Жаба Джин Грейнджер

По взгляду Драко стало понятно: Беги, Гермиона. Беги из его дома. Из города. А ещё лучше — из страны. Нет, с планеты! Беги и забудь о соблазнах. Будто не было этого кошмара, прошлой ночи и обжигающе-чувственных слов. Выброси из головы мечты о губах Драко. Навсегда! Ты ведь уже не лягушка — волшебница. Уноси ноги немедленно — Малфой убьёт тебя. Заавадит к чертям собачьим! Дважды. — Доброе утро, — единственное, что смогла прошептать под уничтожающим взглядом. «Доброе утро? Ты совсем рехнулась? Что с тобой? Палочка… Где моя палочка?» — и только это сейчас важно. Гермиона на миг паникует, но почти сразу берёт себя в руки. А чуда не происходит: Драко, будто ошпаренный, шарахается от неё. Отползает, как от чумной, в поисках палочки. — О, чтоб тебя!.. — падает с кровати. Беги, дура. И это, возможно, последняя разумная мысль. У обоих. Гермиона старается дотянуться до своей палочки, ведь она так близко... И безнадёжно далеко. Но Малфою никак не добраться до своей, и сознание анализирует происходящее. Сумасшедший, бегающий по сторонам взгляд — и Драко оценивает шансы на возмездие с потрясающей скоростью: ему не успеть. Грейнджер исчезнет раньше, чем он отомстит. Нападать, конечно, не станет из-за долбаной гриффиндорской благодарности, но если аппарирует… достать будет сложнее. А эту нахалку надо удержать. Нельзя отпускать её безнаказанной. Провести Малфоя и не поплатиться за это? Нет уж, дудки!.. Он любит взрослые игры. Стремительный выпад в сторону… Гермиона ошалело хватает палочку и трангрессирует, понимая — Малфой вцепился мёртвой хваткой. И это уже точно… катастрофа.

* * *

После аппарации их отбрасывает в разные стороны. Случай или собственная воля? Скорее — второе, потому что находиться так близко очень опасно: Малфой не в себе. И это ещё слабо сказано!.. Шок прошёл, и теперь опасная ситуация грозит стать неуправляемой. Гермиона отступает под бешеным взглядом, не решаясь применить палочку против безоружного. Против того, кто помог, пусть и помимо собственной воли. Против того, кто и сейчас остаётся чертовски соблазнительным даже в гневе — полураздетый Драко Малфой. Первый же попавшийся ему стул летит в стену, с глухим звуком разваливаясь на части. Голова Грейнджер инстинктивно вжимается в плечи. Минус один стул… Главное, не минус Гермиона! А Малфой приближается. Будто змея ползёт к сладкой добыче: желваки играют, зубы стиснуты, тяжёлое дыхание вздымает обнажённую грудь. Драко на пределе. И она — Гермиона Грейнджер — тому причиной. Зрачки расширены, и всполохи серого тонут в их темноте. Чёрные глаза. Чёрная злоба. Чёрное сердце?.. Гермиона ударяется поясницей о стол, морщится от боли и, чуть обернувшись, медленно обходит препятствие, не спуская с Малфоя бдительного взгляда. — Почему же ты бежишь, Грейнджер? — издевается Драко. — Как это не по-гриффиндорски!.. Твой гребаный факультет был бы очень разочарован. — А почему ты меня догоняешь? Как это не по-слизерински!.. — язвит она. Злорадствовать больше — совесть не позволяет. — На какой-то миг, на какой-то долбаный миг, я подумал, что это ты… Один раз. А должен был сразу понять, что на подобные выкрутасы способна лишь ты! Такой наглой, бесцеремонной, самоуверенной особы в мире больше не сыщешь! «Я должен был догадаться. Я — идиот. Малфой, слышишь, ты идиот!.. Ты на взводе. И что? Эта гриффиндорка достала тебя. Как никто другой. Как никто!» — Малфой, давай поговорим как взрослые люди… Он делает ещё шаг — Гермиона отступает. Её сердце колотит о рёбра с такой силой, что каждый удар можно не только почувствовать, но и, наверное, увидеть. — Люди?.. Люди! Ох, как мы заговорили… Ты сделала из меня идиота, твою мать! Ты почти поимела меня этой ночью! Нет, почему же почти? Ты меня уже поимела! — Ты всё преувеличиваешь. Я не собиралась… — Что? — Драко не церемонится. — Доставать меня? Хоть сейчас не строй из себя невинную овечку. Я коварен? Ха!.. Да я младенец рядом с тобой. Именно ты испортила мне несколько дней! Именно ты уничтожила мою мечту! — голос отражается от стен и эхом настигает Гермиону снова и снова. Драко спотыкается обо что-то… Минус ещё один стул. И чёрт с ним! Малфой наступает, и Гермиона делает ещё пару шагов назад. Инстинктивно. Всего пару шагов: дальше не выходит, позади — преграда. — Какой смысл превращать тебя в жабу, Грейнджер, если уже какой-то гений опередил меня? Какой в этом гребаный смысл?! Ты знала обо всём, заключая контракт. Обо всём! Ты хотела поиздеваться надо мной. Это мошенничество. О, ты далеко пойдёшь, Жаба! — Иначе ты бы мне не помог. У меня не было выбора. Я просто хотела стать собой. — Собой? А зачем? Ты — жаба! Не внешне — по сути. Жаба Джин Грейнджер! Ты просто играла на моих пороках. Проклятье, ты заставила меня хотеть тебя! Хотеть Грейнджер… И Мерлинова задница, если бы это был полный список... После нашего поцелуя тебе конец! Драко с грохотом опрокидывает стол в гостиной, заставив Гермиону сжаться в комок. — После чего? — негромко переспрашивает она, будто не понимая смысл. — Поцелуя. Могу по буквам повторить, дура! — голос Драко всё ближе и ближе. — Это ты дурак! И я тоже могу по буквам повторить. — Ты чуть не заставила меня поцеловать не просто лягушку… Грейн… Чёрт, Жаба, ты же поцеловала меня! — Я знаю. Я там была! Сколько можно утверждать очевидное?! Я сделала то, что должна была, — она говорит «должна» вместо «хотела». Почему? Это было бы честнее. Только зачем? Ответ прост: иное бессмысленно. — Да ты бы и слизняка поцеловала, лишь бы достать меня! Лишь бы снова стать собой. Все эти твои «ква» и признания — дешёвый способ добиться цели. Нет, ты должна была учиться на Слизерине! Шляпа