Грань горизонта

От Авиньона до Тараскона примерно двадцать километров. На машине в потемках — около получаса. Я по привычке пытаюсь запоминать повороты. Вне города — прямая дорога, открытая местность, и от этого мне спокойнее. В лесу… мало ли что прячется. Кто. В моей голове эхом отдается a petits pas, à petits cris, a petits pas, à petits cris по рукам бегут мурашки. Пальцы болят от струн. В груди что-то сжимается. не то, что должен чувствовать человек не то нетонетонетонетонето Орсолина спрашивает со смешком: — Кого выслеживаешь? Она сидит по левую сторону от меня. Я осознаю, что вглядываюсь в проплывающий за окном пейзаж слишком пристально и мотаю головой. Георгиу меланхолично копается в карманах, одной рукой придерживая руль. Он, может быть, рад, что мы поехали с ним. Может быть, нет. По нему не так то просто понять. Луна растущая, вот что беспокоит меня по-настоящему. Не могу перестать думать об этом. Не могу перестать смотреть на придорожные кусты так, словно из них в любой момент может выскочить враг. Это не луна. Это что-то другое. Кто-то другой. Наблюдает. За. Мной? не то, что должен чувствовать человекчеловекчеловек солдат — Допустим, — я говорю, чтобы отвлечься. В горло будто песок насыпали. — Допустим, у Тараскона действительно имеется монстр. Что мы будем делать тогда? — Посмотрим по ситуации, — отвечает Георгиу. Эта очевидно плохая затея мне совсем не нравится, внутренний голос настойчиво шепчет: оно того не стоит, правда. Так торопишься на тот свет? Однако нечто болезненно натянутое и звенящее в груди не дает осмыслить происходящее как следует. Не позволяет испугаться за свою жизнь в достаточной мере, чтобы уехать из Авиньона сейчас же, не оглядываясь на выгоды и знакомых. Кажется, я дергаюсь, когда стая птиц взлетает с веток ближайшего дерева. По спине бегут мурашки. Ожидание битвы, снова. Кажется, мне это нужно. И потому я размышляю. Монстров сложно убить, если вообще возможно. На войне… На войне я видел лишь последствия их охоты. Судя по рассказам тех несчастных, кому удавалось спастись: после некоторых оставались разрушения и огонь, после других — только кровавые пятна на земле. девятый полк оно уничтожило весь девятый полк вылезло из темноты и напало как бешеный зверь ты видел видел как оно проглотило человека целиком? Некоторые ужасали своим уродством, а другие выглядели, как произведение искусства — во время военных конфликтов всегда появлялись умельцы поопытнее и поизобретательнее избалованного Тараскона. a petits pas à petits cris Монстров сложно обмануть, если вообще возможно. Их предназначение — охотиться на людей. От аномально-острого чутья не спрячешься за запахом пороха и боли, как не избежишь неотвратимости смерти. Некоторые убьют тебя быстро, а некоторые… a petits pas à petits cris ищи встречи с тем что сильнее — Почти на месте. Я заторможено моргаю, бессмысленно сверля взглядом затылок Георгиу. Холод под ребрами растворяется. Повороты я не запоминаю. Когда прихожу в себя достаточно, чтобы следить за дорогой, мы едем вдоль реки. Это Рона. Где-то впереди светит окнами в ночи маленький Бокер: манит, зовет, но нам на другой берег. Контрабандист ведет машину по одному из мостов, останавливается на обочине и глушит двигатель. Орсолина выбирается наружу и потягивается. Я смотрю на вершину живописной скалы: вижу знаменитый замок… наверное. Наверное, все же вижу. Не могу понять, что не так. Нечто абсолютно неправильное пытается соврать моим глазам, и виски ломит от неестественности. Скрещиваю руки на груди, задумчиво хмурясь: треугольные башенки упираются в небо, большие ворота видны даже отсюда. Обычный замок… будто заброшенный: ни в одной бойнице, ни в одном окне не горит свет. Хм. — Если хочешь подойти поближе — иди пешком. Лучше не привлекать внимание. Я гляжу на Георгиу, подозрительно прищурившись. Тот лишь мягко улыбается. Идти мне не так уж сильно хочется, пожалуй, но Копательница дергает за локоть. Ее глаза горят. Я бы сказал, что — буквально, однако это все иллюзия под лунным светом. Под лунным светом легко серебрится едва заметная, сонная дымка. С каждым шагом все очевиднее, что вор к Тараскону так просто не заберется. О, нет-нет. Легкие наполняются влажной душностью — это из-за реки? Призрачное покрывало расстилается по кронам деревьев. Кое-кто, невидимый и неслышный, ходил здесь много раз, осматривая окрестности. Я не спутаю. терпеть не могу кошек — Чувствуешь? — Орсолина заинтересованно крутит головой. — Голова кружится. Делаю шаг и словно забываю, зачем оказался здесь. Зрение превращает мир в мутное, расфокусированное пятно. Я представляю, что иду вперед, но дорога почему-то ведет назад. Через пятнадцать минут мы с Орсолиной возвращаемся туда, откуда начинали. Дымка клубится за спиной, путает направления, прячет верный путь. Изо рта вырывается рваное, дрожащее дыхание. Контрабандист безмятежно курит, облокотившись на капот своей машины. Мы плетемся в его сторону, сбитые с толку. Он машет рукой, когда замечает нас, и хмыкает, отвлеченно наблюдая за облаками: — В целом, именно это я и хотел показать. Трудно объяснить словами. Забавно, правда? — Ага, еще как, — буркаю недовольно, потирая лоб, и втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы. — Найдешь вход? — В таком тумане? Да ни в жизни! Нужен другой план. Сейчас делать тут нечего. Георгиу расстроено качает головой. Орсолина оборачивается и долго смотрит на темные очертания замка. — Сам Тараскон приложил к этому руку? — спрашивает она. — Не думаю. Это место всегда было… странным. — С тех пор, как Марфа победила речное чудовище? — вдруг вспоминаю, забираясь в машину. Сан-Мари… Сан-Мари-де-ла-Мер. Она пришла нести слово Господа с деревянным крестом. В Евангелии она была праведной, святой. В жизни — бесстрашной настолько, что монстр-из-моря сдался ей, будто прирученный. Иаков Ворагинский написал об этом Легенду. Золотую Легенду. — С тех пор, как члены графской семьи увлеклись оккультизмом, — хлопает дверью Орсолина, вырывая меня из мыслей. От Тараскона до Авиньона примерно двадцать километров. На машине в потемках — около получаса. Мы едем обратно, болтая о пустяках. Я слежу за проплывающим мимо пейзажем и больше не слышу навязчивой музыки. На краю сознания что-то металлическое тихо лязгает. — Я надеялся, что у тебя появится идея, — как бы между делом говорит Георгиу, и глаза у него печальные. — Как попасть внутрь? — подпираю ладонью подбородок и упираюсь лбом в окно. — Слишком многого от меня ждешь. Одинокие домики, разбросанные в полях, похожи на развалины. От них тянет жутью и покинутостью. Мне не хочется смотреть — Неужели ты ни разу с подобным не сталкивался? — Может, и сталкивался. Не помню. Помню, конечно. Во мне все еще теплится робкая надежда, что из этой авантюры ничего не выйдет. Меня будоражит одна мысль о ней. По какой-то, черт возьми, причине. — Нужен кто-то, кто проведет нас внутрь. Самый простой вариант, — говорю достаточно размыто, чтобы не объясняться. Орсолина шуршит сумкой и снова достает свое лакомство. Контрабандист ругается, что вся машина провоняет рыбой. Я вздыхаю. Я закрываю глаза. * * * На рубашке остаются розоватые разводы, как ее не натирай. Я встречаю яркий рассвет у окна, с сигаретой в зубах — все же, проходя мимо лавочки неподалеку от своего нынешнего пристанища, я купил новую пачку. Отжимаю заляпанную кровью рубашку в тазик у ног, намыливаю ткань и вновь беру в руки щетку. Соль помогла лишь отчасти: посыпание ей и замачивание в ледяной воде растворило большую часть огромного пятна, но выходить в такой одежде на улицу все еще неприемлемо. Уже склоняюсь к тому, что рубашку придется разорвать на лоскуты — хоть какая-то польза будет, — как в комнату заходит донельзя радостный, воодушевленный Георгиу. В руках он держит помятую газету. — Вот! Он показывает мне ее, я вчитываюсь в заголовок. Перевожу пристальный взгляд на мужчину, ища ответ в сверкающих светлых глазах. Снова гляжу на газету. Мокрой рукой чешу затылок: — Ты что, хочешь, чтобы я… — Еще с конца войны Тараскон нанимает бывших солдат для охраны, — перебивает Георгиу, сжимая мое плечо поразительно сильными пальцами. — Всяких… преступников и дезертиров. Это выгодно, они никогда не требуют много… — Преступников — для охраны? — тупо переспрашиваю, пытаясь переварить собравшийся в голове совершенно ненадежный, безумный план. — Для этого и нужно «чудовище», полагаю, — смеется Георгиу. Я отжимаю рубашку, скривившись, и откладываю ее на залитый солнечным светом подоконник. Скрещиваю руки на груди: — То есть, мало того, что монстр, так еще и вооруженные люди. Прекрасно. — Ты сказал, что нам нужен человек, который проведет нас внутрь. Вот и станешь им. Прежде, чем я успеваю возмутиться, контрабандист ерошит мои волосы и добро, по-отечески улыбается. — Если кто и сойдет за дезертира, то это ты, Ален.