Ты не будешь со мною жить

Драко скуривал последнюю сигарету, безразлично разглядывая верблюда с упаковки. Холод морозил кончики ушей и нос, неприятно пробирался с дыханием, сводя гланды и, сгребая теплый пахучий пар комочком в легких, выходил обратно сизым дымом, который так и оставался облаком стоять вокруг крашеной непокрытой головы, никуда не перемещаясь из-за сухого безветрия и низкой температуры. Обледеневшая оправа очков, старых и необходимых ослепшему от офисной работы Малфою, еще сильнее охлаждала лицо. Каждый вдох по ощущениям был абсолютно идентичен предыдущему, и ничего — вообще ничего — не отличалось. Из раза в раз. Изо дня в день. Драко не ощущал, как красно-сизые обветренные пальцы сжимали сигарету. Он ими вообще ничего не ощущал: стоять полчаса на улице в минус тридцать с голыми руками никогда не было хорошей идеей, но Малфою нравилось ощущать легкую боль на коже, когда та покалывает от трещин и обморожения. Новое тысячелетие. Уже две тысячи четвертый. Быстро время прошло, сквозь пальцы, как вода. Здесь вообще время иначе ощущается. Изо дня в день все такое похожее, что не сразу понимаешь, как день сменился-то. Сейчас на улицах безлюдно совершенно: вряд ли кто выйдет в шесть утра первого января из дому в лютый дубак. Все по квартирам спят, в дрова убуханные. Малфой курил у подъезда и смотрел на одиноко горящий свет в окне панельки напротив. Кто такой же драматичный? В плеере заиграла «Пачка сигарет» — иронично. Драко это не понравилось и он принялся перематывать пленку в надежде перейти на что-то более веселое, но у группы «Кино» веселых песен не было. Остановился на «Последнем герое» и кивнул нацарапанной под окнами первого этажа надписи «Цой жив». Уши от холода начали опухать, звук в наушниках стал хуже, а значит, нужно было идти домой. Но у Драко законные выходные, причем вторые за жизнь на легальной работе, где можно было просто быть, а не бегать доллары менять и от рэкетиров ныкаться. По ящику говорили, что страна вышла из девяностых, но в Невском, особенно на Дыбенко, они будут всегда, видимо. Еще в Чертаново можно было ехать, но Москва Малфою не нравилась. Докурив до фильтра, Драко кинул бычок в заметенную снегом урну и сунул руки в карманы. Раньше он не знал, как описать свое состояние, но в языке, который он вынужденно выучил, было слово «тоска». Он сразу перевода не понял, но потом почувствовал ее и все стало ясно. Без разбитого фонаря и накрытого газетой бомжа за «Пятерочкой» это ощущение было неописуемо. — Коль, ты че тут? — Женский голос раздался сквозь равномерный бит в наушниках, выбивая из сложного процесса эскапизма. Любые звуки, исходившие от этой особы, звучали, как скрежет вилки по стеклу. — Опять от нас сбежал?! Чем мы на этот раз тебе не угодили, чума ты бубонная? — Варь, дай покурить, — Драко закатил глаза, не потрудившись даже звука убавить. Скрип голоса резонировал в голове, как соседский воскресный перфоратор в семь утра. Каждый раз это вгоняло в мурашки, хотя все слова можно было предсказать уже давно. Сейчас вот назовет полные имя и фамилию. — Николас Северус Блэк! — Варвара подошла и сорвала наушники с мужа. — Иди домой бегом! Щас же пошел! — Хватает за рукава, на себя тащит. Варя была громкой, шумной, бойкой и живой. Дальше Гатчины она никогда не выезжала. По ней это было видно. Малфой смотрел на девушку, стоявшую в спортивках, тапочках, футболке и дубленке поверх всего этого в адский минус. Смотрел на ее круглые карие глаза, которым было совершенно безразлично; смотрел на спящую в ресницах печаль и усталость, на несмываемую с изгиба губ претензию и брезгливость; на ярко-розовые щеки, как у порося, которые всегда горели, когда Варя устраивала скандалы; на чуть вздернутый и приплюснутый нос, который всегда дул ноздри при любом несогласии. Драко смотрел на каштановые кудри, которые падали на тонко выщипанные брови; на пар, который выходил изо рта; на взгляд хмурого осуждения и мрачного негодования. Смотрел и чувствовал полное безразличие. И относительно Вари с ее талантом распиливать головной мозг; и относительно разбитого фонаря, и относительно орущего от холода кота в подвале; и относительно иссохшей березы во дворе, которая не сегодня-завтра упадет на детские качели. — Коля, какого хуя я должна мерзнуть? Не доораться, не дозвониться! Стоит он тут, пиздастрадает! Лучше б со стола пошел и убрал все! Мы с девочками хотели спать лечь, а там все засрано! Курит он, блять, стоит, аристократ хуев! Пиздуй домой! — Варя насыпала и насыпала, а Драко слушал и слушал, потому что выбора у него не было. К этому не привыкать. — Отъебись от меня, — Драко говорил безразлично, затылком чуя, как Варя замахивается, а потом ощущая удар кулаком между лопаток. — Выблядок англосаксонский! За базаром за своим следи, чертила! А ну пшел домой! — Варвара потащила мужа с такой силой, что исхудавший Малфой поплелся сам. Ему уже все равно. То, что петербургские подъезды следует называть парадными, он выучил быстро, но конкретная панелька, где он жил, парадной не имела. Он ненавидел этот подъезд, ненавидел обоссаные углы и обшарпанные стены. Ненавидел спидозных торчков, подпаленные кнопки домофона; ненавидел вползать на четвертый этаж в квартиру Вари, а потом заходить в крошечный коридорчик, где одному-то стоять тяжело, и разуваться, глядя на грязь, стекающую с подошвы вместе со снегом; сгибаться, потея, потому что пуховик не повесить, пока не разуешься и не сделаешь шаг вперед, все еще ощущая мерзкий жар под курткой, потому что здесь нельзя даже температуру в собственной квартире выбрать — настолько сильно ЖКХ вертели интересы граждан, выкручивая отопление на максимум и заставляя открывать окна; и ты открываешь, не понимая, куда деваться: в сухой жар батарей или завывающий холодный сырой ветер из окна. Это все Драко тоже ненавидел. Иногда он даже вспоминал прохладу отчего дома и хотел туда. Когда он поднял глаза на уже родные ненавистные стены, увидел в дверном проеме крошечной прокуренной кухни Нинку. Очки запотели, видно ее было плоховатенько. Она стояла, облокотившись на косяк, и курила сигару, загадочно прикрытая бусами, заменявшими дверь. Малфой смотрел на нее с брезгливым презрением, но говорить жене, с кем общаться, а с кем нет, он не мог. Вот и сверлил глазами Нину, которая всегда носила копну рыжих кудрей, почти как у Пугачевой; вульгарные зарубежные шмотки от ухажеров и складной мобильник, которым