недооценила тебя. Как и я. Только ничего кроме злости и отвращения ты не вызываешь! Эти слова больно ранят Гермиону. Хочется орать на весь волшебный мир, что её желание настоящее. Настоящее!.. И она до сих пор чувствует мягкие губы на своих губах, наблюдая, как рот Драко кривится от злых незаслуженных слов. Он стоит так близко, пытаясь убить взглядом, а отступать уже некуда — позади шкаф. Не в него же залезать! Придётся нападать, и правда — лучшее оружие. — Наплевать, что ты сейчас обо мне думаешь, потому что я этого не планировала! Как можно было заставить себя хотеть тебя? Как?!.. Как бы я смогла поцеловать тебя, не желая этого, как последняя идиотка?! Включи, наконец, мозг и поверь магии: раз она сработала, моё чувство было искренним. Истинным! Я признаю, что хотела поцеловать тебя. И у меня хватило смелости сделать это! В отличие от тебя, трус! Драко будто обухом бьёт. Он совсем забыл о последнем и единственном условии: магия чувств. Он… застывает. Эта гордая нахальная гриффиндорка... подруга гребаного Поттера... хочет его? Драко Малфоя? Он даже мысли такой не допускал. Ему бы позлорадствовать, но… ...не выходит. Эти горящие, широко распахнутые, карие глаза... Эти полуоткрытые губы... И треклятая память связывают язык. Приковывают ступни к грешной земле. Точнее, к полу. И у Гермионы тоже. Под властью чёрных глаз Драко. Когда она в них — безмолвное отражение. Про палочку Гермиона напрочь забыла. Просто ждёт, сама не понимая чего. Малфой хочет запугать её? Но ведь многое изменилось: она уже не лягушка, а девушка. Странно, но заколдованной Грейнджер чувствовала себя намного смелее. Неужели природа вносила свои коррективы? А как же инстинкт?.. Гермиона всё ещё ощущает едва уловимую сладость их поцелуя, и тонкий запах Драко чувствуется острее, подталкивая к запретному. Гнев играет с ней злую шутку. С каких пор у Малфоя вкус желания? Аромат близости. Что за нелепость?!.. Может, обратное превращение вышло неидеальным? Неужели это всё ещё зов природы? Нет. Нет. И нет. Пора признать, что это она — Гермиона Грейнджер — хочет Драко. Даже сейчас. Когда он так зол. Когда взглядом, кажется, прожжёт в ней дыру. В глазах-углях столько холода и огня... Они — два соперника. Две стихии. Захлебнуться и сгореть — эта мысль пульсирует в мозгу Гермионы. Кровь стучит в висках. Пылает внизу живота огнём искушения. «Вот к чему ты пришла, Грейнджер. Твой Азкабан — в твоей голове. Заумной до безрассудства». — Трус, — оскорбления прорезают воздух, как молния ночное небо. Это заставляет Малфоя плотней стиснуть челюсти. — Так напился, будто собрался убить, а не поцеловать. И что? Что?!.. Ничего. Пустота. Ноль. Без палочки. Тебе не слабо донести на Эйвери, противостоять ему на приёме, но поцеловать маленькую лягушку оказалось «выше моих сил»! — Гермиона очень похоже передразнивает Драко. — Стоишь тут, орёшь на меня, будто я совершила какое-то преступление. И это всё, на что ты способен? На что ты ещё способен, кроме криков? Это вызов. Это провокация. И они оба это понимают. Невыносимо. — Замолчи! — Драко бьёт по шкафу. Кулаком. Прямо рядом с головой Гермионы. Ударяет с силой, не сдерживаясь. Доска трещит и гнётся, а Драко, сатанея, смотрит на Грейнджер, оценивая страх: «Сколько по пятибалльной шкале? Два?.. Мало!» — так мало для того, кого обманули. Для того, кого поцеловали. Малфой упирается ладонями в дверцы шкафа по обе стороны от лица Гермионы, чуть склоняя белёсую голову. Последние слова пульсируют в мозгу, отдаваясь о череп глухими ударами. Так сильно, что закладывает уши. Но «трус» не заглушить. Это засело глубоко внутри. Пустило крепкие корни. «Это всё, на что ты способен…» — будто удар под дых. «Перед тобой стоит она, Малфой, — уголки губ кривит однобокая ухмылка. — А что ты можешь? Тупо смотреть? Уйти? Просто... уйти? В одном нижнем белье? Через… камин?» Драко несколько секунд смотрит в горящие вызовом глаза, не моргая. Потом спускается взглядом по гладкой, чуть алеющей румянцем щеке. Воображение Гермионы тут же рисует удавку в тонких изящных пальцах... и безжалостные серо-чёрные глаза палача. Придушит? Возможно, на доли секунды он и задумывается об этом, но потом... Его рука скользит по нежной коже сверху вниз, вынуждая Гермиону прикрыть глаза от такой ласки. Пальцы отмеряют миллиметры на впадинке, на ключице, ныряют по вырезу платья чуть ниже. Взгляд Драко возвращается к полуоткрытым губам. Тем самым, что минуту назад обзывали и обвиняли в слабости. Неужели он целую минуту пялится, как идиот?! Ещё немного — и он предаст чистоту крови. Ещё чуть-чуть — и он забудет, что всю жизнь твердил отец. Заставлял повторять как гребаную мантру. Но наглая выходка Грейнджер и её соблазнительные губы — реальность. Только почему-то именно сейчас это кажется и кошмаром тоже. Малфой слишком долго молчит. Он проигрывает. Он ведь почти в постели с врагом. Рука Драко резко вернулась на прежнее место — на шкаф. — Отпусти меня, Малфой. Уйди. С дороги, — Гермиона говорит это тихо, но требовательно. Так… ...