Bastards like us

      Шаг во тьму.       Рене падает на колени, следом вскрикивая от внезапно провалившихся в сугроб ног. Снег обжигает теплую кожу – мороз в горах такой, что до костей пробирает.       — Как же я, мать вашу, ненавижу эти сраные порталы.       Желтоглазая без чужой помощи вскакивает, поскорее укрывая руки в карманах, и закутывается поплотнее во флисовый шарф. Еще одно задание, еще неделя вдали от цивилизации, еще семь дней на то, чтобы вывести погорелого из себя и параллельно вывести из всех имеющихся с собой компонентов что-то, способное хотя бы немного помочь в стабилизации «кремации».       Девчонка серьезно взялась за дело без единой просьбы со стороны. Сама подумала, сама решила, сама начала расчеты и эксперименты. Невербально это, конечно же, было бы невозможно — и именно поэтому пошел уже, кажется, семнадцатый день, когда их самопровозглашенная (Рене-провозглашенная) "гильдия арривистов" отправляется на задания непременно вдвоем, что объясняется остальным одним низким девчачьим "так надо". Черт пойми, что успели надумать себе Твайс и Тога, уже неоднократно бросающиеся сортирными предположениями о том, чем они вдвоем занимаются на вылазках, но Даби с Рен это особо не волновало. Тем более, не сильно они были далеки от правды, но главной целью все же оставался стабилизатор.       — Идти можешь? — брюнет смерил девку спокойным взглядом, примечая ее трясущиеся плечи. — Дурная, блять.       Сверху, на достаточно теплое женское пальто, голубоглазый накинул свой кожаный плащ. Сам он не мерз совсем — квирк стабилизирует температуру тела. Да и вещица вряд ли согреет мерзлявое чучело, но оставить ее совсем без внимания было бы слишком по-мудацки — как-никак, она почти не спит и постоянно копается в своих книжонках именно из-за него. И поперлась следом тоже из-за своих экспериментов — вдали от людских поселений Рене сможет посмотреть на реакцию отката в действии, как только он достаточно распалится, а там-то уж точно что-нибудь придумает.       — Такой ты джентельмен, огонек, — заулыбалась девчонка, просовывая руки в рукава. — Спасибо, правда. Мне теплее.       Дальше шли в тишине. Если, конечно, не считать тихих матов лягушатницы, когда та, совсем не привыкшая к такому количеству снега, спотыкалась о свои же ноги и несколько раз успешно падала. Тодороки старался сохранять спокойствие, напоминая себе о "высшей цели", но терпение его медленно подходило к финишу. Все-таки эта дура была до ужаса неуклюжа. А сама неуклюжая дура успела уже проклясть и снег, и горы, и свои ноги, и даже Курогири за то, что портал располагался слишком далеко от места временного укрытия.       До егермейстерского домика, что на ближайшие несколько дней станет их базой, добирались они где-то около получаса. Он раньше, вроде как, принадлежал кому-то из родственников союзников лиги, а к настоящему моменту несколько лет как пустовал. Им же лучше — необжитое место; ближайшее скопление людей находилось в деревне в нескольких километрах, а вокруг — только деревья, горы и снег. Огромное, невероятное, неебическое количество снега. Вот под и над ним-то, кстати, где-то на полпути к деревне, располагается одна из геройских баз, за которой их и отправили наблюдать. Главная цель — вычисление количества героев, их принадлежность и их невозможность противостоять лиге. Хрен пойми, если честно, зачем Томуре свободная от плащеносных территория в глуши, но в детали напарники особо не вдавались — им обоим такая была нужна для теста "кремации".       — Пиздец, — емко заметила Рене, переступив через порог. — Полный пиздец.       Надо признать, описала синюшная окружение достаточно полно — деревянная хижина, едва насчитывающая площадью тридцать квадратов, выглядела так, как будто оставили ее еще во вторую мировую: отсыревшая мебель; едкий в морозе запах гнили (видимо, от единственного уже ледяного матраса); заплесневелые стены, чудом живые стеклянные окна и покрытый все той же ледяной коркой пол. Спасибо, был камин — и это первое, на что указала девушка, стоило им закрыть дверь и опустить на пол весь имеющийся провиант и технику.       — Итак, — начала она, — для начала, пожалуйста, разожги камин. За домом был дровяник и я понятия не имею, целы ли дрова, но мы, — она поправила себя, — я без этого умру. Плюсом надо будет растопить пол и каким-то образом его тоже высушить, не сжигая. Потом — вытащить матрас на улицу и его уже сжечь. Свяжемся с ребятами, пусть через Курогири хотя бы футоны передадут. А я пока, — желтоглазая обвела помещение взглядом еще раз, примечая, что она может сделать, пока брюнет будет разбираться с последствиями заледенения. — А я пока составлю список необходимых вещей и попробую связаться с наливайкой. Не треснет, не ему же тут жопу морозить.       С мысленным вздохом и таким же мысленным хлопком о мелкий грязно-синий затылок пирокинетик выходит из помещения, не проронив ни слова.