всегда пафосно клацала в конце разговора, нелепо сжимая его пальцами, нефункционирующими из-за пятисантиметровых нарощенных когтей-пик, мало походивших на ногти. Она стояла в сползшем с плеч шелковом халате, едва не вывалив грудь наружу, и играла бровями-ниточками, намекая Малфою, что с иностранцем у нее давно не было. Все пять лет она пытается затащить Драко в постель, но он не тащится по двум причинам: во-первых, ему это не интересно, во-вторых, у Нинки огромный букет ЗППП, и это все знали наверняка. Как она сама про себя говорила, была Нинка блядью. — Привет, пупсик. — Девушка улыбнулась, шагая в прожженных сигаретами капрошках к мужу подруги. — Чего такой грустный? — Диалог шел при Варе, которая полностью игнорировалась. — Че, с нами бухать — не с теми чурками из Подольска? Знатно ты тогда обблевался, чувак… — Я спать хочу, отъебись. Бери Варю и иди в кухню. И про «чурок» не надо мне тут. — Меня так заводит твой акцент… — Нина закусила губу. — Интересно, ты всегда так хорошо работаешь языком? — Девушка покосилась на Варю. — Ах, Антонина Петровна, если бы этот нахлебник ебал меня! — Варя закатила глаза, смеясь и разуваясь. — Бегай еще за ним. — Как будто ты не ебешься со всем городом? Ты особенно это не скрываешь от меня, — Малфой ухмыльнулся в сторону жены, сматывая наушники в карман куртки и докладывая блоки сигарет туда же из заначки в шкафу. — Да ну, ты Самойлову не ебешь? — Нина засмеялась прямо в лицо, поздновато реагируя. От нее ужасно воняло старым перегаром, новым алкоголем и сигаретами. Красная помада давно размазалась по рту от поцелуев и выпивки, из-за чего складывалось ощущение, что девушку избили. — Тебе вообще женщины как? Потрогай мою грудь, тебе понравится, Англичанин, — Ее руки схватили руки Драко и потащили на себя; смех разбился о стены коридора, и больше всего «Англичанин» ненавидел этот гогот бухих в дрова людей, которые лезут и лапают. Этот гогот сводил с ума; даже казалось, что у него есть эхо, которое мечется внутри черепа. От этого чесались глаза. — Кузнецова, отъебись от меня ради бога. Иди вон, понюхай. — Ты обычно сговорчивее, когда бухаешь с нами на наших тусах в моей хате, а потом блюешь в моем толчке, — Нина положила ладонь на белую щеку. Ладонь ее ужасно пахла пивом, рыбой и табаком, будучи влажно-липкой. — Зачем ты с нами общаешься, раз ты такой злюка? Скажи мне что-нибудь на своем. —— I wish you and all your fucking friends were dead, you dirty whore*, — Малфой прорычал это неожиданно для самого себя и вынырнул из-под мерзкой ладони. — Сори, дарлинг, но я понимаю немножко на вашинском, и мне кажется, что прямо сейчас ты получишь за этот базар по яйцам, — Нина улыбнулась. — Или трахнешь меня в ванной. Прощу. — Нина, иди сюда! — Пьяный мужской голос прорычал с кухни, и Нинка вместе с Варей ушли. Звал ее «Димасик». Как Димасик, будучи профессиональным торчком, еще не скопытился, употребляя в день столько, сколько весь СПб за месяц не употребит — неясно. Но он, вместе со своей женой Светкой, узкоспециализировавшейся на спидах, жил припеваючи и иногда приносил Варе что-то, чем можно развлечься. Сегодня, например, крэк. Таким зельям Драко точно не учили. Раньше Малфой был против, но теперь ему было насрать. Его голову сводили с ума другие вещи, поэтому он разделся и, продолжая слушать пьяно-подкайфенный гогот с кухни, ушел в спальню, падая на кровать лицом вниз. С кухни слышался грохот «Гражданской обороны», но даже до этого шума Малфою дела не было. Он ужасно устал и хотел спать: ноги ныли, поясница уныло тянула, суставы артритно болели с морозу. Обычно сон приходил быстро, потому что работа предполагала много стресса, много нервов, много проблем и мыслей о самоубийстве. Особенно утром в общественном транспорте: на автобусе до Пролетарской, оттуда по зеленой ветке в центр, и так каждый день. Повезет, если Варя утащит на хату к корешам в Купчаге: оттуда можно было сразу на метро и по синей ветке до работы. Спасибо, что не с Гатчины в электричке, как в первый год жизни с Варей… Как первый год жизни среди магглов. Это слово нельзя было вспоминать, но принявший в себя две рюмки водки мозг это зачем-то сделал. Ящик Пандоры. Драко тут же вспомнил про свое изгнание; про то, как скучает по маме и как умирает узнать, как проходит ее изгнание в Штатах, жива ли она; вспомнил свой запрет на общение с магами, вспомнил, что он остался один и больше никогда никому не будет нужен. Укорил себя за то, что из года в год все реже и реже вспоминает о матери, что никогда не попадет на могилку Снейпа, если таковая в итоге имеется, и что никогда не извинится перед теми, перед кем обязан был. Теперь Малфой залез под одеяло, накрылся им до ушей, стараясь перевести внимание с мыслей на запах стирального порошка, которым пахла хрустящая постель. Не получалось. Накрыло следующей вереницей мыслей о любви и ненависти, от которых Драко старался убежать всеми способами: работой, сигаретами, кассетами, водкой по пятницам, телевизором, газетами, книгами, изучением кучи иностранных языков, дискотеками, сомнительными знакомствами. Не выходило. К тому же, это все было не тем. Наверное, с годами стоило бы привыкнуть к новой жизни, но привычка не появлялась. Даже хорошие вещи здесь, в изгнании, казались куда хуже тривиальностей Англии. Драко лежал, мочил слезами подушку под звуки секса из соседней комнаты, и думал о том, как же сильно хочет убиться, чтобы не просыпаться каждый день с ощущением, что уже умер. Чтобы жена, которую сейчас ебали за стенкой, не выносила мозг. Чтобы спиногрызы в школе настроение не портили. Но Драко помнил, сколько сил положили на его спасение. И поэтому находил уже свои силы жить из отчаянно-безысходной благодарности. Не удивительно, что эти пять лет пролетели мимо. Он ненавидел себя за каждый акт слабости, и в его системе ценностей плач туда входил. Нервы же сдавали так, что слезы становились реакцией вообще на что угодно. В комнате включился свет. Драко по шагам знал: жена. — Варь, выключи свет, пожалуйста, я спать хочу. — Не сдохнешь, — Самойлова полезла рыться в ящиках шкафа, шатаясь. — Где трава? — Я не брал этого. — А с зарплаты осталось? — Все, что мог отдать — дал. — Не пизди, еще должно быть! Новогодние! — Варя была в говно и еле ворочала язык. — Это мои, — Драко бормотал сквозь сон, жмурясь от люстры, что била по закрытым глазам. — Нет тут ничего твоего, в квартире моей живешь, гнида, еще