думать легче, чем жить последствиями.
4 февраля 2023 г., 18:57
----------- ✶ -----------
Владения Паков обширны, словно разливающаяся от Миннесоты до мексиканского залива река Миссисипи. Известная на всю Калифорнию корейско-американская семья, заполонившая своим брендом округ Сан-Диего. Фирменные бутики с бешеными ценниками в крупных торговых центрах. Рестораны, посвящённые имени Льюиса Джереми Пака с обстройкой бренда. Низшая часть достояния официально покоится на плечах наследника, который перешёл ступень совершеннолетия ещё шесть лет назад, эта часть — бары, что собирают в себе высшее общество. Для каждого сборища высокомерных ублюдков отведено своё помещение. Казино заведения закрытого типа с позолоченными пропусками, чтобы не возиться с легавыми. И повезло ведь быть близкими друзьями с самим наследником, которому хоть корону цепляй на блестящие от идеальной укладки волосы. Сонхун учился с Чонсоном всю старшую школу в Бишоп, но после из-за семейных проблем был вынужден вновь вернуться на родину в Южную Корею. Он провёл там то время, когда должен был поступать и оканчивать Гарвард под локоть с лучшим другом. Они потеряли достаточно, чтобы наверстать это за пару лет после возращения. Их дружба — нечто ценное, неподлежащее понятию. С Чонсоном Сонхун впервые пробовал курить травку, сидя в сшитой на заказ форме на заднем дворе школы и скрываясь от камер; с ним он впервые сбежал из дома, чтобы почувствовать свободу; и ему он открылся, рассказал о своей ориентации и о том, что двенадцатиклассник свёртывает его душу в трубочку. Высшее общество — оно поистине отвратительное, тем и высшее, что отличается своими девиантными «нормами» от простых горожан, живущих от зарплаты до зарплаты. Оно никогда не было на самом низу, чтобы понять, каково это — обитать в бедных районах и сводить концы с концами из-за того, что все деньги ушли на дозу героина и марихуаны. Потому что наркотик для них что-то такое, что лежит на поверхности. Об аддикциях золотой середины знают, но не говорят. Особенно о молодёжи, что сходит в глушь от вечных запретов. Родители отправляют своих отпрысков в закрытые католические учебные заведения, думая, там их обучат грамоте жизни. Они прячут их за пагубными стенами от мира сего, что содержит краски и прелесть наслаждения. Джей — наркоман, когда-то поехавший на экстази и свернувший на героин, именно он взял за шиворот Сонхуна и подсадил на вещество в старших. А тот побывший в завязке и судорожных ломках в Корее бросил гнилое дело. Старое навевает прошлым? За два года он разве что учуял только запах травки. А остановило его сердце, трепещащее рядом с бутоном, незнающим, что такое высший свет, и непробующим выбираться на него. Хисын его цветок, он его краски и его генератор настроения. Мужчина, покоривший сердце всего год назад, он стал его главной зависимостью и противоядием от остальных. Когда-то Сонхун дышал, как дышит сейчас? Грудь вздымается от одного присутствия рядом, потому что оба увлечённо разбирают гардеробную, чтобы найти аутфиты, подходящие для закрытого клуба. Пак вновь собирает вершину светского общества в своём подпольном баре, закрытом от многих людских глаз. О нём ни слыханно, ни видано — хорошо постарался, скрыв от отца крупную покупку. И приходящие туда ставят подписи об неразглашении. Зачем портить вечеринку, которая до этого снилась только в слёзных снах? Каждому просто посчастливилось стоять по статусу рядом с Чонсоном Джеем Паком. Сонхун не так высок, но его семья владеет привилегиями из-за связей заграницей. — Джей обсмеет нас, если мы придём в парных галстуках, и выставит, если они не будут с их гравировкой, — Сонхун затягивает петлю и смотрит на себя в красном свете. — Меня душит его цена, — вновь за своё… Хисын стягивает галстук и кидает его на тумбу. — Это прада, и, вообще, перестань, нас машина ждёт, — не скрыто насмехается и тоже отправляет в полёт бесполезную вещь. — Это мои слова, я уже обулся, — Хисын хмуро выглядывает из прихожей и даже его аккуратные