по-гриффиндорски. — Нет, — его пальцы решительно обхватывают её нижнюю челюсть. Так сильно, что кожа меняет цвет. Взгляд тёмно-серых глаз будто вгрызается в плотно сомкнутые губы, оценивая оставшиеся сантиметры до рта. Грейнджер посмела поцеловать его. Это как оскорбление. Как долбаная пощёчина. — Знаешь, что, — Драко почти шипит, говоря это, — может, мне и слабо поцеловать лягушку... Но не грязнокровку. Вот так: «грязнокровку». Чтобы увидеть, как её лицо вспыхнет обидой от его слов. Как волна ответной злости затопит самоуверенные глаза. Как давно он не видел этот взбешённый взгляд! Стоп. Он что, скучал по нему? Не может быть. Быть — мать его — этого не может! Нет, так и только так: лишний раз подчеркнуть своё превосходство, прежде чем поцеловать. Ведь Жаба-Грейнджер знает: Малфой думал об этом, растворяясь в карей глубине её глаз. Грезил о большем, пока разглядывал едва дрожащие губы. А чего она ждёт? Что он упадёт к её ногам? Всё простит от того, что она хотела… «Нет, Грейнджер, я поцелую тебя только на моих условиях». Обманывая наивные ожидания. И чёрт возьми, это заводит! Драко — точно. И вдруг… Будто плетью по коже. По Малфою. По прижатым по обе стороны рукам. В грудную клетку. Хлёсткие, но не слишком осознанные удары. Драко пытается перехватить запястья, пока Грейнджер нещадно бьёт его. Руками. Своими грязными магловскими руками, потому что палочка от возмущения выпала и откатилась в сторону. Но Гермионе всё равно. Она справится и так: один на один. Не впервой! Но откуда такой приступ гнева? В который раз Малфой назвал её грязнокровкой? В десятый? В сотый? Что изменилось? Что?!.. Не всё. Но многое. Для неё — бесспорно. Для Драко — определённо. И теперь ему точно не слабо поцеловать Грейнджер. Потому что — Мерлин её подери! — уже не нужен алкоголь, чтобы преодолеть барьеры. Нужна только сила. Малфой крепко хватает Гермиону за плечи и толкает к дверце шкафа. Та дрожит от удара, но не ломается. Зато рушатся внутренние запреты: невидимые линии расползаются по телу, как трещины по стеклу. И Гермиона понимает — Драко хочет её поцеловать. Он, высокомерный Малфой, хочет поцеловать Грейнджер. Его голова чуть склоняется набок, пока бредовые мысли застилают разум. И он тонет в обжигающих кровь желаниях. Тонет в «грязных» картинках, вспыхивающих в мозгу с необыкновенной скоростью. Волшебный мир перевернулся. Сошёл с ума. Или это сам Драко слетел с катушек? Он мечтает поцеловать грязнокровку. Ворваться внутрь. Ощутить вкус. Влажный язык. Всё то, что запретно. Губы Драко сминают девичий рот. Язык скользит по нижней губе Гермионы, и та приоткрывается от чувственной ласки, позволяя коснуться гладкой поверхности зубов. Малфою так хочется глубже… Хочется. Это всегда важнее «нельзя». Почти всегда. Он чувствует последний удар по обнажённой груди. Отчаянный. Обессиленный. Как капитуляция. Это именно она? Драко отпускает плечи Гермионы: она уже не пытается вырваться. Большой палец правой руки сам собой опускается на подбородок и чуть нажимает, освобождая дорогу. Но что это?! Грейнджер впивается зубами в нижнюю губу. И как жёстко! — Не сме… — взбунтовавшаяся Гермиона отталкивает Драко. — Не смей цело!.. — снова его грубые и требовательные губы. — Я же сказала: не смей, мерзавец! — Что?! Ты же хочешь меня, Жаба! Разве нет? Так давай без тупых церемоний. Может, для тебя я — трус, но, знаешь... Мне не слабо трахнуть тебя. Просто грязно отыметь! Даже не целуя. А тебе не слабо у меня отсо...? Он не договаривает: точный мощный удар по щеке — оплеуха — вынуждает заткнуться раньше времени. Не позволяет даже дышать, со звоном врезаясь в мозг, отпечатываясь не только на коже — в извилинах. «Получи и радуйся, Малфой! Потому что ты сам этого хотел. Хотел, чтобы она вышла из себя. Оскорбилась. Теперь главное — не показать, что тебе больно физически. Так, комариный укус. Рассмеяться. Рассмейся, на хрен!» Получается... — Я ненавижу тебя! — кричит в лицо Гермиона. — Ненавижу больше, чем могу вытерпеть. Больше, чем могу вынести! Она горит от праведного гнева. Горит от негодования. А губы такие алые... такие бесстыдно-зовущие. Драко тут же вспоминает прикосновение этих губ. Лёгкое. Особое. Особое, потому что непристойное. Алчные мысли кружат, отказываясь покинуть опьянённую желанием голову. Кружат, будто рой пчёл, убийственно жаля всё, что попадается на пути. Чёртовы мысли!.. Они хватаются за другие — совращающие — вгрызаясь в него мёртвой хваткой. Подчиняя всё тело инстинкту. Подчиняя испорченной природе. Сопротивляйся, Малфой! — Да неужели?! — он усмехается. — Как соблазнительно... Знаешь, Грейнджер, сам себя я ненавижу почти постоянно. Ненависть сильна, правда? Она сжигает тебя изнутри, но вкус её сладок. Это похоже на вкус власти. — Расплата за власть — это одиночество, Малфой. Никому не нужное одиночество! Одиночество… — Как и за славу, да? — Драко кажется, его слова заставляют Гермиону вздрогнуть. «В яблочко…» — Когда мы не знаем, кого нам ненавидеть, в нас появляется ненависть к себе. Подумай об этом… — Вот так скажешь правду человеку, и уже не знаешь, что с этим делать, да? Малфой сам не замечает, как его тон становится ровным, будто желая успокоить: — Ругались. Нападали. Не ценили. Кляли и ненавидели. Но были… Не бойся презирающих тебя, Грейнджер. В худшем случае они могут убить. Но правда в том, что это вполне предсказуемо. Бойся равнодушных... — Потому что именно с их молчаливого согласия совершаются страшные вещи, — заканчивает за него Гермиона. Драко видит, как взволнованно двигаются её губы. И он чувствует, что хочет этот ненавистно-прекрасный рот. Но отступает. Капитулирует. И не отводит глаз от её лица: — Я ухожу. В ответ — тишина. И почти сразу — необъяснимая, безбожно давящая на обнажённую грудь тяжесть. «Какого?.. Для Грейнджер это как ведро холодной воды. Наверное...» Трудно говорить такое, когда дыхание и эрекция выдают тебя с головой. «А Жаба оказалась красавицей. Чудовищно красивой, когда сопротивляется. Борется. Но всё равно позволяет читать свои мысли безо всякой легилименции!» — Смотри мне в лицо, Грейнджер! Подними свои бесстыжие глаза от моего члена. Пару секунд никакой реакции. Просто смотрит. Просто хочет. — Иди. Я тебя не держу, — Гермиона говорит это гордо. Холодно. Как будто она не