деньги не несешь! Варя еще долго бормотала проклятья и оскорбления себе под нос, прежде чем смогла найти пакетик среди белья и выйти из комнаты, не потушив за собой света. Малфой смиренно сам с этим справился и закрыл дверь, мысленно желая жене выпасть в окно. Все это время Малфою снились кошмары либо не снилось ничего. Чаще ничего, потому что он падал, как убитый, после очередной смены в школе и завершения всей бумажной волокиты вне ее, и отрубался без задних ног на шесть часов. А потом заново. И так постоянно. Нинка правильно заметила: иногда вечерами, когда приходили к Варе, или она тащила в обязательном порядке куда-то, Драко ехал, и пил, чтобы забыться. Наверное, так можно было доиграться, но в алкоголизм баловство это не превращалось, на работу не влияло, а на загубленное здоровье было плевать. Когда Малфой открыл глаза, было так же темно, как и когда он уснул. Сколько он пробыл в отключке — неясно, потому что отключился сиюсекундно. На кухне что-то трепыхалось, за окном в панельках горело много света. Значит, день. Драко свесил ноги с кровати, посидел, мирясь с действительностью, и поплелся на кухню, осведомляясь в прихожей о том, что на часах четыре дня. Ощущение, что спал минуту, а не практически десять часов. Спать хотелось и дальше, потому что во время сна сознанием ты вне этой реальности. А реальность была хуевой. — Вы ложились? — Драко смотрит на Нину, которая лежала на сидевшей полуголой Варе. Они столько скурили, что обе пепельницы были заполнены с горкой. Запах табака и жженых тряпок бил в нос. — Где остальные? — Дима уехал, Света в другой комнате, — Нина улыбнулась, почему-то смеясь и показывая выбитый второй премоляр. Мужчина окинул кухню взглядом. На столе был завал из посуды и мусора, на плите что-то пригорело, в раковине лежали кастрюли и тарелки, из урны торчало две битые ножки от фужеров. На столе тоже горы мусора, засохшей еды и пепла, просыпанного везде. В некоторых салатах можно было видеть очертания рук, которые, кажется, хватались за эти салаты при падении. Две лампочки на потолке подсвечивали все болезненно-желтым цветом, который в свою очередь подсвечивал клубы дыма. Это все вызывало отвращение: ни то с Мэнора, ни то от природы. Малфой был уверен, что даже если бы его дом не превратился в пыточную-гуляночную однажды, он все равно бы не смог такое терпеть. — Вы че курите? — Малфой шагает к окну, чтобы открыть, и чувствует, как глаза слезятся от количества смога. На запах он точно различал сигареты, сигары и траву, но было тут куда больше интересного. — Скучный ты, — Нина улыбнулась. — А вы ебанулись траву с алкашкой мешать. — Муж, отъебись от моей женщины, — Варя, очевидно нетрезвая, положила руку на макушку подруги. — Да, кстати, у жены твоей охуительные сиськи, — Нина снова улыбнулась, поднимая игривый взгляд на Самойлову и хватая ее за оголенную грудь. — Кузнецова, ты — мразь во всех смыслах, — Драко зевает, наливает воду в стакан, который среди гор немытой посуды было просто немыслимо найти. — Трезвей и уходи, — Малфоя затрясло так, что злость колола кончики ушей. Нина знала, что Малфой недолюбливает ее после того, как она по глупости залезла в долги, а Самойлова отдала за них машину Драко, которую тот только что купил на отложенные с зарплаты деньги за несколько лет. В кредит, который до сих пор выплачивает. Кузнецова проблемы не видела, правда: она же предложила взамен пару бесплатных минетов. — А с хуя ли ты раскомандовался в моей квартире? — Варя закинула ногу, обутую в сапог, на стол. — Моя хата. Пойдешь сам отсюда первый. — Я тебя сдам вместе со всеми твоими торчками и блядьми, — Драко закатил глаза, рычал тихо. Если бы он мог кинуть в каждую по аваде, он бы это сделал. — Пошел нахуй отсюда, защекан, — Варя засмеялась от слова «защекан» и, зевая, кинула в мужа салфетку, в которую, кажется, были завернуты вишневые косточки. — Клуши конченные, — Драко начал рычать: доселе никогда не накрывавшая злость вдруг им полностью овладела, — приехали, объебались, все засрали здесь, блять — не квартира, а притон! — В Малфое, кажется, закипал праведный гнев. — Мне же это все пидорить, пока вы тут ржете и блюете на себя опять! Всю мою зарплату тратишь, блядина! — Мужчина оперся кулаками на стол и рычал на лежавших на софе женщин. Их лица, блестящие и рано стареющие, вызывали брезгливое желание облить их кислотой. — Не смей! — Варя швырнула в мужа стеклянную бутылку из-под водки, но та пролетела мимо и разбилась о стену, ссыпаясь осколками на стол и разнося по комнате едкий запах спирта. — А вот посмею, посмею! — Драко резво обогнул стол, хватая обеих женщин, и, держа их за шеи, вышвырнул в коридор. — Ты охуел? — Варя попыталась вырваться, вцепившись в лицо благоверного, но Малфой, сам того не ожидая, ударил ее ни то по щеке, ни то по уху. Самойлова упала на колени, хватаясь за лицо и визжа. Повисла пауза удивления. До этого момента Драко руки никогда ни на кого не поднимал. Сейчас ему явно понравилось выпускать накопленное. — Коля, ты совсем ебанутый? — Из соседней комнаты высунулась заспанная Света. — И ты, наркоша, вали отсюда! — Малфой схватил Свету за грудки, швыряя в прихожую. — Съебывайтесь обе, а с тобой, любимая, у меня будет другой разговор! — Подай мне сумочку… — Нина то ли в силу профдеформации, то ли в силу тупорылости не понимала, что злит. — На новую насосешь! — Малфой с рыком вцепился в горло Кузнецовой и, открывая свободной рукой дверь, толкнул ее в подъезд, не заботясь о целостности ее коленей, упавших на холодный бетон. После касания до нее хотелось помыться в мирамистине, но такое желание было, видимо, только у Драко. — Коля! Коля, долбоеб ты! — Варя подскочила, хватая Драко за волосы, но тот вывернулся, зажал жену за горло и прижал к стене, ударяя затылком. —— Shut the fuck up*, — Малфой прорычал это, как никогда в жизни не рычал. Злость распирала до того, что он был уверен: на этот раз он точно сможет убить. Он больше не школьник, чтобы колебаться. Света сама ушла, цепляя шубу и сапоги свои и нинины. Драко захлопнул дверь так, что картина, висевшая рядом, упала, с треском разломав раму. Внутри все билось от гнева и прилившего адреналина. Если он не выйдет на воздух. Самойлову вынесут вперед ногами. — Англичанин, ты совсем? — Женщина рыдала на полу, сползши по стене. Ее трясло. — Еще раз ты меня тронешь, я изуродую тебя нахуй, — Драко упер руку в бок, второй держал