тёмные брови перекрывают дыхание. За огромными воротами частного сектора их ожидает такси — чёрный феррари этого года, блестящий при фонарном освещении, как выставленный только на платформу продажи. И Хисына убивает это чувство идеальности в каждом миллиметре округа. Он не привык и не хочет ощущать свою зависимость, потому что всю жизнь провёл среди среднестатистических семей в захудалом, но ярком районе на окраине кричащего города. В салоне автомобиля пахнет свежестью, перемешанной, по-видимому, с одеколоном водителя, сидящего в костюме. Хисын чихает от смеси запахов и утыкается в плечо Сонхуна, зарываясь совсем, аж прикрывая глаза пепельной чёлкой. Он чувствует себя лишним в этом обществе, вся роскошь, предоставленная Паком, не его хотения. Его желание — просто быть рядом и греть друг друга своей любовью. — Откройте окно, — утробно, словно приказом отдаёт Сонхун и поднимает лицо своего Хи за точёный подбородок. — Спасибо, — лишь выдаёт Хисын и раскрывается, но на время поездки укутывается в безликий сон. Жмётся к родному телу и бесчувственно вбирает в лёгкие воздух. Сонхун будит его в кромешной темноте, хлопает по плечу и хватает за руку, чтобы вытянуть из автомобиля. Дальше главного здания проезд запрещён, для подстраховки Чонсон сделал парковку подальше от территории клуба. Они скользят по темноте, не разбирая собственных отражающихся силуэтов на стенах. И Сонхун всё время бережно не отпускает руку, он перебирает пальцы и тащит за собой, будто Хисын если отцепится, то пропадёт навсегда. — Джей опять натащил этих шавок отцовских, — пожимает губы Сонхун, выпрямляя в руках позолоченные пропуска на их имена. Даже гравировки нет, видно: дело гиблое. — Почему они тебе так не нравятся? — Хисын наблюдает за тем, как их пробивают по базе данных перед, тем как нацепить на руки браслеты с кодами. — Они все ублюдки, моральные уроды, особенно когда пьяные, в прошлый раз мистер из сотруднического бренда — у них был совместный выпуск с брендом Пака — накурился до состояния несдержания своих животных порывов и изнасиловал танцовщицу. Копов, блять, даже нельзя вызывать, потому что Чонсону будет пиздец. Девушку еле как вывели из состояния шока, бедолага. Поверь мне, богатенькие отпрыски, когда не на цепи, позволяют себе всё, — громкая музыка режет натянутый слух, Сонхун с бывалым энтузиазмом среди пьяных тушь выискивает Джея. — Хисын, будь рядом со мной и не теряйся из виду. — Не говори обо мне так, будто я беспомощный, детка, — насмешка и щелчок по носу. Хисын растворяется среди кучи невменяемых людей, а Сонхун поджимает губы. Оставлять парня одного равносильно потере частички себя. Он ощущает огромную дыру в сердце, которую поспешно заливает предоставленным Чонсоном дорогим виски. Пак садится рядом за стойку и с увеличенными зрачками наблюдает за другом. Под крышей порошковой дозы мир становится чуть краше, когда пропадаешь в полном одиночестве. Но когда есть тот, кто покорно зажимает светлые чувства в своих ладонях, искусственный кайф становится бесполезным. Чонсон, словно чеширский кот, тянет улыбку, оголяя идеально ровные зубы — дорого стоящие виниры. — Ты где был? Опять от тяжёлой жизни нанюхался? Я надеюсь, твоего постовщика вскоре убьют, — срывается Сонхун, видя эту мягкую от вещества тушу, что вроде и сидит прямо, но ловит каждый блик. — Всё прекрасно, ты такой нервный, не хочешь вспомнить прошлое? — из кармана, теперь уже в руках блестит белый порошок в зип пакетике с прописанной граммовкой. — Я разобью тебе ебальник, Чонсон, я отвечаю, — едва рычит, а влажная ладонь до синевы сжимает полупустой стакан с янтарным виски. — Да брось, лучше наблюдай за своим взрослым мальчиком, — и с чего, но сердце сжимается, прогоняя через себя тысячи тонких игл с ядом на конце в виде сомнений. Организм отравляет ощущением ревности, что по силе выходит наравне с состоянием после приема экстази. Конечности выбивает из суставов до дрожи и лопающих капилляров. Сонхун делает последние глотки, он даже не видит Хисына, потому