***

      Спустя еще несколько часов домик прогрелся и начал уже больше походить на обжитый. Дрова оказались относительно сухими, просто — опять же — заледеневшими, а растопленный камин, заручившись помощью одного повсеместно горячего мужчины, быстро справился с реанимацией деревянного пола. В общем и целом, выглядело жилище действительно сносно. Единственной проблемой было отсутствие электричества — и, следовательно, искусственного освещения. Но Рен, как всегда, смотрела наперед:       — Свечи? — Даби подкидывает в руке крупный парафиновый блок с тонким фитилем, поджигая его прямо в полете.       — Ага, — отзывается девчонка, — было бы глупо предполагать, что здесь будет электричество. А еще, — она вытаскивает из ветхой сумки груду сплавленного металла и стекла. — Лампа. — То, что синюшная держала в руках, если честно, слабо напоминало лампу в принятом образе. — Бензиновая.       — У тебя и бензин с собой?       — Ага. — Широко улыбнулась Рене. — Канистра.       — Ебанутая.       «От такого и слышу» — думала бросить она, но решила промолчать. В сложившейся ситуации — вдвоем почти на краю страны, без электричества, интернета и с кое-как держащейся единственной полоской связи — встревать в заведомо проигрышные перепалки было бы глупо, а глупость обычно была Рене несвойственна. Разве что, в отношении человеческого взаимодействия — последствия лабораторного детства вдали от людей и с минимальной социализацией. В том, что она выросла социопатом и «злодейкой», можно было винить только одного человека, но с этим можно повременить — есть дела поважнее.       — У нас три сумки с консервами и ноль кухонной утвари, — заключила она, легко закидывая нагруженные шоперы вглубь ранее отдраенного шкафа, — конечно, есть вариант просить Тогу мотаться за раменом, а Курогири — открывать сюда порталы, но что-то мне подсказывает, что они оба, скорее всего, пошлют нас в пешее эротическое.       — Перебьемся консервами.       — Как скажешь, капитан, — желтоглазая принялась разбирать последнюю сумку, чтобы наконец покончить с приборкой и немного отдохнуть. — О-о-о...       — Знакомый тон, — ухмыльнулся пирокинетик. — Нашла бухло?       Довольное лицо девчонки говорило само за себя. Поставив сумку на стол, она опустила ткань, обнажая шесть одинаковых бутылок самого дешевого вина из супермаркета. Позаботилась, алкоголичка.       Тодороки, кстати, не уверен, видел ли Рене когда-то абсолютно пьяной или трезвой. При тесном общении с ней складывалось впечатление, что она всегда находилась под чем-то психоделическим — когда у нее развязывало язык, синюшная могла часами разгонять какие-то абсолютно неважные и незаметные для рядового человека темы, которые на самом деле оказывались невероятно глубокими и интересными. Она в принципе, как и все из лиги, была не от мира сего. Не сказать, что Даби выделял ее как ебанутую среди ебанутых — наоборот, ему казалось, что в этой вычурной странности (или, вероятно, особенности мысленного процесса) химозницы заключался ее шарм. Брюнету нравилось ее слушать: порой она начинала втирать ему что-то про различные квирки, что было правда полезно, а иногда начинала пороть конкретную дичь на своем научном, но делала это так складно и уверенно, что он даже переспрашивал значение некоторых слов в попытке понять суть. Он с самого детства был очень интересующимся ребенком, однако, в виду некоторых обстоятельств, не смог получить надлежащего образования. Хотя девчонка тоже этим не сильно выделялась — она была абсолютным нулем во всем, что касается техники и математики, но в биохимии действительно преуспела, что немудрено с ее историей. Химеко как-то после разговора с костлявой назвала ее "безумным гением", и в этом Даби не сомневался ничуть — невозможно кому-то адекватному с таким серьезным и увлеченным лицом рассказывать о чем-то неприметном. Рене как-то часа полтора рассказывала ему о составе бытовой и космической пыли — так обычно говорят либо о чувствах, либо об одержимости; и он был уверен, что чувствовать лягушатница способна только азарт. Азарт от своей сраной химии.       — Хочешь фокус?       Нашелся пизданутый клоун.       И мужчина почти произнес это, но невовремя зацепился взглядом за ее лицо. На горы уже опускались сумерки, и в этом приятном мраке золотые глаза отражали всполохи голубоватого огня, что трепыхался в камине. В ее глазах плескался восторг и предвкушение; совсем еще детская радость, а рот растянулся в такой счастливой улыбке, что ему стало немного теплее. И не скажешь, что она на год старше.       — Хочу. — голубоглазый поднял уголок губ в мягкой полуулыбке, а мелкая Рен, как наконец-то сорвавшийся с цепи пес, понеслась к своему походному рюкзаку — тому, который взяла еще в самую первую вылазку сюда.       — Горы, снег, да? — начала она вновь поток своих непонятных обычному человеку мыслей, — А чего хочется, когда горы и снег?       — Уничтожить топ героев и построить новый мир на принципе справедливости?       Девчонка громко хихикнула и наконец нашла в рюкзаке то, что искала.       — Нет же, дурила, — прямо в руку Тодороки прилетел крупный бледно-оранжевый шар. — Глинтвейна!       Чуть приглядевшись, он понял, что это был апельсин. Как оказалось, Рене и впрямь хорошо подготовилась — в доме посреди заснеженного леса даже лампы не были так важны, как обогрев. Ей-то уж точно — не смотря на то, что дом уже прогрелся, девчонка все равно мелко дрожала, не в силах, видимо, так быстро адаптироваться к минусовой температуре.       — У нас же нет кастрюль, забыла? — пирокинетик манерно выгнул бровь. — И специй.       — Абсолютно не проблема. У меня есть немного гвоздичного эфира, а посуда нам и не нужна, — кажется, она только что открыла бутылку вина за девять секунд, — пей.       — Что? — переспросил он.       — Пей. Четыре средних глотка. — Синюшная достала из кармана складной нож и начала тонко нарезать апельсин. Даби послушно отхлебнул ровно четыре раза прямо с горла.       Девчонка, закончив, присосалась следом — тоже четыре глотка, и в итоге в бутылке осталось примерно три четверти. А далее пришибленная начала сворачивать в трубочку и просовывать в тонкое горлышко апельсиновые слайсы. После — капнула туда пару капель эфира из стеклянной банки и попросила немного нагреть в руке — примерно до семидесяти градусов.       Даби только что понял, почему в ее характеристике от Тоги после слова "безумный" стояло "гений".       Девчонка бесстыдно забралась на его колени боком — брюнет сидел на крупном деревянном стуле, облокачиваясь спиной о стену — и сложила голову на плечо, наблюдая за процессом нестандартной готовки. Интересно, можно ли назвать это "молекулярной кухней"?       "Греется" — понял он. — "Пусть. Не мешает."       Через примерно десять минут тишины и нагрева стекла в руке она прошептала короткое "стоп". Видимо, отогрелась — почти заснула, не иначе. Но все равно выхватила бутылку и сделала глоток — тут же поморщилась, но протянула напарнику.       — Я бы такое на постоянке не пила, но сегодня можно, — Рене прилегла обратно на горячее плечо. — Я, вроде, хотела предложить на улицу выйти и там выпить, но давай здесь, ладно? Из окна посмотрим, — мокрые от вина губы уткнулись в шею. Тодороки это почувствовал. — Мне так тепло, я даже двигаться не хочу.       — Я когда-нибудь тебя сожгу. — Серьезно произнес голубоглазый, но в противовес сказанному лишь прижал ее ближе свободной рукой — свалится ненароком, дурная же. — Так тепло будет, ебанешься. Горячо.       — Давай не сегодня только, ладно? Сегодня отдыхать.       Она так быстро уснула, что противное теплое вино с апельсином осталось недопитым.