горит. Словно ничего не чувствует. О господи, будто снова не «поедает» голодный член своими глазами. Драко отворачивается, но этот взгляд уже отпечатался в мозгу, словно клеймо. Обжигая и причиняя удовольствие. «Что ты делаешь? Что?! Она хочет тебя. Не меньше, чем ты eё. Хочет — но не даст. Не даст... После оскорблений — определённо. Идиот! Признай, стоило тебе только заметить этот взгляд, ты был готов наброситься на неё. Засадить так пронзительно и глубоко, чтоб она вскрикнула. И всё почему? Потому что она смотрит на тебя... так. Малфой, ты — трус!.. Ты слишком много боишься. Ненавидишь это, но боишься. Ты хочешь её, так сделай что-нибудь!» Его голос спотыкается, пытаясь по-своему извиниться: — Знаешь, Грейнджер, мы все совершаем ошибки. Но именно это делает нас… — горло будто сводит от того, что Драко заставляет себя сказать. — Людьми, — снова заканчивает за него Гермиона. Она чувствует, что значат его слова, и это лечит раненое сердце. Они смотрят друг на друга с ненавистью. Слишком многообещающе. Слишком безумно. Слишком... ...громко? — Нет, на хрен всё! — сдавленно шепчет Малфой. На изломе. От непреодолимого соблазна. Катись это гребаное всё! Его пороки крушат безволие. Сносят запреты. И это становится приговором. Драко бросается к Гермионе, дёргает на себя за запястье так резко, что тела по инерции сталкиваются сильнее, чем хотелось бы. Он целует её, встречаясь с полуоткрытым ртом, с горячим дыханием. Без ощущения реальности. Малфой ждёт: сейчас ему врежут по яйцам. Секунда, две, три… И ничего. Охренительное ничего. Охренительное, потому что губы Гермионы движутся в ответ. И словно мир пошатнулся. Кажется, что тоска и чужая воля плавят мозг, заставляя ноги слабеть. «Что за хреновина? Я забыл, как дышать...» Как сделать этот гребаный вдох, когда невидимая удавка сдавила горло? Как?! Ведь сделать вдох — это значит оторваться от губ. «Дыши... Дыши, чёрт возьми!» Драко и Гермиона целуют друг друга в нелепой борьбе за первенство. Сплетаясь языками и желанием. Окунаясь в возбуждение с головой, позволяя тому затягивать себя глубже и глубже. Невозможно. Другого слова больше нет. Всё это просто… невозможно. Это сказка не про него. Не про неё. Но бороться со всем этим нет сил. И желания тоже. Это запретное удовольствие для обоих. Никто никогда не поймёт этого, даже они сами. Всё кружится будто в безумной пляске: губы… руки… комната... — Грейнджер… — слова выдают собственные мысли. — Останови меня, — он что, сказал это… так? Это хренова просьба? — Останови меня. Но Гермиона пылает. Остановить? Не для того она ответила на поцелуй. Не для того позволила потеряться в волнующем аромате, ощущая всю остроту земного удовольствия. — Я убью тебя, Малфой. Тишина. «Что, на хрен? Что ты сейчас сказала?» — Я убью тебя, если ты не поцелуешь меня. Снова. Опять тишина. И Гермиона... «О Мерлин…» Драко сейчас утонет в её мыслях. В наглых. В отчаянных. Недоступных. Но почему-то таких очевидных. Теперь понятно, почему маглы так любят давать стихийным бедствиям женские имена. Это их суть: обрушиваться что есть силы, даже когда ждёшь. Когда понимаешь — это случится, но всё равно оказываешься не готов. Бывшие враги снова целуют друг друга, чувствуя запретное на губах и позволяя животному напряжению проникать глубже под кожу. Растекаться по венам-артериям дикой рекой. Каждый из них пытается впечатать другого в стену, прижимаясь губами, кусая их. Исступлено и обречённо. Они почти стонут в унисон, зараженные страстью. Встречаясь с её жадной волной. Той, что своими пенными брызгами топит чувственные уголки грешных тел. Вот так взрывается привычный мир. Разлетается на кусочки. На мелкие, невидимые глазу частицы. И Драко оказывается к этому не готов: к сладко-губительной пропасти под названием Грейнджер. Не готов к её губам. К руке, требовательно прижимающей его голову. К объятьям, заставляющим дерзко скользнуть рукою под платье, и чувствуя, как девичьи ноги отшвыривают в сторону летние туфли. Гермиона тянется к Драко. На цыпочках. Позволяя — нет, мысленно приказывая — коснуться своей груди. А сердце заходится... Трепещет, как крылья бабочки, раздувая огонь безрассудства. И Малфой это чувствует. Его сердце бьётся в такт: бум-бум-бум-бум. Драко ощущает, как властно Гермиона прижимается к его бёдрам. Как её пальцы впиваются в обнажённую спину. Хочу-дай застряло как пуля в его голове, а желание лижет внутренности, будто адский огонь. «Приехали. Полный абзац! Я поплыл из-за грязнокровки... — потому что, несмотря на упирающийся ей в живот возбуждённый член, именно она ведёт в этой игре. — Грейнджер, чёрт!.. Сделай это, Малфой. Заставь её сдаться. Подчиниться...» Ему. Гермиона целует его. Яростно. Горячо. Святой Мерлин, ещё как горячо! Кусает за губы, за шею, пытается стащить с него трусы… «Зашибись, сейчас мы сделаем это прямо на полу!» Как они дошли до этого? Никто не знает. — Где у тебя спальня, Грейнджер? Где эта гребаная спальня? Драко нащупывает на спине молнию платья и резко дёргает вниз. Срывает с плеча ненужную ткань, обнажая плечо. Кусает его, оставляя на коже следы от зубов. Сдирает ненавистную тряпку до самой талии. — Малфой, ты… хочешь меня? — Гермиона спрашивает, потому что ей нужно это услышать. — С каких пор, Грейнджер, ты задаёшь идиотские вопросы? Я хочу сделать с тобой… всё! До гребаной потери сознания. До криков! До «Малфой, хватит!» Всё! — Всё? — бог мой, а голос вибрирует. Дыхание дрожит, как свеча на ветру. Так много всего в голове… кроме — мыслей. — Ты обещала мне многое, Жаба. И я возьму своё. Возьму… своё… всё. — Я сама буду решать, когда можно всё. Слышишь, сама, — Гермиона хорошенько кусает Драко