что виски отбрасывает зрение, как момент чего-то хорошего из памяти. Муть, мешающаяся с фиолетовым и криками под популярные песни. Но всё это — вой его организма, что отказывается верить в начинающую ломку. Стоит только наркотику попасть на кончик языка и обжечь его. — Выблядок! Чонсон, мразь, — всё тело бесщадно поглощают конвульсии, тремор заставляет пальцы неметь. А Сонхуна — пожалеть о том, что он явился в этот труднодоступный притон с зависимым наполнением в виде кучки богатых отпрысков. Когда Джей стал таким… Одна мысль, она поглощает, заставляет задуматься о своей невнимательности к другу, о игнорировании его проблем… Почему он поступил так по-свински, подсыпая в безобидный виски наркотик с тяжёлыми последствиями. Он же знает о бывшей зависимости, о насильной завязки ради будущего. Перед глазами пролетает всё. Вновь знакомство в старшей школе с Чонсоном, их посиделки на заднем дворе, встреча с Хисыном и их незащищенный секс в номере отеля. Он оставил на нём клеймо своей собственности, как богатенькое, незнающее цену человеческим жизням дитя. — Ты где, сука? — бредёт через сгустки перед глазами, что нельзя назвать людьми, бессовестно толкает полуживые тела и идёт к вип-зоне, отгороженной для людей Пака. В святилище нет неона и музыка отсутствует, лишь накиданное тело Чонсона на дорогом оббитом кресле и его шавки рядом в случае накрытии. Сонхун бесцеремонно хватает за грудки и встряхивает, едва чувствуя, как самого мутит от резких движений. Телохранители подлетают к конфликту, но Чонсон лишь ведет пальцем, указывая занять первичные позиции. — Зачем ты это сделал? — хочет дать прямо в челюсть, заставив ту хрустнуть, но лишь сжимает воротник. — Какого чёрта, Джей? Скажи мне? Зачем ты начинаешь всё это? — на глазах скапливаются неконтролируемые слёзы, мешающие видеть хоть какую-то ясность. — Я не хочу подводить Хисына, я не хочу, чтобы он видел меня под чем-то, но сейчас мне просто необходима нормальная доза… просто… я не проживу и часа, меня съест судорога… Дай мне, пожалуйста, хоть чего-нибудь… — эмоции не остановить, они обжигают красные щёки и щиплют потрескавшиеся сухие губы. Ещё чуть-чуть, и он начнёт бредить оттого, что в его организме нет подходящего кислорода. — Только шприц, ты уверен? — вместо отговорок с улыбкой спрашивает Чонсон, а в его глазах безумие, ведь зрачки перекрывают радужку, а вены на запястьях кипят. Страшно, ведь его руки чисты, как младенческие, ни шрама и синевы от тонких игл, он даже не знает, каково это, когда наркотик прочищает организм через вены… Он только уверен в том, что Чонсон изуродовал своё тело везде, где доступно укалывание. И за ширмой почти каждый скрывает запястья, словно в подростковом возрасте порезы от родителей. Ведь тяжёлый наркотик не безвреден для кожи, со временем оставляет вмятину, свой след. — Только? — кивок, и Сонхун расстёгивает пуговицы на чёрной рубашке, закатывая рукав до локтя. Его вены вздуваются и выступают от напряжения, а кожа кажется тоньше капрона. — Добро пожаловать, — его улыбка мерзкая, навивающая о воспоминаниях своего прошлого. Чонсон достаёт из небольшого чемодана жгуты и стягивает конечность до мгновенного посинения, разогревая на серебряной ложке белёсый порошок. А Сонхун понимает, что его вновь провели, но отступить нет возможности. Вещество горячей струёй проникает под кожу, участок обжигает и рука ноет. А вот сердце делает обороты… Долгая завязка — другие проявления. Телохранители укладывают размякшее тело на небольшой диван, и Чонсон с минуту наблюдает, как лучший друг мёртвым взглядом исследует потолок, а его конечности свисают. Всегда есть время, чтобы отступить. Перед каждым боем отсчитываются секунды для полного решения, но кто-то настолько съеденный безнадёжностью бросается раньше свистка. А Сонхун просто растерянный происходящим ринулся вперёд, не давая себе времени обдумать. Раз… два… и он привязан к прошлому с новой силой. — Ты ублюдок, конченный ублюдок, — поворачивает голову, зрачки — чёрные лаковые