собственные волосы и тяжело дышал. Варя, видимо, совсем отчаялась, раз вскочила на ноги и побежала к мужу опять, хватая его за грудки левой и колотя по всему, что придется, правой рукой. Ответа ждать не пришлось: Малфой ударил жену кулаком в лицо так, что она отлетела, а потом, хватая за волосы, подтащил к себе, шипя в лицо: –– If I see you with any of your fuckin' friends here once again, I promise, I swear, I'll kill all of you without any doubts. I'll split your skulls while you cunts will be mewling, is it fuckin' clear? * Варя быстро закивала, смотря на кровь на своей руке, утертую с носа. Она в секунду протрезвела, поняв каждое слово, которое прорычали ей в лицо. Самойлова никогда не думала, что получит что-то в ответ на выебоны. Драко схватил пуховик, точно зная, что плеер еще поиграет и сигарет хватит, и, всунув ноги в ботинки, которые даже завязывать не стал, выметнулся из квартиры, оставляя жену одну на полу ронять кровь из носа на пожелтевший от курева линолеум. В голове крутилась лишь одна мысль, по сути своей хуже любого наказания: «Just like my father»*. Драко хрустел под собой снегом от злости, срывал сосульки и даже снес чьего-то обоссаного небольшой собачонкой снеговика. Малфой не думал о своей безопасности. Не думал, что к нему приедет братва, которая начнет просить пояснять за ту же Нину или Свету. Во-первых, потому что первого января его никто не тронет, несмотря на время — все все равно спят или откисают дома. Во-вторых, подраться было бы кстати. Главное, забыть, выкинуть из головы все те воспоминания, которые лезли в голову одно за другим. Оно, конечно, равносильно тому, как пытаться не думать о розовом слоне. Драко хотел бы, чтобы был открыт хотя бы один ларек, хотя бы один магазин для покупки шкалика и закуски. Но на его пути ничего такого не было. Возможно, это — повод уехать в центр: Малфой точно знал, что в кармане джинс есть жвачка и рублей тридцать мелочью — это три поездки и шесть рублей сдачи, на которые можно купить большой пакет семечек. Драко залез в карман, все так: тридцать рублей мелочью, маленький прямоугольничек газетной бумаги — билет с автобуса. Мужчина посмотрел на номер билета в красной рамочке, считая числа и надеясь, что билет счастливый. Но в сумме стороны дали двенадцать и три. Ничего счастливого. Продолжая рыться, пальцы нащупали жетон на метро — не могло не радовать. На водку все равно не хватит, на нее надо рублей семьдесят, но семечки и сок — уже хорошо. Может, останется на пакетик еды дворовому коту, которого Малфой подкармливает. У того явно души больше, чем у блядушника, в котором страдалец жил. Пока Драко занимался арифметикой, он и не заметил, как оказался около станции метро, пройдя несколько остановок среди неосвещенного гетто, минуя убогие снежинки на стеклах и заброшенные на елки гирлянды, которые никто не снимет. Стеклянные двери прямо-таки манили спуститься под землю. Видимо, время прокатиться. В метро людей не было вообще, в вагон Малфой сел один. Наушники решил снять, чтобы не отвлекали от убаюкивающих звуков поезда. Драко вспомнил, как однажды в школе подслушал за маглорожденными. Потом маме в письме неровным детским почерком писал, что есть какое-то «митро», и что там можно кататься. Пришел ответ с расспросами о школе и об оценках, но про метро тоже сказали, мол, не царское это дело. Теперь-то Малфой каждый день катился на эскалаторе от света земного, чтобы доехать по делам, но все еще украдкой жалел, что в лондонском не покатался. Сейчас, глядя на свое отражение в окне, за которым проносилась стена тоннеля, Драко впервые задумался о своей безопасности глобально. Гопота и братва его не заботила особо ровно до этой секунды. Но тут он пошел на открытый конфликт, выгнав девочек. А чего ему бояться? Не убьют же его? Откуда этот страх быть убитым вообще? Те ночи в Мэноре, когда крики и скрежет заставляли стены дрожать, а сердце залезать в пятки, потому что любая попойка могла кончиться внезапными экспериментами с заклинаниями и поручениями, которые точно никто не выполнит, а значит, получит Круцио в лобешник? Это поселило тревожность? Или варины рассказы про убийства, изнасилования, пытки? Личное присутствие при многом из этого, когда приходилось бывать на разборках, видеть у Вари дома раненых; когда довелось стоять в ливень среди густого леса, пока три здоровых мужика закапывали труп в мешке, а еще двое спокойно курили рядом? Возможно, в Британии было безопаснее? По сути, въезжать в маггловскую Британию в принципе Драко не мог только первые пять лет. Потом ничего не мешало ему поехать туда туристом: если не задерживаться дольше положенного визой и не встречаться ни с кем из бывших Пожирателей, проблем не будет. Но Драко точно знал, что не поедет на родину, пусть и к магглам, как бы ни скучал по родной речи и ландшафтам. Во-первых, это — воспоминания и боль. Во-вторых, это опасно, потому что и среди магглов ходят волшебники, которые хотели бы его убить. А у него даже палочки нет. И денег, чтобы поехать, даже если соберется — это в-третьих. В России шансов быть убитым у него, учитывая район, было не меньше. Но здесь смерть ему казалась справедливее. Во-первых, никакой магии. Во-вторых, его бы убили не за то, что он «грязное отродье», «воландемортовская подстилка», «давний враг Поттера», «Малфоевский выблядок», «слизериновский недоносок» или что-то из этой оперы. Тут его убьют, если он ввяжется в конфликт (особенно с милицией), неправильно отреагирует на подколы за акцент; произведет впечатление человека, у которого есть деньги (хотя бы косарь в кармане) или будет ходить с натуральным цветом волос. Да, по мнению обитателей этого района, цвет волос у Драко был пидорским, из-за чего мужчина красил их коричневым палетом уже очень давно. Корни, правда, отрастали, и выглядели еще более по-пидорски, поэтому пока что Малфой по улице ходил в капюшоне: надо бы собраться и подкраситься. На самом деле, Малфой всю жизнь жил в страхе за собственную жизнь. Паранойя стала настолько будничной, что он не замечал, как по нескольку раз проверял замки, закрывал окна на ночь, оглядывался, всегда держал нож в кармане, запоминал все входы и выходы. Странно было бы этого не делать, если вспомнить, что в детстве нужно было прятаться ото всех: отца, его друзей, родственников по матери, самого сильного мага на планете и прочих неурядиц. Пока Малфой перебирал все это в голове, поезд донес его