за плечо. — Ай!.. Твою ж мать! Ты торгуешься со мной? Где твоя спальня, Грейнджер? — руки Драко стаскивают с неё трусы — рывком, позволяя ей самой отбросить их лёгким движением ноги в сторону. — На втором этаже, — шёпотом. Жарко выдыхая в полуоткрытые губы. Кажется, что желание уже можно почувствовать на вкус, потому что оно въелось в каждую клеточку тела. Потому что патокой наполняет горячий рот. Гермиона с силой толкает Драко к лестнице, и он, чуть не потеряв равновесие, хватается за перила. Дёргает Грейнджер на себя, потянув за кисть. Обхватывает за талию и, сбивая с ног, усаживает прямо на ступеньки, вонзаясь в жадные губы: припухшие, искусанные, покорные. Гермиона перебирает ногами, стараясь нащупать опору. Подтягивается по ступеньке на руках. Ползёт вверх. Немыслимо… так хотеть. За гранью всего. За пределом вселенной. Внутри всё скручивается в часовую пружину, и стоит только минутной стрелке… «Малфой… Хочу-дай». Ступни Гермионы упираются в нижнюю ступеньку. Во вторую. Бёдра чуть трутся друг об друга, вызывая тягучее удовольствие. Осталось лишь пересечь черту — и разобьётся вся их ненависть на осколки, причиняя боль... ...и наслаждение. «Малфой, ты рехнулся», — это он сам себе. Так, на автомате. Драко срывает с Гермионы бюстгальтер прямо на лестнице: зубами… руками. Впивается в грудь, будто голодный зверь. Втягивает — заставляя стонать, лижет — оглушает, касается зубами — вынуждает замирать, задыхаясь. Ласкает с отдачей, позволяя прижимать свою голову крепче. Он ощущает, как безотчётно, как алчно пальцы Гермионы зарываются в светлые волосы. Эрекция на грани боли: член как каменный. Настолько, что в немного приспущенных трусах, кажется, прорвёт дырку. Ноги еле держат, потому что, похоже, вся кровь в паху. Больше уже некуда — но этого мало. Мало пульсации. Мало давления. Мало просто стоять — подчинять самое оно. До ломоты. До одурения. До того, что чудом можно расслышать, как Гермиона шепчет: — Я хочу тебя. Хочу, как дура… Малфой, останови меня. «Что я несу? Что?.. Ты хочешь услышать в ответ: «Хорошо»? Нет, ты определённо дура. Ты же на грани». Но это всё аромат близости: именно он довёл до пьяного безумия. — Раздвинь ноги, — выдыхает Драко прямо в губы. Требовательно. Решительно. Чтобы Грейнджер не смела ослушаться. Сбежать. Остановиться. — Раздвинь их… раздвинь. Но она не подчиняется: спешно подтягивается ещё на пару ступенек. Ладони Малфоя резко разводят колени Гермионы, чтобы без приглашения устроиться между ними. Руки нетерпеливо рвутся к бёдрам — и два пальца с влажным звуком проникают внутрь. Густой гортанный стон и... Влага… жар… теснота… теснота… жар… влага… теснота… «Твою мать, Грейнджер. Просто… твою мать!» Ещё запретнее. Ещё невозможнее. Ещё горячее. Лихорадит. Обоих. «Ты охренела, Грейнджер? Нельзя так меня заводить. Позволять так владеть собой. Так дрожать. Будто от холода. Так шептать «ма…» сквозь сбивающееся дыхание. Нельзя позволять так разглядывать своё лицо… тело… играть языком с возбуждённой грудью... любоваться испариной на коже. Нельзя позволять пальцам так исследовать эту гладкость... нежность... и возбуждение. Так стонать, когда они скользят по чувствительным местам. Нельзя наблюдать за этим с такими сумасшедше прекрасными глазами. Распахивая колени. Развратно. Вкусно. Запрокидывать голову назад, рваным дыханием разогревая даже воздух. Нельзя насаживаться так испепеляюще жарко… — твою мать! — направлять мою руку, чтобы что? Чтобы что, Грейнджер? Охренеть… кончить. Вот так выгнуться дугой в немом крике. Задрожать ещё острее. Сжать ладонь ногами. И позволить ощущать тёплые спазмы. Встречать с надрывным стоном губы губами… глубокие проникновения языка... вылизывать мой огонь. Вот так: на предпоследней ступеньке, так и не добравшись до чёртовой спальни. Грейнджер, я л… Нет, хрен тебе! Такого я в постели сроду не говорил. Как бы хорошо мне ни было. Но сейчас больше чем хорошо. Сейчас — почти оргазм». Привычный мир больше не существует: он пал сладкой смертью. Драко, обхватывая талию Гермионы, втаскивает её на второй этаж. Не в состоянии подняться на ноги, потому что Грейнджер придавливает его к полу. Неистово. Безумно-бездумно. Пресекая любые возражения. — Я видел самый красивый оргазм в своей жизни. — «Ты идиот. Ты сказал это… вслух». — Ты мой… Ты мой, Малфой. Мозг взрывается от этих слов. У обоих. Дробя остатки ненависти. Навсегда? — Грейнджер… Грейн… — «Сука… Что ж ты делаешь? С нами…» Гермиона срывает трусы с бледных бёдер. Стоя на коленях, стремительно перебрасывает ногу через тело Драко. Пальцы ложатся на его шею. Скользят вниз медленно, оставляя за собой розовые полоски. Достигают грудных мышц. И впиваются в кожу, прихватывая её. Он не просто хочет Гермиону, звериным взглядом наблюдая за каждым её движением. Мысленно Драко уже проникает внутрь, ощущая жидкое пламя. Бёдра невольно приподнимаются ей навстречу, но она только отдаляется. Дразнит. Изводит. Его сомкнутые зубы скрипят. И тут её приглушённый выдох: — Скажи… Драко пытается притянуть Гермиону вниз на себя, но сразу же получает хлёсткий удар по рукам. — Что?.. — на выдохе. С животным рёвом. — Что?! — Что мы равны. Скажи… «К чему это? Зачем? Ты же хочешь меня. До потемнения в глазах. В мыслях. Я — точно». В его жилах — лава. В груди — адское пекло. В паху — земные пласты приходят в движение, подчиняясь законам природы. — Мы двое помешанных, — сквозь зубы. Не от того, что сказать трудно, ждать дольше — хренова пытка. «Двое… О, чёрт, я сказал это так, будто мы вместе. Будто мы одинаковы. Заставила. Всё равно!» По хрену, потому что Гермиона уже опускается сверху. И её даже трясёт. Глаза закрыты, брови