бусины. — Иногда просто думать о последствиях нужно, — прав, как никто другой прав. Собственные выводы — мораль, но Сонхун не в состоянии чтобы напрячь мозг, перед глазами другой мир, перетекающий от чёрно-белого к цветному. Добро пожаловать в глубь золотого общества Сан-Диего, из него не выбраться — это клеймо, который оставил себе он сам. — Отец сказал, что не будет разгребать за мной всё дерьмо, когда я лежал в реабилитационном центре во Хьюстоне, может, это даст что-нибудь, — напоследок бросает наследник многомиллионного бренда и хлопает дверьми. Почему Сонхун помнит всё временными промежутками? Чонсон лежал в завязке и не справился? Это похоже на безнадёжность… Точно такую же, что испытывал Сонхун, наблюдая, как под кожу проникает игла. Человек соблазняющий не несёт ответственность за слабости остальных, он лишь подталкивает на истину, в которой нет ничего хорошего, в ней раскрываются худшие потаённые стороны. Люди ведомые отвечают на манипуляции, как на что-то должное… В комнате гаснет свет или галлюцинации поедают мозг, начиная со слабых сторон? Сонхун видит силуэт, что не сливается с темнотой, он выделяется тем, что вызывает некие чувства, теряющиеся среди других. К горлу поступает тошнота, а затем комок рвоты вырывается наружу, на застеленный ковролином пол. Теперь Сонхун видит; видит своего молодого человека, смотрящего на него с осуждением и поджимающего пухлые губы. — Хи… ты что тут делаешь? — моментально растворяется, оставляя за собой серый накуренный дым. Сонхуну стоит сил подняться с дивана и не наступить в свою рвоту. Организм в отключке, а перед глазами вновь мрак. От бредёт на звук и толкает тяжёлую дверь, чтобы выбраться в холл. Вокруг всё замерло… Что может быть сильнее галлюцинаций в новый, но знакомый раз? Люди — шарнирные куклы, стоящие на своих местах. Сонхун усмехается, забирая с подноса бокал с шампанским и делая поспешные глотки, утоляя свою жажду. Ведь из него высосало всю жидкость до ощущения стекла в горле от сухоты. Он ищет Хисына, разглядывая каждый участок большой комнаты и находит своего парня, сидящим в тёмном углу на чёрном диване в компании с мужчиной, может, чуть старше самого Хисына. Но вид его чересчур непримечательный, словно схожий со скромностью самого Ли. Американец; ни намёка на другу национальность. Резко весь героин, иссушающий его тело, принимает форму ревности или сильной агрессии на происходящее. А самоконтроль отсутствует, он остаётся в вип-комнате. Галлюцинации переходят на фантазию, а куклы возвращаются в свою человеческую форму. Сонхун сжимает кулаки, потому что мозг считает картины хронологией вечера и чужой поцелуй вдали от всех. Настолько ли его поглотило, что он доверяет себе в состоянии аффекта? Первый удар проносится мимо миловидного лица и впечатывается в подушку, но он даже не разбирает крик рядом, принадлежащий Хисыну. А тот американец пошатывается в сторону и встаёт, понимая, что парень перед ним под чем-то. — Сонхун! Твою мать! — Хисын повышает голос, но он вне зоны посягаемости для Пака, в его зоне этот мужчина, вызывающий неприязнь. — Сонхун, успокойся, просто успокойся, — но Хисын не подходит близко, это опасно. Следующий удар чёткий, прямо в переносицу, рассекая её и сдвигая в бок от мощного разгона. Кровь хлещет из ноздрей, попадая на губы и подбородок, а с них — на белую рубашку. Мужчину пошатывает в стону. Почему никто не откликается на шум? Они все накачены даже малой дозой и под градусом, а охранники находятся у выхода и рядом с Чонсоном. Сонхун не останавливается, но сдачу получает в виде выбитого из лёгких воздуха и разбитой груди. — Ублюдок, почему ты рядом с ним?! — животное, дикая тварь, не способная помочь себе. — Почему я не должен подходить к нему? — кричит ему американец, уклоняясь от удара и заламывая руку за спину. — Слушай, парень, успокойся, я не знаю, откуда ты взялся, но с Хисыном всё в порядке, мы разговаривали, — пытается спокойно объяснить и ошибочно послабляет хватку. — Закройся! Закрой свой грязный