до нужной станции. Выход, холод бил в сухое лицо, ветер мерзко продувал. Драко втягивал шею в плечи, пытаясь так закрыть уши, и шёл в сторону одного ресторана, прекрасно зная, чем это кончится. Ехал Малфой вообще прогуляться, но план накидаться у знакомой в рестике за счет заведения возник сам по себе на середине пути. — Мужчина, к нам нельзя в таком виде, — Вылизанная с ног до головы администраторка кивнула на неопрятную куртку и растянутые спортивки гостя, который шмыгал носом с мороза. — Хозяйка здесь? — Драко напрягся. Он побоялся, что его могут не впустить, но оставался настойчивым. — Мужчина, пожалуйста, покиньте заведение. Вы ведь понимаете меня? — Да, я владею русским и хочу видеть Нааму Иоффе. Давайте не будем поднимать здесь шум. Передайте ей, что я здесь, пожалуйста, я знаю, что она тоже здесь. Скажите, что Англичанин ее спрашивает. Администраторка помялась, одергивая бежевый пиджак. Светлая атмосфера ресторана с восседавшими за столиками, как сказала бы Варя, буржуазными свинотами, говорила сама за себя. Приглашенные в качестве живой музыки саксофонисты лишь доказывали: ресторан дорогущий, и если выпроваживание гостя принесет хоть немного дискомфорта, ничем хорошим это не закончится. — Никит, пригляди за гостем, я схожу до хозяйки, — Администраторка кивнула охраннику на входе, и тот уставился на Малфоя, пока цокот каблуков раздавался по плитке, а потом отдалился по паркету. Стоять в месте, где дверная ручка стоит дороже, чем вся твоя жизнь, было некомфортно. Он не понял, сколько прошло времени в ожидании, когда лицо возрастной, но очень ухоженной женщины показалось на лестнице. —— Hi, dear*! — Наама подошла ближе и приобняла гостя, улыбаясь. Драко не видел ее, наверное, месяца три. Она всегда выглядела хорошо: высокая, статная, одетая по последней моде в самую деловую одежду мира, с золотыми браслетами и серьгами, угольными кудрявыми волосами до плеч, выкрашенными и постриженными лучшими мастерами города — как всегда. Лицо ее не старело, конечно, в силу множества часов у косметолога, и с каждым походом к нему она все больше и больше напоминала Драко его мать. — Шалом. Ты пустишь к себе? — Конечно, вопросов нет, — Иоффе кивнула администраторам и охране, что они могут быть свободны, и повела Малфоя в свой кабинет. — Смотрю, девчонка на входе новая? — Да, недавно работает, — Наама шла впереди, поднимаясь в свою обитель на втором этаже, — А что? — Не узнала, — Драко ухмыльнулся. Иоффе не ответила. — Ты не получал моего факса? — Нет. Как минимум жена не доложила. — Она контролирует твой факс? — Все входящие. — И ты ничего с этим не делаешь? — Наама открыла дверь, пропуская гостя вперед. — А что мне с этим делать? Она делается истеричной. И я не думаю, что кто-то хочет от меня что-то, а если это срочное — у них есть мой номер телефона. — Малфой улыбнулся, снял куртку и сел на мягкий диван у стены. Вряд ли он станет упоминать, что попросту не хотел собачиться с женой, потому что зарекся конфликтовать, хотя бы в открытую. — Есть что крепкое? Знаю, что наглею, но очень нужно, — Драко обычно не попрошайничал — гордость еще оставалась. И все же сейчас хотелось: от Иоффе всегда исходили тепло, любовь и забота, и особенно хорошо она это демонстрировала, когда заботилась материально. Язык любви, все такое. — Есть, погоди. Я отправила тебе на факс сообщение сегодня утром, и, признаться честно, была уверена, что ты по этому делу. Минуту, я налью чего-нибудь, — Иоффе закрыла кабинет изнутри. — А какова тогда была цель твоего визита? — Мы с Варей очень сильно поссорились. Мне нужно было куда-то уехать, чтобы отвлечься, — Драко горько улыбнулся. — Я ее ударил, — Мужчина вцепился в волосы. — Впервые в жизни я поднял на нее руку. Мы дрались. Я побил ее и ее подруг, — Драко казалось, он монстр, которого надо изолировать от мира сего. — Она ведь все время до этого дралась? — Наама подошла ближе и прижала голову Малфоя к своему животу, поглаживая неуложенные волосы и усталые плечи. Иоффе испытывала искреннее сочувствие. Она успела повидать стоящих потерявшихся людей и меньше всего в своей жизни хотела проходить мимо них. Драко она считала умным, способным, стоящим. Он с этим никогда не соглашался. — Это не имеет значения. Я не должен был, — Малфой хрипло выдохнул. Мысли о том, что он снова и снова походит на отца, его не покидали. — Что сделал, то сделал. Прекрати. Чего ты хочешь? — Иоффе сделала шаг назад, чтобы посмотреть в глаза гостю. Выглядел, как котенок с трассы, на которой любому котенку физически не оказаться. Всегда так выглядел. — Есть хочу. Но денег нет вообще, не говоря уже о твоих расценках. — Варя отобрала? — Варя отобрала. — Ничего, поешь за счет заведения. И я тебе как раз за перевод авансом заплачу, — Наама пошла к сумке. — Помощница занесет в школу новые документы, как обычно. А аванс сейчас бери. Документы не горят, если что. — За новую четверть не возьму, я еще со старой не разобрался. За декабрь отчеты не трогал даже. Так, принес копии домой. Напечатаю на рабочем компьютере в школе, как с каникул выйдем. — Малфой засмущался. — Держи! И Варе не отдавай, — Иоффе протянула сложенную пополам стопку денег и смотрела с таким участием, что невольно закрадывались мысли о том, что отношения с миссис Самойловой-теперь-уже-Блэк были ненормальными. — Ни алкоголя, ни кофе на голодный желудок я тебе не дам. — Спасибо. Человеческое спасибо, — Драко поднял уставшие зеленые глаза, мешки под которыми чернели от стресса и недосыпа, и кивнул с искренней благодарностью. — Под твоими глазами можно разместить по кенгуренку. Ты-таки собираешься спать? — Лучше оставить мои беды со мной, тем более, не твоего полета я, чтобы обо мне заботиться, — Мужчина покосился на предплечье, закрытое одеждой, и иронично ухмыльнулся. — Расскажи лучше, что за дело? — Дело неимоверно секретное, рассказал мне о нем брат. Сам понимаешь, у него секретов хватает… — Наама села рядом. — Короче, к нам в какую-то школу, о которой я ни слухом, ни духом, приезжала спортивная команда на матч. Девчонку оттуда похитили, никто не знает, где она. Что за спорт тоже неизвестно, все под какой-то завесой тайны. Говорят, крупные британские шишки — я судить не стану. Знаю только, что это божье дарование пропало в Ленобласти, и ее муженек всех на уши ставит. Жуткий истерик, всеми командует, на всех орет, всем угрожает… — Женщина вздохнула. — Знаешь, эти классические «да