чуть сдвинуты к переносице. «Горячо… тесно… тесно… горячо… Грейнджер, мы…» — дыхание перехватывает: это как прыжок в пропасть. Но опуститься на самое дно — сжигающая нервы потребность. Потребность до дрожи в ногах. До стона ликования. До жаркой мольбы. Гермиона не верит себе. Вот оно — ощущение мечты. Вкус мечты. Внутренние боль и крик. Радость и блаженство. Он и она. Невероятно. Гермиона наклоняется и втягивает губами кожу на шее Драко. Мощно. Так основательно, что останется отметина. Наплевать! — Ну же… Ну же!.. Грейнджер… — слышен его полухрип… полурёв… полудыхание. Она выпрямляется. Скользит назад. Один раз. Движется вперёд в слепом неверии в происходящее. С невидимыми слезами под закрытыми веками. Она будто балансирует на кончике иглы под названием наслаждение. Гермиона притягивает руки Драко к своей груди, буквально отрывая плотно прижатые пальцы от собственных бёдер, и опускает на неё. Чуть сжимает, подсказывая. Не двигаться невозможно. Не останавливаться. Ни за что! Никогда. Даже под Авадой. — Драко, — бесцеремонно — назвать его по имени, но это необходимо. — Ты мой, — для Гермионы — жизненно необходимо сказать и ощутить, как звуки застывают на языке, щипая его острым перцем. И как компенсация — позволить насаживать её самому. Дико. Повелительно. Строго по Малфою. Управлять ей. Какое-то время. Эта чувственная гонка за наслаждением похожа на конец света. Потому что разум застилает пелена. Потому что каждый толчок — будто шаг на краю бездны. Шаг в небо. Через взаимные стоны. Через стиснутые зубы. Через грубые поцелуи. Через пальцы, с силой впивающиеся в тела… Через признание: — Я сейчас кончу, Грейнджер! Драко подумал, что она сбавит темп? Зря. Это лишь подстёгивает. Остановить её сейчас — преступление, потому что всё тело поёт, как натянутая струна. Гермиона смело смотрит в глаза Малфоя, будто заявляя, что хочет этого, как никто никогда не хотел. Не хотел даже он сам. Она счастлива от того, что чувствует его под собой. Что она вообще его чувствует. Телом. Душой. Удовольствием. Понимая, что Драко приближается к разрядке. Утопая в этой мысли до помешательства. Вены выступают на лбу Малфоя. Он больше ничего не видит вокруг, кроме бездумных движений. Кроме развратно-прекрасной картины, представшей перед шальными глазами. Вперёд-назад. Вперёд — назад. Глухо соударяясь телами. Сталкиваясь дыханиями. Драко знает: он никогда не забудет этого предчувствия перед оргазмом, похожего на маленькую смерть. Потому что накрывает ни с чем не сравнимо. Малфой замирает… и чуть прогибается, сильнее сдавливая тело Гермионы руками. Он сдаётся. — Да-а, — с глухим криком. — «Бл… Да!..» «Я... я почти отдал ей душу», — вот так: про себя. Сквозь удовольствие, беспощадно скручивающее тело. Сквозь мысли, выворачивающие сознание наизнанку. Сквозь когда-то взаимную ненависть. Драко стонет прямо в прижатые губы, подчиняясь животному зову. И открывает глаза, чтобы увидеть в их отражении только одно: Хочу ещё… Открывает, чтобы улыбнуться в ответ на улыбку.

* * *

Малфой медленно натягивал трусы, не говоря ни слова. Что тут скажешь? Бывшие враги... Они всё уже выкрикнули, выругали, выстонали. Прямо в губы, на ушко, в подушку. Слова и звуки. Приличные и не очень. Ещё как не очень! Эти неприкрытые стыдливостью признания всё ещё в воздухе. Они даже впечатались в стены спальни, будто выдолбили себя каменным топором. Грейнджер и Малфой. Они оба сорвались. Точнее, дорвались до чего-то необъяснимого. И необыкновенно прекрасного. Было сказочно хорошо: на лестнице, на полу, стоя — в душе, а уж на кровати… Все эти сумасшедшие ласки. Без запретов. Без ложной скромности. Откровенные. Беспечные. Бесстыдные. Переполненные взаимным наслаждением от каждого движения. Гермиона и Драко. Они точно приехали… Оба. Что тут ещё скажешь? И он молчал. — Малфой… Я… — Не начинай. Я знаю, что ты хочешь сказать: мы свихнулись. Согласен. И не стоит говорить об этом. Что будет, если все узнают? Пожиратель смерти и героиня войны? Двое чокнутых. Ненормальных. Таких далёких, по сути, но таких… близких? «Кто знает, может, стоит повторить?» Гермиона будто прочитала его мысли: — Даже не мечтай! Это не повторится. Мы разные. Мы слишком разные. Это всё… — Наваждение, — закончил Драко за неё. — Я же сказал: вопрос закрыт. Если тебя, конечно, не потянет за добавкой. Только помни, что мы не вместе! Мы просто... Гермиона вскочила с кровати, даже не пытаясь прикрыться простынёй. — Малфой! Если ты только посмеешь подумать, что я отдамся тебе по первому зову… — даже зарычала. — Ты ошибаешься! Всё кончено. Что я несу? Ничего даже не начиналось! Один раз ничего не значит. Ничего. Слышишь меня: ничего! — Не один раз, а три... Или пять?.. Но если считать твои оргазмы, то сколько? — Драко хищно посмотрел на Грейнджер, издеваясь над жаркими часами, и попытался приблизиться. — Озабоченная Жаба! Гермиона с силой оттолкнула его от себя: — Ты — самоуверенная слизеринская задница! И уноси её отсюда подобру-поздорову. Немедленно! «Хватит с меня… Просто хватит, Малфой…»

* * *