рот, сволочь! Тело валится на пол, бездыханно от смертельного удара в висок, где протекает вся связка жизни. Американец пускает кровавую пену изо рта, пытается ухватить воздуха носом, но он сломан, свёрнут в бок, перекрывая пути. Лицо с каждым ударом всё больше превращается в кровавое месиво, заливая серый пол свежей жидкостью. А Сонхуна покинул разум, потому что он не чувствует, как его грубо оттаскивают, но сажают на диван. Голова кружится, а вместе с ней — и события этой ночью, ничего не проясняется, и даже осознание того, что он убил человека собственными руками. Его не трясёт, как Хисына у стены, у него не идут слёзы от страха, только кровит губа и пульсирует в висках от резких и тяжёлых движений. Люди разбежались, как шахматы, по своим позициям, Джей со статусной короной на голове стоит у бара и пьёт виски, сжимая в кармане пакетик с белым порошком. Он не подставил друга, поэтому вины за происходящее нет. Только мелкая паника о том, как избавиться от тела сына начальника главного полицейского отделения в Сан-Диего. Сонхуна обвинения обойдут стороной, ведь между присутствующими тут есть должностная связь. Даже полиция зависит от потенциальных убийц, если у них есть власть. А в случае здесь каждый в подчинении влияния семьи Пак. Ощущение тяжести не проходит, но Сонхун поднимается с дивана под редкие взгляды, ведь многие как по щелчку пальцев покинули здание для собственной безопасности. Он ищет Хисына и под протесты хватает его за запястье. Он ведёт его в вип-комнату, предоставленную им на время. Ведь у Джея везде своя слежка. — Что он сделал тебе, Хи? Он тебя касался? — тревожно спрашивает, ведь из головы уплыли моменты произошедшего. — Ты больной? Сонхун, ты… ты грёбаный монстр, как ты посмел броситься на человека? Ты убил его, чёрт возьми! Убил, понимаешь, собственными руками убил! — а Хисын кричит, не сдерживая свой страх и эмоции, его трясёт от вида своего партнёра. Ведь тот по локоть запятнанный в крови, и ведь он забрал чужую жизнь. Хисын садится на корточки, закрывая лицо руками и тихо воя в них. Чего он ожидал от человека, не знающего границ из-за своего достояния? Чего он ждал от отношений с бесконечными связями? Его эмоции бьют из щелей, слёзы топят в собственной беспомощности, ведь из-за его бездействия умер человек… — Это было ради тебя, Хисын, я боялся, что он мог сделать что-то с тобой. Я бы не выдержал, ведь люблю тебя, Хи, — их разговор истерический, скользящий по границе невменяемости. — Не любишь, ты не способен это чувствовать, раз так бездумно убил человека, — горячие слёзы обжигают щёки, глаза словно оленьи бегают из стороны в сторону со своей невинностью. — Я… я просто, я боюсь тебя… — признаётся тихо он и смотрит в ноги, потому что страх парализует всё тело. — Не бойся меня, цветок мой, я лишь хочу защитить тебя от этого злого мира, — садится на корточки рядом и поднимает за аккуратный подбородок, чтобы впасть в галактику красивых глаз. Почему он говорит это, когда ещё не отошёл от аффекта? Когда ещё запястье зудит от стерильной иглы и по венам течёт бесчеловечность? — Не трогай меня, Сонхун, не прикасайся, — этот страх заводит в тупик, но Сонхун поддаётся своим чувствам, не думая о парне… Он целует его с кровью на губах, пятнает пухлые лепестки и не отпускает, несмотря на толчки, держит за затылок и ощущает лишь солёные слёзы вперемешку с алой жидкостью, скользящей по его губе. Он путает потребность с искренностью… Потому что искренность за гранью, пока он под сильным воздействием.----------- ✶ -----------
24.07.2022, 8:40 a.m В административном центре округа Сан-Диего в районе Ла-Хойя было найдено тело, принадлежащее сыну начальника отделения главного полицейского участка города — Стива Лорна Уилсона. Двадцатидевятилетний Тэйлор Лорн Уилсон, по проведённой экспертизе, погиб в следствии умышленной тяжёлой черепно-мозговой травмы.
Примечания:
гспд, просто скажите что-то насчёт этой работы мне очень интересно ваше впечатление.
жду вас тут, мои хорошие
https://t.me/gaykafrom
