Потерянный слёток

Движется. Воет. Извивается. Бьётся.       Чернила вздымаются, бурлят жижей в дьявольском котле. Всё вокруг в призрачном движении. Его заметит только чуткий.       Шелест листьев. Шорох трав. Это в прошлом, о них мало кто помнит. Здесь листья шуршат по-другому, а травы склонили головы к земле.       Юрко. Быстро. Ловко. Тихо. Незаметно и легко. Кошачьей походкой, но как птичка с ветки на ветку, промеж узких проходов, вдоль длинных коридоров, тенью движется существо, подобное человеку. Тощий отшельник: длинные густые, свисшие, как будто бы мокрыми, измазанные до корней чернилами волосы, костлявые длинные пальцы, вычерчивающие незримые, узоры на стенах, и обезображенное лицо, скрытое за маской кривой бесовской улыбки - головой мультяшного дьяволенка.       Да, он глаза этих на́сквозь прогнивших стен, высоких деревьев и проникшей травы. Тонкий ли слух композитора, отчаяние ли или мудрость стали ключом к пониманию того, что шепчут голоса, рождённые чернилами, дар ли пророка, глубокие ли раны научили его не боятся их. Да, он помнит каждого умершего и каждого вновь восставшего, потому что он знал, что они умрут.       Этот музыкант, талантливый музыкант, искусный композитор слишком многое потерял; перенес даже больше, чем кто-либо другой здесь. И в отличие от отчаявшихся, от всех остальных, он знал, что так будет. Он знал, что так должно быть.       Сэмми Лоуренс. Он же дьявольский пророк. По словам неопределенной массы ничтожества - скверная личность с не менее скверным характером. И всё-таки нужно отдать столь невыносимому человеку должное.       Джек утверждает, что для всякого хранящего в себе веру, Сэмми здесь мать - «строгая, но справедливая». В её мысли и цели - дисциплина; поддержание веры, дарующей хоть какой-то кров и успокоение, хотя бы маленькую надежду; какая-никакая забота о тех, кто совсем потерял силу мысли и духа.       Щелкнула замочная скважина, прозвенел ключ и скрипнула дверь. Сэмми медленно входит в свой кабинет, который уже давно зовётся убежищем. Как некогда выражался композитор (возможно придерживается такого мнения до сих пор): убежищем от шума; отвлекающих разговоров и внешних раздражителей, страшно мешающих полноценно работать. Некогда директор музыкального департамента, разочарованный во многом композитор. Коллег Сэмми своих ненавидел, исключая разве только Джека, Нормана, ну и Сьюзи, которая в целом и довела его до гробовой доски. Если быть точнее, до помешательства и погружения в бездонную яму под названием Цикл, о чем следует говорить позже. О Джоуи, о Томасе, да и самой Сьюзи вообще старался не вспоминать, хотя иногда воспоминания вгрызались в душу неожиданными вспышками ярости и вынуждали чуть ли не выть от боли.       Маэстро проводит рукой вдоль немного пыльного и всё-таки ухоженного, поддерживаемого в порядке пианино. Пустым оценивающим взглядом озирает комнату. И вдруг вздрагивает, будто бы от дуновения холодного ветра на полуголое тело и, согнувшись так, словно кошка, вздымающая на загривке шерсть, обнимает себя за плечи, медленно и глубоко дышит, прислушивается.       Какое-то предчувствие, не слишком плохое, не слишком хорошее сгибает его, корчит, и Сэмми фыркает, точно стараясь избавится от охватившего озноба, покидает душную каморку, направляясь куда-то вглубь бесконечно тянущегося коридора.