вы знаете, где я работаю?». Говорят, до нас эта информация вообще не должна была дойти, но похитили ее, мне думается, обычные бандиты, не мафия, вот с ума и сходят все нужные круги. Федералы проверяют на международном уровне: у них там местная группировка, которая могла угрожать. Все уверены, что ключ к ответу лежит на высоких интернациональных уровнях. В милиции почти ничего не говорят, но спрашивают втрое. Им умереть не встать надо переводчика, который в совершенстве бы знал язык, особенно юридический. У нас, конечно, много таких, и они работают уже, но косячат. Да и я хочу, чтобы этим занялся ты. Во-первых, потому что ты носитель и отмечал, что специализировался на судебной лексике; во-вторых, потому что тебя это выдернет из порочного круга, в который тебя затащила семейная жизнь, — Иоффе взяла Драко за руку. — Если ту девчонку еще по кускам не разложили в разных районах, то, может быть, у нас есть шанс ее найти. — «Нас»? Ты-то тут причем? Кто тебя втянул? — Малфой напрягся. Втянутые в мутные схемы близкие его напрягали с детства. — Меня пока никто, просто сам понимаешь, какая публика собирается в моих ресторанах и что она обсуждает. Брат вчера выпалил, когда на нервах был: три дня, как заявили, четыре, как пропала, и все это время все на ушах. Вопрос международной важности. — Наама недовольно отмахнулась. — Если в администрации в курсе, милиция точно с ума сходит. Муженек до того истерит, что потребовал, чтобы делом занимались не высокие чины, а светлые умы в первую очередь. При этом надо держать секретность: даже отпечатков пальцев дамочки не дают. Ну сам себе противоречит, понимаешь, да? — То есть ты хочешь сказать, что я, обычный учитель, должен расследовать похищение какой-то знаменитости? Которое может стать убийством в любой момент? — Не расследовать, а помогать переводить. Сидеть в кабинете. Объяснись в школе, на месяц-два они тебя отпустят, — Наама улыбнулась. — Ты думаешь, это не затянется? Я общаюсь с такими людьми иногда, и удивляюсь, как их милиция не поймала. А потом вспоминаю, что не ловит. И уж если диллеров и сутенеров, которые с девяностых годов всегда преступают закон по восемь раз в день, не ловят, кто будет искать ту девочку? — Малфою было страшно, что такая ответственность не удержится на его плечах. — Такие кадры никому не интересны, Николас, а тут дело государственной важности с миллионом подключенных к процессу министерств. Им придется искать, хотят они того или нет, — Иоффе нахмурилась, явно задумываясь о чем-то своем. — Если уж мой братец собрался-таки работать, то дела действительно плохи. Малфой задумался. Что ему еще остается делать? Забить? Он и так уже забил на все, на что можно было и нельзя. Идти домой к этой мразоте, чтобы она снова ебала мозг и изнывала, как ей на работе, на которую она толком и не ходит, скучно? Смотреть, как она свои пятизначные, ближе к шестизначным, зарплаты пересчитывает, ворованные, пока Драко на свои семь тысяч никак не наглядится прежде, чем и их отберут? — С кем нужно связаться, чтобы приступить к работе? — Драко поднял на Иоффе глаза, полные надежды. Наверное, он устал бездействовать, сплавляясь по течению. — Пошли, выберешь себе поесть из меню, и все обсудим. Попрошу для тебя виски потом, недавно был хороший завоз. *** Козлов избивал свою жену, когда на домашнем телефоне раздался звонок. — Полковник милиции Максим Козлов слушает, — Мужчина зыркнул на плачущую жену, забившуюся в угол. — Этого я не знаю, это к Олесе. Всего хорошего, — Козлов холодно положил телефон. — Кончай реветь. Готовь нормально, если меня уважаешь, — Полковник ушел в спальню, шаркая тапочками и поглаживая усы. Он был крайне раздосадован тем, что ему позвонили по поводу расследования — ничего путного он об этом деле не знал. Надо перенаправить к той, кто с эшниками и фэсерами на короткой ноге. — Алло, Олесенька? — Козлов звонил с мобильного, мысленно считая, сколько спишут за минуты. — Радость моя, ты не занята? — Я на службе, Максим Тарасович. Почему вы на личный звоните? — В голосе Олеси читалось явное отвращение вперемешку с холодом и испанским стыдом. — Мне тут жидовка звонила, ресторанщица которая… — Козлов открыл окно и принялся в него курить, подбирая собственный лежавший на подоконнике хабарик. — Спрашивала, кому там нужен переводчик. Нашла какого-то бриташку, говорит, юристом был, носитель языка, тоси-боси, хуй на тросе. Что с ним делать, Олесенька? — Вы о Иоффе? Она звонила? — Какие еще жиды могут мне названивать? Я б с другими и говорить не стал, — Козлов усмехнулся. — Я спрошу у наших… Думаю, если от Иоффе, возьмут сразу. — Олеся оживилась, но не от попытки полковника катить шары, а от того, что у следствия появляются новые шансы. — Давай, радость моя. Если ты к ним пойдешь в той же блузочке, что и вчера, они тебе точно не откажут, — Козлов сально улыбнулся и это было слышно по телефону. — Всего хорошего. Олеся, разумеется, никаких теплых чувств к пятидесятилетнему полковнику не питала. Ждала, когда гад на пенсию выйдет, но тот не хотел отдавать место. С тех пор, как она пришла, и не хотел. Девушка посидела в кабинете еще немного, слушая тикание пластиковых круглых часов на стене и имея желание сейчас же смыть с себя весь тот слой дерьма, что на нее налепил Козлов своими неумелыми попытками понравиться. Женатый ведь, старый мудак. Нужно самой позвонить Иоффе и все узнать. Благо, с Наамой Олеся была в хороших отношениях, и тут же ее набрала. Женщина сбросила, но через время прислала огромное СМС со всей информацией. Долго отсиживаться было нельзя, да и рабочий день кончился, а вопрос с переводчиком нужно было решать давно. По этой причине Олеся надела подштанники под юбку, рабочую шубу, шапку; и, легким движением руки цепляя сумку, пошла в рядом находившееся здание, чтобы урегулировать вопрос с эшниками, зная, что глава ФСБ сейчас тоже там. Домой хотелось, но эта неделька выдалась такой дерьмовой, что оказаться дома не получалось: даже в Новый год пришлось сидеть в офисе со следаками, ей доверенными, и собирать всю информацию по крупицам. Было бы что собирать: кроме таинственной пропажи спортсменки накануне нового года никто ничего не знал. Снег неприятно залеплял лицо, каблуки сапог нервно цокали по обледенелому асфальту. Красиво украшенный к Новому году город своим обликом и не думал выдавать, какие зверства в нем случаются. Девушка была на взводе, потому что с нее требовали