Джинни Поттер в последний раз качнула колыбельку и замерла, всматриваясь в чудное личико мирно сопящего в кроватке Джеймса. Слава Мерлину, сынок всё-таки заснул. Сытый, но не вполне довольный положением вещей, младенец четверть часа потратил на борьбу с собственной пелёнкой, пытаясь освободить крохотные ручки и ножки из тесного плена. Несколько дней от роду, а уже характер!.. Что тут скажешь: Джеймс Сириус Поттер. Джинни, подоткнув подушку под спину, устроилась на кровати поудобнее и, взглянув в сонные покрасневшие глаза мужа, произнесла: — Гарри, я так больше не могу… — Тсс… Разбудишь… — он ласково приложил указательный палец к губам жены, но та недовольно скинула руку. — Ты меня в последнее время слушаешь? И чем только забита твоя голова? Работой? Я же тебе только вчера говорила, что новорождённые глуховаты. Кричать, конечно, не стоит, но и в молчанку играть не нужно. Повторяю ещё раз: я так больше не могу. Тот-кого-нельзя-выносить переходит все границы! На пороге спальни тут же нарисовался полукнизл, на рыжей наглой морде которого явственно читалось: «Не надоело доставать несчастного кота, потерявшего дом, хозяйку и вынужденного скитаться по углам?» Причём вопрос адресовался исключительно временной владелице. — Что-то мне подсказывает, что речь пойдёт о пушистой проблеме, — вздохнул Гарри, пытаясь нащупать очки в радиусе полуметра. — Тебе не кажется, милая, что за нами наблюдают? — прибавил Поттер, водрузив находку на нос и заметив немалую тушку квартиранта. — Гарри, я люблю Гермиону и понимаю: Живоглот оказался у нас по очень серьёзной причине. Но это не кот, а ужас мохнатый! Не удивлюсь, если его внесут в «Чудовищную книгу о чудовищах». Кстати, подкинь эту идею Хагриду — озолотишься! Ох, зря я пообещала не колдовать, но хоть Летучемышиный сглаз можно? — Не стыдно издеваться над бедным животным? — Нет, не стыдно. Он взбесился и не даёт мне житья! На пороге спальни раздалось недовольное кошачье шипение, означающее только одно: «Нет, ты, заноза, вообще мышей не ловишь!» — Ну, потерпи, пожалуйста, — Гарри погладил жену по руке. — Недолго осталось. Наверное. Зная Гермиону, можно утверждать это наверняка. Джинни разошлась не на шутку: — Но этот котяра возомнил о себе чёрт знает что! Миссис Поттер бросила раздражённый взгляд на крадущееся к их кровати животное и пригрозила тому указательным пальцем, словно ребёнку. Но Живоглот даже ухом не повёл. Подняв кверху хвост, запрыгнул на постель и с абсолютно важным видом устроился в ногах у Гарри. Спустя секунду в комнате раздалось долгое «мур-мяу-мур-мр-р-р», переводимое с кошачьего на человечий: «Не, милая, ты чего-то в жизни явно не понимаешь. Меня гладят, кормят, пускают в кровать, со мной играют. Ну и кто из нас тут главный?..» Пушистый хитрец несколько раз потёрся о ноги Гарри, довольно урча. — Джинни, ну посмотри на Глотика. Разве он похож на злодея? Поттер почесал кота за ушком, вызывая утробное мурлыканье. — Нет, не похож. Это он и есть! По имени «Тот-кого-пора-за-хвост-оттаскать-потому-что-оборзел!» Стоит повысить на него голос, так этот прохиндей начинает шипеть не хуже василиска! Кот недовольно зафырчал: «Тронуть мой хвост? Ага, рискни! Только не забудь про бинты. И наколдуй себе длинный язык, рыжая чучундра: раны зализывать». — Ха, а я о чём тебе говорила! Домашний тиран. И он обзывается, не шучу... — Милая, по-моему, ты на него ополчилась. Он же не человек и не умеет разговаривать! — Гарри, мне кажется, эта пушистая линяющая зараза не только всё понимает, так ещё и записывает. Пошёл вон! — прикрикнула на Живоглота Джинни, возмущённая его попыткой забраться к её мужу на руки. — Посмотри, того и гляди выкрикнет какое-нибудь ругательство! Гарри, погладив мохнатого нахала по спине, спихнул того обратно в ноги. Кот развернулся, но вроде бы не обиделся, потому что сразу же бухнулся на бок, вытянул вперёд лапы и потянулся, демонстрируя, что ему тут сладко и хорошо и что уходить он никуда не собирается. В ближайшее время — точно. Ведь мысли Живоглота были далеки от ругательств в адрес миссис Поттер: «Выкрикнет? Да я само спокойствие! Девять жизней — и столько же нервов. Вот так забудешь про прошлый опыт, ляпнешь что-нибудь в сердцах, по глупости начнёшь разговаривать с людьми — и всё: окрестите Кот разумный, обуете в сапоги и заставите работать. Мой пра-пра-прадед, посаженный на цепь, сказки рассказывал, а пра-пра-прадядя от людоедов спасал. Нет уж, спасибо, нам хватило! Зареклись много веков назад. Длинной тирады не дождётесь, но послать — в случае крайней нужды — да, в состоянии!..» — По-моему, ты преувеличиваешь, — как можно более ласково произнёс Гарри, пытаясь тем самым успокоить жену, — Глотик в первый раз здесь и немного нервничает. Я думаю, он просто скучает по Гермионе. — Единственный, по кому он скучает, это ветеринар! И ещё: это будильник, саботажник и Тот-кого-хочется-взгреть в одном лице. Уверяю тебя, он этого дождётся! Смотри, кот ведёт себя так, будто ты принадлежишь ему. Внимания захотелось… Животное! Живоглот приподнялся с постели и недовольно замяукал: «А не пошла бы ты к мерлиновой бабушке за дракловыми яйцами!» — Гарри Поттер, отвлекись от спасения мира и спаси собственную жену от лохматого захватчика. Мои, и только мои, туфли испорчены все до единого: Живоглот использует их вместо лотка! Чуть что — шипит как на собаку, а ещё царапается и кусается. Я уже молчу об обглоданных цветах и разбитых кашпо! Я не могу следить и за Джеймсом, и за котом. Живоглот здесь, кажется, вечность... Я устала! — Наверное, он хотел есть, — Гарри философски пожал плечами и прилёг головой на ноги жены. Кот-котом, но и парню тоже ласки хотелось. — После того, как утащил и сожрал целый бифштекс?! — возмущённо поинтересовалась Джинни, гладя мужа по непослушным волосам. Кот ласково потёрся о ступни Гарри, но тот будто не замечал его. Ещё немного, и Поттер сам того гляди замурлычет. — Может, у нас завёлся полтергейст? — тихо прошептал Гарри, кончиками пальцев поглаживая стройные ноги жены. «Ох, прогнать бы Живоглота из комнаты и…» — У нас завелась рыжая бестия! — твёрдым голосом заявила Джинни. — Мало того, что перебил почти половину посуды в доме, так ещё разбросал всё моё нижнее бельё по полу. И это не барабашка! Я