Плохие воспоминания

— Нет... нет, нет, нет, нет. Юра замирает. Глупо смотрит в одну единственную точку на груди Грома, на один из нескольких шрамов, ощущая, как свой собственный мир рушится заново. Костя не понимает ещё несколько мучительных секунд. Костя сидит с футболкой в руках, скользит взглядом по лицу, подметив, как резко огонь, страсть и желание в глазах Смирнова сменились непонятным страхом, смешанным с растерянностью. Стоит опустить голову, обнаружить, какое именно место прожигают голубые глаза, и запоздалое, невыносимо горькое осознание приходит само по себе. — Юр. — Нет. Нет. Потом. Давай потом. Не хочу. Не хочу сейчас, Кость, перехотел, мне... Вся та уверенность, весь тот запал, все те обещания сейчас безвозвратно разбились на дне бездны. — Юра, послушай. Юра не слушает. Взгляд Юры устремлён на дрожащие конечности, испачканные в крови. Воображаемой, точно такой же, как в тот самый ненавистный ему вечер. Картинки накладываются друг на друга, и Смирнов теряет себя окончательно, стоит встретиться взглядами с Костей. ××× — Тогда ты арестован. — Тогда стреляй. Юра продолжает грести деньги пачками, прячет их в сумку, мысленно отсчитывая время до приезда своих коллег. — Отойди, — хриплый голос Кости звучит как мольба, в глазах застыло сожаление и абсолютное нежелание спускать курок. Юра не может удержаться. Юра продолжает забирать заслуженное, и только после второй просьбы поднимает взгляд. Рука сама по себе медленно тянется к оружию. Вспышка молнии. Выстрел. Крик Игоря и абсолютно пустой, потерянный взгляд старшего Грома. ××× Юра возвращается в реальность. Такую ненавистную, такую неприятную, такую, блять, нежеланную реальность. Взгляд Кости стал в разы более взволнованным — не удивительно, ведь человек, сидящий напротив него, буквально отключился, как внезапно поломавшаяся техника. — Юр. Перестань. Юра не может перестать. Его трясёт. Трясёт сильнее обычного. — Ты же знаешь, что я не держу на тебя зла. Смирнов вскакивает с кровати, наплевав на частичное отсутствие одежды, забивает самого себя в угол, сжимает руки в кулаки и испуганно смотрит на Грома, словно тот собирается направить на него пистолет и, наконец, совершить правильное. — Придурок! П-поэтому ты и придурок, Гром, раз не отгоняешь, р-р-раз терпишь рядом с собой такого, как я! — Юра срывается на крик, но со следующим предложением хрипит и говорит практически шёпотом, сжимается в комочек. — Я вообще, блять, тебя не заслуживаю. Костя не отвечает — бессмысленно. Все попытки доказать что-либо при помощи одних лишь слов заранее обречены на провал. Нужно действовать. Он подходит ближе, наклоняется к Юре и, схватив его под плечи, пытается поднять с холодного пола. В грудь сразу же прилетает множество несильных ударов, пока сам Смирнов извивается, мотает головой, тем самым несильно хлестая прядями серьёзное лицо. — Уйди! Уйди, блять, н-не нужно, пока я ещё раз не выстрелил в тебя, пока в очередной раз не сделал больно, Гром, оставь меня, мать т-т-твою! — кричит он. Костя, как обычно, не слушает. Костя игнорирует удары, игнорирует слова, игнорирует крепкую хватку за плечи, когда Юра решает перестать использовать грудную клетку в качестве груши, но не игнорирует неожиданные рыдания и внезапную слабость в чужом теле. Юра? Плачет? Юра. Тот самый Юра. Его Юра. Костя подозревал, что тот до сих пор не сумел избавиться от чувства вины. Но не подозревал, что всё настолько запущено. — Юр, успокойся. — Нет! Нет, я придурок, Костя, от-от-отвратительный напарник, отвратительный человек, я... я-я, блять, ты... сука. Юра жмётся к его плечу лицом, вытирает слёзы тыльной стороной ладони, пытаясь сдержаться. По-хорошему, он должен уйти, раз старший Гром почему-то не прогоняет самостоятельно. Должен, но почему от одних только мыслей об этом внутренности выворачивает от нежелания, а слёзы начинают литься из глаз с новой силой? — Костя, пожалуйста. Выгони меня. Это будет аб-абсолютно верное решение, — просит он, задыхаясь. — Нет. — Пожалуйста, Костя, как ты не понимаешь, б-блять, Костя, ты должен... — Не должен. Смирнов мучительно стонет, сгорбившись. Цепляется длинными пальцами за крепкую спину, прилипает к Грому, как пластилин к ковру, хотя понимает — нельзя. Нельзя, ему нельзя, после всего, что он сделал, приближаться к семье Громов. Хочется кричать, хочется вырваться, боясь самого себя, но Костя держит слишком крепко, прижимает к себе слишком плотно, гладит по спине второй рукой слишком мягко, и ждёт слишком терпеливо, пока слёзы перестанут течь из глаз, дыхание выровняется, а дрожь уйдёт. — Тебе нужно отпустить это. Понять, что я не собираюсь уходить от тебя даже после того случая. Но постарайся больше не стрелять, окей? — Гром хрипло смеётся, так, словно относится к произошедшему как к шутке, пока Юра сводит брови домиком и жалобно скулит, кивая головой в согласии. — Молодец. Всё в порядке, Юр, серьёзно. Мы ж с Игорем любим тебя, — Костя удивляется тому, как легко с губ слетают столь важные слова. — По-разному, но любим. Таким, какой ты есть.