то, чего она дать не могла, и разговоры по душу переводчика того гляди вывернутся не в то русло. А город своими гирляндами и огнями так и переманивал на сторону отдыха и развлечений, пока верхушке не был нужен повод, чтобы докопаться и наорать. Олеся гнала мысли о праздниках вон: совещание глав отделов подходит к концу, и нужно успеть до того, как все разойдутся. После двух нервных стуков замерзшими пальцами по дверному косяку, дверь в кабинет открылась, не дожидаясь разрешения. Олеся слышала разговоры на отвлеченные темы за стеной и была уверена, что никому не мешает. — Капитан Бутко, стучатся не для того, чтоб сразу входить, а чтоб разрешения дождаться. — Тризин встал из-за стола и, огибая коллег, подошел к гостье, которая все еще была запорошена снегом. Лысина его блестела, ноги уже пошаркивали от старости. — Товарищи генерал-майоры, мне с вами бы наедине поговорить. Как с главами отделов, — Олеся смотрела круглыми глазами, полными решительности. — Вы, Олесенька, всего-то капитан, чтобы решать, при подчиненных столь уважаемые люди будут говорить, или не при подчиненных, — Артем Никитьич тоже подошел. Спина его была прямая, шевелюра волосинкой к волосинке зачесана назад, пиджак сидел идеально; голос говорил четко, холодно, расчетливо. — Вы, товарищ Васильев, не оставите возможности продемонстрировать свои достижения, — Максим Владиленович улыбнулся. — Так что? Мне можно говорить? Это про спецотдельное, — Олеся покосилась на малознакомых ей людей за столом, которые уже собирали бумаги в дипломаты. Она знала, что позволяла себе слишком многое, и никогда за это не оправдывалась. — А еще я требую отстранить от дела полковника Козлова и назначить главной меня или кого еще, только не Козлова. Как видите, всем в итоге занимаюсь я, но в отчетах почему-то имя этого тунеядца. — Это любая баба может завалиться так к ФСБ с расспросами? — Какой-то возмущенный баритон раздался в углу стола. — Учитывая то, что от любой бабы толку больше, чем от тебя — да, любая, — Тризин рявкнул, заставив всех еще интенсивнее собираться. — Действительно, освободите кабинет, — Васильев решил сдаться и уступить Олесе возможность рассказывать о происходящем без свидетелей. Государство все еще заинтересовано в том, чтобы решить проблему международного уровня и не ударить в грязь лицом. Бутко долго смотрела на то, как мужчина за мужчиной покидают кабинет, разглядывая ее и ее погоны. Никто не верил, что она в ладах со всеми шишками города из-за качества работы и умения вести переговоры, а не из-за икс пар хромосом. — Ну, капитан Бутко, выкладывайте, — Васильев сделал пару движений пальцами, зализывая волосы назад. — Иоффе нашла переводчика. Говорит, свой человек. — Ну, Нааме я верю, — Тризин улыбнулся. Любой бы улыбался, если бы у него был подментованный товарищ там, где рассказывают про кокаин и казнокрадство. — Надо будет сходить к ней, отобедать, отвлечься… А кто он? — Он — британец, лингвист, практиковался в составлении судебно-процессуальных документов — ну это со слов Наамы. Она мне скинула номер его в СМС, зовут… — Девушка полезла за телефоном, чтобы найти нужное сообщение. Еще не согревшиеся пальцы едва продавливали кнопки. — Николас Северус Блэк. — Товарищ Васильев, будьте добры, запишите себе, — Тризин пошел к столу и достал из выдвижного ящика огромную папку, толщиной с фолиант и размером в А4. — Это все по делу? — Олеся кинула взгляд на папку. — Это скорее о том, что вокруг, — Тризин достал из нагрудного кармана платок и протер лысину. — Понимать бы еще, чем они вообще занимаются — я ж только понаслышке знаю, — Олеся взглянула на Васильева. — Козлову спасибо. Мне не разъясните? — Вам, Олеся, не об этом надо думать, — Артем Никитьич уставился в ответ. — Вы бы сходили, что ли, челку подстригли, волосы подкрасили: у вас вон седой волос то там, то тут бьется. Разберемся мы с этим делом без капитанов. — Мне до кого дослужиться, чтоб вы перестали меня попрекать? Сразу генералиссимусом стать? Расследуйте это все с товарищем полковником, если он захочет работать, конечно, — Бутко начинала закипать. — Сами ж на меня ордена вешали за честь и отвагу, а теперь говорить не хотите. И я даже повышения не прошу, я прошу дать мне найти эту бедную женщину. — Родить вам надо. Переводчик этот хотя бы даже — он женат? — Не знаю. Какое это имеет отношение к делу? Я нашла вам человека, проверенного Иоффе; человека, который сможет принимать показания двух, насколько мне известно, главных свидетелей и близких потерпевшей по совместительству. И документы от них составлять. Кроме того, он может и местные вопросы знать, те же тоже англичане, верно? — Олеся говорила спокойно, но нотка обиды чувствовалась. — По-моему, это достойно «спасибо», а не обсуждений моей личной жизни. Артем Никитьич сделал сложное лицо. Тризин посмеивался. — Максим Владиленович, напомните мне, почему мы с ней дела имеем? — Поэтому и имеем, — Мужчина тяжко вздохнул, улыбаясь и глядя на бумаги. — Спецотдел, Олеся, занимается не нашего ума делами, и даже не президентского ума — бог вообще знает, чьего. Знаю только то, что дело вне нашей юрисдикции по своей сути, но из-за того, что искать нужно везде и срочно, потому что персона царская какая-то, мы стоим на ушах. Что прислали, то прислали. Больше никаких данных нет. Покуда вам их получать будет трудно — спускать будем только с наших поручений, — Тризин томно выдохнул. — Я сам ничего не понимаю. В розыск по стране подать нам англичане запретили: видите ли, нельзя, чтобы ее фото на каждом столбе было. Только требуют, чтобы мы людей опрашивали, и отзванивались. Вон там вот, — мужчина на факс кивнул, откуда бумажка торчала, — там опять просят рассказать, как поиски выглядят, — он подошел к Олесе ближе. — Я этим дуракам говорю: у вас у самих там козни строят за будьте здрасьте, в стране бардак — может, говорю, ее ее же враги и выкрали? — А они что? — Бутко вздохнула. — А что они? Они говорят, мол, работайте. Мы вон их группировки тут ищем, их проблемы решаем. Мне до девчонки столько дела нет, сколько до того, чтобы тут их дрянь никакая не расселилась… — Понимаете, Олесь, она — иностранная гражданка, вся информация у них. У нас они только спрашивают, а по регламенту работать не дают, — Артем Никитич почесал затылок. — В общем, я пойду домой и высплюсь впервые на этой праздничной неделе, — Бутко тряхнула челкой, прправляя ее. — Я в таком случае хочу