проверила… Отродясь его в доме не было. Обделённый вниманием кот спрыгнул на пол и, высоко подняв хвост, принялся изучать, чем бы тут ещё поживиться. Ну, кроме матраса, конечно. Животное в предвкушении мести выпустило когти и запустило их в простыню. В комнате раздалось громкое самодовольное «мяу» и почти сразу — треск разрываемой ткани. — Живоглот! — прикрикнул Гарри, приподнимаясь с колен жены. — Не вздумай. Иначе… — он не знал, что «иначе», но пригрозить нахальному коту было необходимо. — Ещё одна несносная выходка, — решительно заявила Джинни, — и я попрошу у Джорджа его собаку — Беллу, и уж она-то покажет коту, где книзлы зимуют, ночуют и прочее! Живоглот… протяжно замяукал. Да, замяукал, а не зашипел. Он с вожделением поглядывал на шторы, про себя отвечая на угрозы самоуверенных людишек: «Веди сюда эту шавку, и посмотрим, у кого из нас после этого щенки появятся!» — Собаку? А почему не дракона? — саркастично поинтересовался Гарри. — Это будет куда более действенно! «Давайте дракона и поглядим, кто шерстью моей подавится! Я и сам не подарок. Вы же не думаете, что кличку мне просто так дали?!» — завывал Живоглот не хуже чердачного упыря. — Так, Гарри, либо ты спишь со мной, либо… с котом. Он мне все ноги исцарапал! Вот теперь пушистый пройдоха недовольно зашипел и, запрыгнув на тумбочку, сбросил с неё — как бы невзначай — горящий ночник. — Так. Всё. Хватит с меня, — Джинни вскочила с кровати, даже не пытаясь отыскать тапочки. И не зря. Кот уже давно о них позаботился. Прямо босиком миссис Поттер выбежала из комнаты. — Ты куда? — бросился за женой Гарри, но успел выскочить лишь в коридор: не мог оставить сына без малейшего присмотра. Даже спящего. — Я к Флёр. За средством от обнаглевших котов! — голос Джинни доносился уже издалека. Поттер так и стоял возле двери в спальню, прислушиваясь к каждому шороху. Тишина. И тут странный звук. Гарри сразу же внимательнее осмотрел комнату. Счастливый Живоглот, приоткрыв ящик комода (и как сумел, паршивец?), рылся мохнатой головой в трусиках Джинни, выискивая и пытаясь вытащить нечто кружевное и соблазнительное. Почувствовав свирепый взгляд Гарри, кот развернулся и, состряпав невинную физиономию, стал задвигать ящик одной лапой, делая вид «я не я и лошадь не моя»! — Ах ты моська наглая, да я из тебя чучело сделаю! Живоглот с визгом стрелой бросился из комнаты, размышляя на бегу: «Хоть чучелом, хоть тушкой, но мозг включи! А ещё мужиком называешься, скорострел!.. — это он, конечно, для красного словца. — Копаюсь тут в белье, намекаю-намекаю, а толку — ноль! Я же без подружки скоро взвою. Уже дурю...» В ту же секунду в коридоре появилась Джинни. И не одна. Рядом с ней степенно вышагивала необыкновенно красивая белоснежная кошка. Точнее, книзл. Соблазнительная четвероногая гостья выписывала круги вокруг застывшей на одном месте хозяйки дома. Рыжий котяра забуксовал, делая призывную стойку, а Гарри замер, разинув рот. — О, damn it!... — не выдержав, чертыхнулся… Живоглот. — Гарри, — укоризненно прошептала Джинни, рассматривая причудливые кошачьи пируэты. Судя по голосу, она была явно довольна произведённым на кота эффектом. — Не ругайся… — Это не… — прошептал поражённый Поттер и покосился на кота. Но Живоглот уже выписывал кренделя возле Джинни, нарезая круги вокруг ожившей кошачьей «мечты поэта», подобострастно мурлыча: «Это всё он. Он! Накажи его! Вы… чу-удо, миссис Поттер». — Глотик, ну-ну… — она растеклась словно мороженое. — Пушистый предатель! — улыбаясь выдал Гарри, решая завтра же обратиться к колдомедику: говорящие коты — первый привет хронической усталости. В ответ — только «му-ур-р» и «мяу». Снова — «мрмяу…». А в голове: «Нет, Гарри, ты же — как мужчина — должен меня понять: ты эти белоснежные бё-ёдра видел?! Так, меня не искать. Не звать. Если что: я на задании. Эдакие красотки всегда с характером!» Кипенно-молочная кошка, словно услышав мысли лохматого кавалера, вильнула пушистым хвостом, проведя им по рыжей приплюснутой мордахе Живоглота, и бросилась наутёк. Агент полукнизл 007 — за ней. — Пошли, Гарри, — прошептала Джинни, — если верить Флёр, — мы ещё не скоро его увидим. — Уж кто-кто, а Малышка с ним разберётся…

* * *

— А ты забавная скотина, — в палате больницы Святого Мунго раздалось странное бульканье. — И почему ты здесь? Как тебя, твою мать, только угораздило?! Хотя я рад — всё лучше, чем колдомедики с их палочками и невыносимо противными зельями. Знаешь, судя по ранам, тебя отделал дикий книзл. — Ну да. Одна горячая штучка… — промурлыкал в ответ Живоглот. — Слушай, а тебе не кажется, что говорящий кот это… ненормально?! И неразумно. Я ведь могу проболтаться… кому не следует. — И это мне говорит говорящий червяк! Эйвери, ты совсем тут с катушек сполз? Кто ж тебе, Пожиратель смерти, после всех «подвигов» и зелий поверит?! Молчал я до этого и ещё помолчу столько же. На животных сыворотка правды не действует. — А ты не думаешь, что тоже заколдован? Просто не помнишь. Не пойми меня неверно, но, может, поцелуемся и заживём как люди? — Поцелуй сам себя, гермафродит несчастный! — огрызнулся кот. — Вот оправлюсь от когтей белоснежной Малышки и вернусь за добавкой! Надеюсь, хозяйка найдёт, чем заняться, пока я устраиваю свою личную жизнь… — А кто у нас владелица пушистого геморроя? — поинтересовался слизняк и вытянул свои глаза-антенны. — Говорящая лягушка, — пробурчал себе под нос Живоглот. — Куда катится волшебный мир! — философски заключил Эйвери и пополз за закуской в сторону двери. Было только начало четвёртого, но с его-то темпами до еды он доберётся только к вечеру. Что сказать, бывшего Пожирателя здесь не баловали — не курорт!