Глава 31. «Ну, я же знал, что ты вернёшься.»
13 июля 2026 г., 02:37
Застолье затянулось до позднего вечера. Коньяк был давно допит, чай заварен по второму кругу, пирог съеден до последней крошки, а разговоры всё не затихали. Олег Иванович и Вячеслав Васильевич, разомлевшие от тепла и хорошей компании, ударились в воспоминания о старых временах — о фестивалях, о съёмках, о каких-то общих знакомых, которых Катя не знала даже по именам. Людмила Алексеевна слушала их с мягкой улыбкой, иногда вставляя меткие замечания, от которых оба актёра смущённо усмехались и переглядывались. Яник сидел рядом с Катей, его ладонь всё так же лежала на её руке, а иногда он наклонялся к ней и шептал на ухо какие-то глупости, от которых она тихо смеялась и пихала его локтем. Миронов, против обыкновения, больше слушал, чем говорил, но Катя заметила, что он уже не выглядит таким потерянным, как в последние дни. Он даже пару раз улыбнулся — не той дежурной улыбкой, которой одаривал поклонниц, а своей, настоящей, и от этого у Кати на душе становилось чуть теплее.
Но всему хорошему приходит конец. Часы на стене пробили десять, и Людмила Алексеевна, взглянув на циферблат, решительно поднялась.
— Олег, нам пора. Завтра у тебя встреча на студии, забыл?
— Помню, — он вздохнул и тоже поднялся. — Эх, хорошо сидим. Слава, спасибо за приём. Давно я так душевно не проводил время.
— Взаимно, Олег, взаимно, — Вячеслав Васильевич пожал ему руку. — Заходите почаще. Мы с Катей всегда рады.
— И вы к нам заходите, — продолжала Людмила Алексеевна с улыбкой. — Катюша, тебя это особенно касается. Мы к тебе уже привыкли, будешь нам как родная.
Катя вспыхнула от смущения и удовольствия одновременно.
— Спасибо, тётя Люда. Обязательно.
В прихожей началась та особая, немного суматошная суета, которая всегда сопровождает прощание большой компании. Все искали свою обувь, Олег Иванович никак не мог найти вторую туфлю, которая загадочным образом оказалась под вешалкой, Яник помогал Кате собирать со стола посуду, а Людмила Алексеевна и Вячеслав Васильевич обменивались последними любезностями. Наконец все оделись, и наступил черёд прощальных рукопожатий и объятий.
— Слава, — Олег Иванович крепко, по-мужски обнял Тихонова-старшего. — Я рад, что наши дети нашли друг друга. И рад, что мы с тобой наконец по-человечески пообщались. А то всё фестивали да премьеры — не поговорить толком.
— Согласен, — Вячеслав Васильевич похлопал его по спине. — Ты заходи, Олег. Без повода, просто так. К тому же, у меня коньяк там ещё остался.
— За этим дело не станет! — засмеялся тот и повернулся к Кате. — Ну, Катюша, спасибо тебе за компанию. С тобой наша дача как-то уютнее стала. Приезжай ещё, мы с Людой серьёзно говорим — ты нам как родная.
— Спасибо, дядя Олег, — Катя улыбнулась и позволила ему чмокнуть себя в щёку. — Я с удовольствием.
Людмила Алексеевна обняла её тепло, по-матерински, и шепнула на ухо:
— Берегите друг друга, милая.
Яник прощался последним. Он взял Катю за обе руки и посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, в котором было столько всего сразу — и нежность, и лёгкая грусть от того, что выходные закончились, и обещание скорой встречи.
— Я завтра зайду. С утра. Если хочешь.
— Хочу, — ответила она. — Приходи.
Он поцеловал её — быстро, скромно, потому что в прихожей всё ещё толпились родители, — и вышел следом за отцом и матерью. Дверь закрылась, и в квартире вдруг стало очень тихо. Только радио на кухне всё ещё что-то негромко напевало да часы на стене мерно тикали.
Вячеслав Васильевич прошёл на кухню и принялся собирать посуду. Катя хотела было ему помочь, но он остановил её.
— Иди отдыхай, Катюнь. Я сам. Ты устала с дороги.
— Пап, ну я же не маленькая.
— Знаю, — он улыбнулся. — Но всё равно иди. А то вон, Андрей тебя уже заждался.
Катя обернулась. Миронов и правда стоял в дверях кухни, засунув руки в карманы брюк, и ждал. Вид у него был непривычно смущённый, и Катя вдруг поняла: он не ушёл вместе со всеми, потому что хотел поговорить. Он ждал её.
— Андрей Александрович, — произнесла она, подходя ближе. — Вы чего?
— Да я так… — он несмело кивнул. — Кать, давай… давай ко мне зайдём? На минуту…
Катя на мгновение замешкалась, но потом кивнула. Она знала: этот разговор неизбежен. И чем раньше он состоится, тем лучше и тем легче будет им обоим.
— Хорошо, — сказала она. — Пап, я к Андрею Александровичу. Ненадолго.