заниматься своего ума делами: простыми смертными торчками и алкашами. С этим сами воюйте, — Олеся взяла шубу и вышла из кабинета. Могло показаться, что она перегнула, но она знала одну по пьяне разболтанную хитрость этих двоих: они любили смелых. Уже не улице желание курить одолело. Девушка тянула сигарету, обещая себе, что отцепится от этого дела. А что еще оставалось? Зачем вообще тогда изначально ее допускали? Козлова бы так и пинали, как мертвую собаку, да только он закономерно не пинается, ибо кадр безнадежный абсолютно. Вот и дело надо двигать, и бюрократией заниматься не хочется ни единой душе, а Олеся должна крутиться. Знает, что прекратит работу; знает, что совесть замучает и уже утром она снова будет собирать результаты опросов, перенаправлять поисковые группы; смотреть, кто из уже знакомых преступников мог бы быть причастен к содеянному. А в ответ на все старания будут замечать только ее красивое личико и рекомендовать подкрасить седину, блять. Блестящие от слез глаза еще полчаса смотрели на разносящиеся по ветру клубы сигаретного дыма. Люди в оживленном центре сновали туда-сюда, туристы фотографировались около каждого булыжника и выходили на лед; праздничные иллюминации украшали все, что можно было. И ни один турист, ни один обмотанный гирляндой столб никогда не узнает, что происходит дальше Васильевского, Петровского и Адмиралтейского. *** После обеда у Наамы Драко пошел сразу в здание ФСБ, как раз успевая к назначенному времени. Страх перед новыми обязательствами был неимоверный, — Малфой в принципе всегда боялся ответственности, хоть никогда этого не показывал — но резкое желание помочь забилось в груди с трепетом, которого раньше не доводилось испытывать. Возможно, конечно, это обычное желание уйти от Вари с ее концертами — первоглубинных причин никто никогда не узнает, потому что Драко с Азкабана в себе не копается. Захотел, вот и пошел. Идти по центру было приятнее, чем по родному району. Все было неимоверно ярким, цветным и таким жизненаполняющим, что настроение само приподнялось. Особенно умиляло то, как каждый магазинчик старался по-своему украситься, клея на окна объемные картонные фигурки, фонарики и еловые ветки. Неубранный снег, конечно, картину портил, но не критично. Когда Малфой вошел в здание, его встретили высокие своды беломраморных потолков, много света и людей в форме. Предупрежденная охрана лишь обыскала гостя и сопроводила к нужному кабинету. — Здравствуйте! — Малфой вошел к своему будущему начальнику, осматривая массивную мебель из темного дерева. — Я — Николас Блэк, переводчик. — Бонжур, или как там нужно, — Васильев улыбнулся и шагнул навстречу, пожимая руку. — Артем Никитьич, центр «Э». — Тризин Максим Владиленович. Генерал-майор ФСБ, — Тризин тоже пожал руку юноше. — Нас обоих прислали из столицы, так что вам нужно будет переводить бумаги и из Москвы, будут приходить напрямую. Переводы с русского на английский тоже нужны, для отчетности. Отдаем из рук в руки, лишнего с ними не шатаемся: носим от отдела к отделу, под сердцем, чтоб не потерять. С кабинетами нынче наблюдается некая напряженка, так что извольте здесь вот и работать. — Тризин кивнул на свободно стоящий стол среди еще трех рабочих мест. — Мой кабинет за этой дверью, будем друг у друга под рукой. Мы, правда, скоро в столицу, но еще вернемся. — Так точно, — Малфой засиял: глаза блестнули, губы расплылись в улыбке, впервые настолько широкой, что зубы показались. Засиял он ото всего сразу: от того, что его кабинет — не маленькая учительская; что работать он будет в таком красивом здании, а не прожигать часы в плесневелой хрущевке; что ему просто взяли и доверили работу, по сути своей, с правительством России. Он, о н может сидеть здесь и решать дело государственной важности, о н, вчерашний азкабанец. С другой стороны, Малфоя начало напрягать, что он так часто вспоминает о своем прошлом: до этого года подобного рода мысли навещали на день рождения, день матери, день рождения матери, первое сентября и еще в пару рандомных дней; но так, чтобы денно и нощно загоняться, как в последние трое суток — впервые. Надо срочно обложиться работой. — Сейчас предлагаю вам рассказать о себе, но в целом, я думаю, мы вас возьмем, — Тризин потер лысину. — Наама никогда не ошибалась, — мужчина скрывал, что уже пробил Малфоя. — Хорошо, я готов рассказать о себе. И пришлось говорить. Пришлось включать режим сказочника и врать о том, какая любящая у Драко была семья, как он отлично и гладко учился в школе, где его все любили; как он поступил на лингвиста в Оксфордский университет, как он защитился на идеальные баллы, как практиковался полгода, а затем поехал преподавать прекрасный язык по собственному желанию в России, чтобы люди могли заниматься с носителем. Малфой давно владел фотошопом: поначалу в обычной школе диплома не просили, а в частной вот вспомнили. Драко загуглил самое престижное заведение, нарисовал себе диплом и с тех пор им всем и тыкает. Все равно никто никогда это не проверит. И в этот раз не проверили, потому что у русских рекомендация знакомых выше всяких оксфордов — это юноша понял очень давно. Не знал, что органы уже и ДНК его узнали, да только магическое прошлое не проверить. И врал, врал и врал, всем вокруг и самому себе, чтобы добиться нужного. И ему поверили, вручив огромную папку документов на перевод и доступ в интернет с рабочего монитора. Невероятно, что у Драко будет свой компьютер на рабочем месте. Феноменально. Разумеется, у Николоса Северуса Блэка грешков не было. Драко опомнился, когда начал ощущать тонкое покалывание по руке. Сперва он подумал, что руку отсидел, непонятно, правда, где; но потом сердце встало. Это ощущение нельзя было спутать ни с чем и никогда. Это ощущение очень сильного магического следа. Малфой сделал встревоженное лицо: брови его тотчас нахмурились, глаза забегали. Не дожидаясь разрешения, Драко открыл папку, тут же застывая в ужасе. Ничего в содержимом волшебного не было, но фотография — одна только фотография, прикрепленная к делу, излучала то, что окончательно откинуло в прошлое, накрывая и душа изнутри. Не на документы фото, обычное семейное: на фоне камина четкие черты лица крупным планом. «Shit-shit-shit*» — Вы ее знаете? — Тризин смотрел с удивлением. А Малфой не знал, что ответить, глядя на черно-белое фото, где отчетливо видел серо-зеленые сверкающие глаза и рыжие волосы Джинни Уизли.