклым свечением от рассыпавшихся туманников силуэт Сайно выглядит особенно прекрасно. Синие отблески выхватывают очертания мышц на влажной коже, настолько глубокие, что в повседневной жизни такого не заметить. Белые волосы будто окутаны дымкой, и колыхание в такт толчкам треплет пряди все в больший беспорядок.       Новая порция ритмичных толчков забирает остатки лисьих сил. Держать голову на весу становится непосильной задачей, и фенек безвольно роняет ее на собственную грудь. Все тело гудит от нагрузки: он не знает, сколько прошло времени с тех пор, как они начали, и сколько раз он успел кончить сам. Все смешалось в один бесконечный поток удовольствия на грани, который должен закончиться единственно верным путем.       — Внутрь, пожалуйста… — шепчет ботаник себе под нос, совершенно не думая о том, что Сайно может его не услышать. — Внутрь.       Завтра он точно не встанет и задница будет нестерпимо ныть, но пока ему слишком хорошо, чтобы думать хоть о каких-то последствиях. На очередном толчке Тигнари не выдерживает: бьет ладонью по стене и тут же еще раз — ему нужно, чтобы Сайно излился внутри. Тогда его гон присмиреет, хотя бы на несколько часов.       Движения Сайно становятся отчаянными, готовыми в любой момент подвести к краю и толкнуть в пропасть. Он резко притягивает Тигнари к себе, так, что белые лопатки упираются в его собственную грудь. Рука сама собой ложится на шею, а зубы впиваются в нежную кожу холки фенека. До носа мужчины тут же доносится запах его волос — такой родной и любимый, смешанный с ароматом масел для шерсти и тропической влаги. Так пахнет его дом и тот, кто принадлежит только ему.       Тигнари выгибается дугой и сипло просит о чем-то, но слов не разобрать. Его пальцы с острыми коготками цепляются за руку генерала и впиваются почти до крови. Он хнычет, не поспевая за бешеным ритмом, и затихает лишь под сдавленное рычание Сайно и ощущение всплеска внутри себя.       Генерал не понаслышке знает, что от удовольствия, ровно как и от дурноты, может потемнеть в глазах. И на несколько секунд он действительно слепнет, проваливаясь в вакуум, в котором не существует ничего, кроме сердцебиения Тигнари. Он чувствует его и то, что ему наконец-то становится легче. А вместе с ним утихает и сытый безымянный зверь под его ребрами.       — Нари? — во рту так пересохло, что собственный голос звучит как чужой.       Тот бормочет что-то невнятное, продолжая свисать в руках генерала безвольным мешком. Ноги практически не держат фенека, и он мысленно благодарен, когда его подхватывают и несут куда-то в сторону. Под закрытыми веками становится совсем темно. И хочется провалиться в долгий, восстанавливающий сон, но Тигнари сопротивляется и усилием воли открывает глаза.       Первое осознание — он все еще в служебном доме Сайно. По ощущениям — на узкой постели, в которой генерал спал от силы пару ночей назад. Ботаник влюбленно втягивает носом его запах с подушки и, улыбнувшись, приподнимается на локтях.       — Сайно?       — М?       Он все еще здесь. Снова собранный и совершенно спокойный, словно между ними ничего и не было. Ботаник непонимающе смотрит на него, а после — на себя. Он раздет догола и заботливо укрыт тонким одеялом. Значит, все-таки успел отключиться и потерять несколько драгоценных минут.       — Снова уходишь? — тихо спрашивает фенек, натягивая одеяло едва ли не до носа. Он не мерзнет, но чувствует себя некомфортно уязвимым.       — Снова вернусь, — подобие улыбки трогает тонкие губы генерала. — Отдыхай. Ты был сам не свой.       Тигнари падает обратно на подушку и закрывает лицо руками. Да, он был сам не свой, но теперь разум чист, и вот-вот реальность начнёт демонстрировать результаты его спонтанных решений. Слухи в Академии, испуганная внезапным отъездом наставника Коллеи, ноющая задница — все это непременно будет ждать его с рассветом, и никакие силы не смогут это отменить или хотя бы отсрочить.       Неожиданно его пальцев касаются губы — настолько сухие, что потрескавшаяся кожа неприятно колется. Касание за касанием, они нежно покрывают каждую фалангу и словно невзначай задевают краешек щеки.       Не раскрывая глаз, ботаник убирает руки от лица и обхватывает ими шею Сайно. Он не сопротивляется и охотно позволяет увлечь себя в их первый за месяц поцелуй. Выходит скомканно и на редкость неловко: им хочется больше, увлечься так, чтобы забыть о времени, которого нет.       — Тебе пора, — Тигнари едва заставляет себя отпустить генерала.       — Спи. Так время пройдет быстрее. Я вернусь и расскажу тебе отличную шутку, которую недавно придумал.       — О, конечно же, жду не дождусь, — посмеивается фенек и подставляет сперва левое, а после правое ухо под поцелуй. Их маленькая традиция и тайна, позволяющая понять, что все хорошо.       Тигнари провожает взглядом исчезающую за дверью накидку и уже намеревается пристроиться поудобнее для сна, как вдруг замечает пучок слабого синего света на столе. Он непонимающе щурится и тут же издает нервный смешок: гребаный графин, в который Сайно бережно собрал бутоны, оказался и здесь.