***

      —Так, огонек, — от души выспавшаяся и готовая ко всем экспериментам и их последствиям Рен уже часов в шесть утра вытащила брюнета на краш-тест. — Ты сейчас херачишь в землю насколько есть сил. Как только начинает жечь — мне нужно секунд тридцать, чтобы разобраться, что происходит в твоем организме, так что держи предел и не усиливай напор, чтобы не травмироваться еще больше. — Укутанная в два пуховика тонкокостная девчонка смотрелась предельно смешно, когда командовала. — Я сразу же залечу твои раны. Заодно проверим, можно ли регенерировать кожу прямо после поражения. Только слушай меня, ладно?       Тот кивнул. Рене отошла на несколько десятков шагов и принялась ждать того момента, когда поджаренный начнет.       Голубое пламя мгновенно пожирало снег, оборачивая его клубами пара; выжигало промерзшую землю под ним, не оставляя после себя ничего. Пораженное пространство росло и росло в объеме, в какой-то момент достигнув площади около тридцати квадратов.       Рене ждала. Читала. Разбиралась, с помощью каких гормонов и частиц функционирует сама «кремация», что и как при этом выделяется, что распадается, а что — образуется.       В ту секунду, когда кислород в крови Тодороки начал иссякать, а натрий — безобразно быстро плавиться, распадаясь, она замерла. При горении его организм в огромных количествах терял… углерод?       Девчонка сфокусировала взгляд на лице пирокинетика.       Блять. Блять-блять-блять.       Она физически чувствовала, что ему больно.       — Стоп! — истошно закричала она. — Даби, остановись!       Он услышал. Черти, какое же счастье — Рене бы не выдержала больше не миллисекунды.       — Боги всемилостивые, — ошарашенно заявляет девчонка, — пламенный мой, ты чертова горелка Бунзена, — она подходит ближе, кусает ладонь и прижимает ее к только что обожженной шее, запуская процесс регенерации. — Я поняла, в чем проблема. Но это будет тяжело уравновесить без потери огневой мощи или уменьшения радиуса поражения. Мне нужно очень, очень много времени.       Он уверен, что сейчас сделает самую тупую вещь, на которую он сейчас способен. Но и, кажется, самую правильную.       — Ты в порядке? — брюнет кладет все еще горячую руку на впалую щеку. Дать ощутить свое присутствие? Возможно. Больно побито она выглядит.       Он не хотел подпускать ее близко. Не хотел давать слабину, а уж тем более — делать вид, что ему не все равно.       Знать, что ему правда не все равно.       Но, видимо, было уже поздно.       — Да, почти, — свободной рукой она вытирает так и не пролитые слезы с уголков глаз. — Вступила в резонанс. Не знала, что так могу, — Рене улыбается, но видно, что натянуто. — Почувствовала твою боль. Было страшно. Но я обязательно найду решение.       Канареечные глаза смотрят на него с такой всепоглощающей печалью, что Даби почти уверен, что этого самого решения нет. Просто не существует.       Вот только девчонка заканчивает с лечением, напоследок ласково погладив уже здоровую кожу, несется в дом, открывает новую бутылку гранатового сока и садится за свои записи, что поглощают ее настолько, что она не встает из-за стола еще часов четырнадцать.       Тодороки сам идет на разведку, сам сидит четверть суток в сугробе, и когда возвращается — сюрприз — она все еще там, за своим столом. Наверное, единственное, что изменилось — дурная исписала чертову тетрадь, ныне делая записи в новой. Тодороки не хотел отвлекать ее, ведь, опять же, подобная интенсивная работа была как раз в его интересах, но это же мелкая худая Рен — того и глядишь, откинется от недосыпа.       — Иди спать. — Спокойно просит он, когда уже начинает вечереть. Получается, она работала уже чуть больше суток без перерыва. — Если ты сдохнешь — я сожгу твой труп вместе с этим домом и всеми твоими наработками.       — Не сожжешь, — совершенно бодро откликается синюшная. — Я тебе нравлюсь.       — Ни разу. — Длинные жилистые руки перехватывают девчонку за талию и практически отдирают от стола. Она так сопротивляется, что роняет массивную деревянную табуретку.       — Пусти немедленно! Я в процессе важной работы! — но ее лишь сильнее прижимают к невыносимо горячей даже через одежду груди. — Паленый, для тебя же стараюсь!       — Буду просто в восторге, если ты все это доработаешь, а не подохнешь от переутомления, — заявляет он с совершенно спокойным лицом. — Спать. Быстро.       Рен сдается быстрее, чем он думал, уже через пару минут теряя сознание на расстеленном у камина футоне, но все равно подрывается с первыми рассветными лучами, непременно возвращаясь к записям. Правда, и возложенные лигой обязанности начала выполнять — сидела в сугробе рядом, не переставая сканировать погорелого.       И все, как оказалось, было совсем не зря.       Через пару дней безвылазной писни она посадила Даби напротив на мягкий футон, за раз выпила с треть бутылки еще с первого дня стоящего глинтвейна и заявила:       — Смотри, — желтые глаза впились в него внимательно, анализируя степень понимания каждого далее произнесенного факта. — Ты — буквально газовая горелка. Ваше различие с этой штукой в том, что в горелку газ подается под давлением, а ты самостоятельно извлекаешь его из тела, при этом его травмируя в случае превышения лимита. Логично, что у тебя он выше, чем у обычного человека, никак не связанного с огнем и излучением в принципе, но это не все. — Она периодически отпивала понемногу, словно восполняя потраченные на монолог силы. — Твоя кожа, как и все тело, содержит повышенную концентрацию углерода, особенно — в момент использования квирка. Она как бы укрепляется, становясь огнеупорной, но у всего есть свои лимиты. Твой — около десяти минут пре-максимальной мощности, на максимальной — втрое меньше. У меня куча заметок про роль концентрации кислорода, причину цвета пламени и прочую неинтересную тебе дичь, но оно скорее было нужно мне, чтобы допереть, что в итоге делать.       — Расскажи. — Перебил он абсолютно серьезно. — Мне интересно все, что ты нашла и вывела своими теориями.       — Ох, огонек, не заставляй меня пасть жертвой твоего небезразличия, — страдальчески вздохнула Рене. — Это теории выводят, а не что-то с их помощью. Хотя вопрос интересный. Но сейчас не об этом, — девчонка схватила обожженную руку, поворачивая ее кверху внутренней стороной. — Я расскажу, обещаю. Но сейчас про пути.       Худые пальцы повели линию от центра здоровой ладони по предплечью вверх, к плечу, доходя до границы ожога.       — Чтобы избежать подобного — тебе, во-первых нужно тренироваться. Много. И я говорю, прежде всего, про тело: чем больше в тебе массы, чем больше в тебе места для углерода и кислорода — тем выше твой лимит не-сгорания-заживо и тем сильнее пламя. Но из этого выходит следующий пункт, — прочертив линию обратно к центру ладони, она отодвинулась попросила: — Создай маленький огонек. Не больше свечки.       Над ладонью Тодороки материализовалось небольшое синее пламя, действительно подрагивающее, подобно свече.       — Итак, — Рене смирила его взглядом старшего наставника, — сколько в нем градусов?       — Около четырехсот в центре.       — И это во-вторых, — желтоглазая без страха загнула длинные пальцы своими, и огонек пропал. — Тебе нужно работать с квирком, а в особенности — с распознанием температуры. Тебе нужно точно знать, какая — критическая, и стараться к ней не прибегать, чтобы не калечиться. И последнее, — она скривила лицо, — ебучий компрессионный костюм.       — Смеешься?       — Хотелось бы.       — То есть, ты уверена в том, что три этих пункта позволят стабилизировать квирк так, чтобы я мог пользоваться им чаще и безопаснее? — уточнил мужчина, на что получил четкий кивок. — Так просто, без иньекций и кучи эксперементального дерьма?       — Все гениальное — просто, огонек, — протяжно заявила Рен, падая головой на мужские колени. — Кажется, меня развезло.       — Я не удивлен. И что ты хочешь взамен на свое исследование, дурная?       Девчонка довольно улыбнулась.       — Тебя. — Тонкие ручонки обвились вокруг его пояса. — Будем всю ночь целоваться и говорить о теориях и фактах.       Даби вздохнул. Но с улыбкой.       Она заслужила.