Вячеслав Васильевич, возившийся с чашками, даже не обернулся.
— Идите. Я пока тут приберусь.
Они вышли в подъезд. Миронов достал ключи, отпер свою дверь и пропустил Катю вперёд. В его квартире было всё так же, как и неделю назад, — лёгкий творческий беспорядок, пепельница на подоконнике, сценарии на стульях, пластинка на проигрывателе. Но что-то неуловимо изменилось. Может быть, запах — табаком пахло меньше, а больше — кофе и почему-то апельсинами. Может быть, свет — он горел мягче, уютнее. А может быть, изменился сам Миронов, и это чувствовалось даже в воздухе.
— Садись, бандитка, — он кивнул на диван. — Чаю?
— Чаю, — сказала она, усаживаясь на край дивана. — Если можно.
— Можно.
Миронов ушёл на кухню, и Катя слышала, как он гремит чайником, как достаёт чашки, как открывает шкафчик в поисках заварки. Эти звуки были такими знакомыми, такими родными, что у неё на мгновение защемило сердце. Она вспомнила, как приходила сюда раньше — запросто, без приглашения, как сидела на этом самом диване и болтала ногами, а он ставил джаз и рассказывал смешные истории. Тогда всё было просто. Тогда она ещё не знала того, что знает теперь.
Миронов вернулся с двумя чашками, поставил одну перед Катей, другую взял сам и уселся в кресло напротив. Некоторое время они молчали. Он помешивал чай, она держала чашку в ладонях и смотрела на пар.
— Кать, — начал наконец Миронов. — Я хочу извиниться. Не так, как в прошлый раз, а по-настоящему. Я много думал эти дни. О том, что ты услышала. О том, как я выглядел в твоих глазах. И я понял: ты была права. То, что я говорил о тех женщинах — это было… мерзко. И я не должен был так говорить. Тем более, зная, что ты можешь услышать.
Андрей поднял на неё глаза, и Катя увидела в них нечто такое, чего раньше не замечала. Страх. Он, взрослый мужик, звезда экрана, любимец миллионов, сейчас боялся. Боялся, что она встанет и уйдёт; боялся, что его слова ничего не изменят; боялся, что потерял её навсегда.
— Андрей Александрович, — её голос прозвучал мягче, чем она сама того ожидала. — Я хочу вам кое-что сказать. Я много думала эти дни. Особенно там, на даче. И знаете, что я поняла? Что вы — живой человек. Со своими достоинствами и недостатками. И то, что я увидела вашу тёмную сторону, — это не значит, что светлая исчезла. Просто теперь я знаю вас лучше. И, наверное, это хорошо.
Миронов молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах что-то блестело. Может быть, это был просто свет лампы. А может быть, что-то другое.
— Я не говорю, что мне не было больно, — продолжила Катя. — Было. Очень. Я смотрела на вас как на… как на рыцаря. Как на идеального старшего брата. А вы оказались обычным: с грязью, с цинизмом, с женщинами, о которых вы говорите как о вещах. И это было неприятно. Но я подумала: а разве я сама идеальная? Разве я никогда не говорила гадостей? Разве я не судила людей? Разве я не была эгоисткой? Была. И есть. Все мы такие. Просто вы — взрослый, и ваши недостатки крупнее. Но это не делает вас плохим человеком, это делает вас настоящим.
— Бандитка… — прошептал он.
— Я хочу сказать, что я вас прощаю. Не потому что вы попросили. А потому что я не хочу вас терять. Вы мне дороги. Очень. И я не хочу, чтобы между нами была стена. Я хочу, чтобы мы могли, как раньше, сидеть на кухне и пить чай, и говорить обо всём на свете. Но теперь — по-другому, честнее, без масок. Вы — такой, какой есть. Я — такая, какая есть. Идёт?
Миронов смотрел на неё, и Катя вдруг увидела, что по его щеке скатилась слеза. Одна-единственная. Он быстро сморгнул её и криво улыбнулся.
— Идёт, бандитка. Идёт. Ты даже не представляешь, как я рад это слышать.
— Я тоже…рада, — она улыбнулась в ответ и отпила чай. — Кстати, чай вкусный. Вы что, новую заварку купили?
— Купил, — он хмыкнул. — Специально для тебя. Старая была уже ни к чёрту.
— Вот это я понимаю — подготовились.
— Ну, я же знал, что ты вернёшься. Рано или поздно. Я надеялся и…готовился.
Катя засмеялась и покачала головой. Всё возвращалось на круги своя. Медленно, осторожно, но возвращалось. Они ещё немного посидели, разговаривая — уже легко, без напряжения, — а потом Катя поднялась.
— Мне пора. Папа, наверное, уже волнуется.
— Да, конечно, — он встал и проводил её до двери. — Кать…
Она обернулась. Миронов стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и вид у него был такой непривычно растерянный — как у человека, который заготовил длинную речь, а потом забыл все слова — что Катя невольно улыбнулась.
— Андрей Александрович, — она приподняла бровь, настроение отчего-то сделалось до ужаса игривым. — Вы хотели что-то сказать или просто решили помедитировать на мой затылок?
— Я хотел сказать… — он замялся, почесал переносицу и вдруг выпалил: — Ты это… В общем, дверь моей квартиры всегда для тебя открыта, в смысле — я буду рад. Чай, джаз, всё такое. Ты знаешь.
Катя скрестила руки на груди и оглядела его с ног до головы оценивающим взглядом.
— Андрей Александрович, вы сейчас пытаетесь быть милым? Это на вас плохо смотрится. Вы же не милый, вы — язва. Вот и будьте язвой, мне так привычнее.
— А я, может, решил исправиться, — он усмехнулся. — Стать лучше, добрее. Перестать курить, например, или завести аквариумных рыбок.
— Рыбок? — она фыркнула. — Вы и рыбки? Вы их сигаретами кормить будете?
— Ну, зачем сигаретами. Я вообще-то ответственный человек. Я бы их кормил… — он задумался. — Хлебом. Или чем там рыбки питаются. Я ещё не изучил вопрос.
— Вот когда изучите, тогда и поговорим, — она покачала головой. — А пока — курите свои сигареты, пейте кофе и не пытайтесь изображать из себя пай-мальчика. Вам не идёт. Вы в образе циничного мерзавца куда убедительнее.
— Спасибо, — он прижал руку к сердцу. — Это лучший комплимент, который я слышал за последнюю неделю. Циничный мерзавец — звучит почти как звание. Может, мне на афише так написать? «Андрей Миронов, заслуженный циник и мерзавец».
— И кавалер ордена «За порчу воздуха в подъезде», — добавила она.
— О, точно. Надо будет у твоего отца спросить, где такие ордена выдают. Он, наверное, знает.
— Папа с вами за ваши шутки даже разговаривать не станет. Он вас терпит исключительно из уважения к вашему актёрскому таланту.
— А ты?
— А что я?
— Ты меня терпишь из уважения к чему?
Катя сделала вид, что задумалась.
— Я вас терплю, потому что вы иногда бываете ничего. Когда молчите.
— Ого, — он рассмеялся. — Вот это удар ниже пояса. Бандитка, ты за эти выходные научилась у Янковского-старшего его фирменному сарказму?
— Нет, это мой собственный. Я его годами оттачивала.
— И как успехи?
— Пока неплохо, — она кивнула на его всё ещё веселое лицо. — Ладно, Андрей Александрович, мне действительно пора. А то папа решит, что вы меня здесь силой удерживаете.
— А я и удерживаю, — он усмехнулся. — Силой своего обаяния.
— Обаяния? — она фыркнула. — Вы про ту ухмылку, от которой у всех поклонниц коленки подкашиваются? Меня она не берёт. У меня иммунитет.
— Да-да, я заметил, — он покачал головой. — Ты вообще уникальный экземпляр. Единственный человек, который видит меня насквозь и не впечатляется.
— Кто-то же должен держать вас в тонусе. Вот я и держу.
— Спасибо, — он склонил голову в шутливом поклоне. — Не знаю, что бы я без тебя делал.
— Курили бы в два раза больше и слушали бы свой джаз, — она взялась за дверную ручку и уже собиралась выйти, но вдруг замерла. — Андрей Александрович.
— М?
— Вы даже не представляете, как мне этого не хватало… — выдохнула девчонка с счастливой улыбкой.
Затем она вдруг отпустила ручку, шагнула к нему и, привстав на цыпочки, быстро поцеловала его в щёку. Поцелуй вышел лёгким, почти невесомым — как дуновение ветра. Но Андрей замер так, словно его ударило током.
— Это ещё чего такое? — спросил он, невольно прижимая ладонь к щеке.
— Да так. Соскучилась по вам просто, — она уже стояла в дверях.
— Бандитка, — продолжал Миронов. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделала?
— Поцеловала вас в щёку, — она пожала плечами с самым невинным видом. — Что тут такого? Вы же сами сказали, что я вам как младшая сестра. А младшие сёстры иногда целуют старших братьев в щёку. Это нормально.
— Нормально, ты права, — повторил он и вдруг улыбнулся — широко, открыто, без обычной иронии. — Тогда ладно. Иди уже. А то я сейчас расчувствуюсь, а это вредно для моего имиджа циничного мерзавца.
— Не посмеете, вам же по статусу не положено, — прыснула она, выскальзывая в подъезд.
Она закрыла за собой дверь и на мгновение замерла в подъезде, прижав ладонь к губам. На душе было удивительно легко. Так легко, как не было уже давно. Она постояла ещё немного, глядя на закрытую дверь, а потом улыбнулась и направилась к себе. Андрей остался в прихожей. Он всё ещё прижимал ладонь к щеке, на которой горел невидимый след от её губ, и не мог перестать улыбаться. Потом медленно прошёл на кухню, сел за стол и закурил.
— Да, дела-а, — протянул он, с каким-то странным блаженством выдыхая дым.