***

      Наружность снова не радует теплом. В целом, она ничем не радует никогда: такая же мрачная, как и прежде, щедрая разве на тоскливые пейзажи. Знакомое чувство. На острые плечи провидца холодным туманом ложится ночной воздух, и он бредёт на шепот загоревшихся в небе звёзд.       Проходя вдоль широких улиц, пророк старается прислушаться к плохо разборчивому в этот раз шуму в своей голове. Как вдруг короткая вспышка света: из дверей одного из обшарпанных зданий - кабаков выскакивает обезумевший потерянный. Что-то кричит, падает композитору в ноги и, бросаясь непонятными словами, больше похожими на нечленораздельную речь, что-то пытается сказать. — Кыш! Кыш, мышиное отродье! — шипит Сэмми, отскакивая в сторону, пока хлюпает соплями и брызжет слюной потерянный: —Я...мне...Оно..он.. — Уйди! Брысь! — Всплеснул руками пророк, уже тише отвечая на бессвязные выкрики. «К чему тратить время на окончательно потерявшего рассудок?» - Сэмми отходит в сторону, удаляется прочь, стараясь проглотить поступивший к горлу ком отвращения, как неожиданно слышит хорошо разборчивые слова всё тем же, оставшимся позади голосом: — Эй...Слышишь, Сэмми? — хрипит потерянный, — А он ведь погубит тебя...        «Какие бессмысленные слова. Какие жалкие мысли.» — эхом отозвалось в голове уходящего. — Никто не погубит меня кроме меня самого, — мрачно отвечает Сэмми. — Постой..! Скажи, охото ли тебе погрузится в пустую бездну между двух миров после смерти? Ну! Скажи же! Ответа нет. Маэстро не слышит.       Демонстрацией полного безразличия к стороннему, откровенно глупому замечанию он под маской дерзкого высокомерия представляет себя как нечто высокое и сильно значимое здесь, хотя таковым себя в действительности никогда не считал, не считает и считать не будет. Пророк мыслит себя частью цикла, звёзд на небе, голосов в своем сознании, от того и уходит поодаль, оставляя отделившегося от течения здешнего мира умирать в глухом одиночестве.       Но не простым отвращением руководствовался Сэмми, желая не церемонится с потерявшим рассудок, краем глаза он уловил едва заметное движение где-то средь углубляющихся в сумрачность зданий, похожих на бараки и силуэт ему показался совсем незнакомым. Перекинув через плечо нечто вроде дорожной сумки или рюкзака (некоторый, что часто таскался с собой за последнее время и содержимым которого были бинты; бечёвка; парочка банок супа, скармлевоемого в основном кошкам или собакам - тем притом по той причине, что они же, в отличие от ласковых и пушистых своих соседей, вообще с большим трудом добывали себе пропитание за неумением охотится на здешних крыс и мышей, а также какая-то шерсть, черт его знает для чего), бывший директор музыкального отдела быстро скрылся с глаз недавнего собеседника в глубине узких улочек и в эту же минуту почувствовал, как эту самую сумку с его плеча резко срывают.       Сэмми оборачивается. Негромкий окрик срывается с его губ. — Эй! Стой! Но кто-то совсем незнакомый, маленький, тенью ребенка уже скрылся из виду, шмыгнув промеж домов во тьму, подобно юркому зверьку. — Постой! Да там же почти ничего нет! — Кричит вслед воришке музыкант и бросается вперёд неосознанно. Он не знает, куда бежать и зачем вообще бежит, коли содержимое этой дорожной тряпки для него совсем не имеет значения. В душе просто поселилась тревога: «Неужели...Неужели здесь, на просторах цикла, мертвого во всех смыслах города, шарит ребенок? Не какой-то эксперимент, внешне похожий на человека крайне невысокого роста, а именно ребенок!» Пророк встрепенулся, задержал дыхание, тихонько остановился в нескольких кошачьих прыжках от поворота за угол, на пути к небольшому складу деревянных ящиков и притаился.       — Я принес тебе кое что, — прозвенел тихий, взаправду детский голосок. Содержимое дорожной сумки было вытряхнуто наземь. Вторя ребяческому слабому говору послышалось тихое мяуканье, когда во взгляде Сэмми предстала довольно печальная, даже жалкая картина. Худыми слабыми ручонками, изпещрёнными ссадинами, царапинами и, похоже, занозами мальчишка-беспризорник на вид лет пяти или шести, не больше, с пушистыми, немного спутанными волосами, чуть опускающимися ниже подбородка, присаживается на колени, неумело открывает банку с хоть какой-то пищей и вываливает её в кошачью миску, притом сам же этими грязными руками собирается есть из той же грязной миски, вместе с котёнком и большим попугаем, устроившемся рядом. Неподалеку валялось старое дырявое покрывало, невесть где найденное, какие-то щепки, а также ёмкость с водой.       Неистовая, беспомощная оттого ярость поразила композитора огненным лучом в грудь, сковала тело холодным оцепенением и болью. Один только вопрос рвал на части и без того неспокойную душу: кто этот нравственный калека, отребье с осиным гнездом вместо головы? И насколько же нужно быть малодушным, чтобы оставить ребенка в таких условиях? Неважно, при каких обстоятельствах. Пусть даже по причине самой смерти. Ни у кого нет такого права - бросать беззащитное существо на волю судьбы, тем более в таком ужасном, полным непомерной жестокости месте.       Окончательно потеряв контроль над эмоциями, Самуэль выходит на свет, ввергая мальчика в ужас. То вид потрёпанной маски, или само положение оказавшегося перед ним взрослого, исходящего какой-то мучительной истомой, болезненным жаром пышущей злобы, заставил это слабенькое, измученное, возможно, больное существо содрогнуться, отскочить в сторону и загородить собой неторопливо евшего котенка, что только вопросительно поднял голову и, в целом, больше не обратил внимания на нежданно пришедшего, не чувствуя от того угрозы. Вперёд же выскочил забавный, но, по-видимому очень смелый попугай: зашипел; закричал, расставив крылья врозь, сам же повторяя недавние слова композитора, употребленные в адрес свихнувшегося потерянного: "кыш! Брысь! Негодник!". Но Сэмми только молча присел напротив.       За улыбающейся маской не видно обезображенного лица. Он, опасаясь, прежде всего, испугать ребенка, поправляет ее и под пристальным наблюдением трёх пар любопытных и испуганных глаз, аккуратно берет брошенную свою дорожную сумку, доставая из неё что-то, не выпавшее при встряске содержимого, плотно завёрнутое в чистую тряпку. Затем, также медленно, музыкант достает из кармана швейцарский ножик, оснащенный немалым количеством нужных в быту вещиц, осторожно отделяет от него один из наконечников, как от обычной отвёртки. Внутри свёртка же оказывается полукруглый предмет с небольшим углублением, который впоследствии плотно привязывается бечёвкой к железному наконечнику, взятому с перочинного ножа.       Мальчик смотрел на все удивлёнными глазами дикого зверька, когда Сэмми вдруг протянул ему вновь открытую уже, конечно же, другую банку с аккуратно вложенным в неё приспособлением, очевидно, напоминающим чистый столовый прибор. Вот только, похоже, что о существовании подобных в его представлении диковин он и не знал. И всё-таки так и не заметив в данный момент для себя угрозы, он поддернул рукой и неуверенно принял предложение. Ни на секунду не теряя внимания, всё ещё наполовину забившись в угол, он хорошо понял, как обращаться с изготовленным прибором, и когда он, наконец, решился поесть, пророк позволил себе заговорить. — Осторожно. Не торопись, иначе навредишь себе. Увы, я не знаю, как долго тебе пришлось переносить голод.       Ответа не последовало. Один лишь попугай ворчал что-то, желая набросится и как-нибудь выцарапать незнакомцу глаза. — Ишь какая, ишь какой, учить он будет брата! Учить он будет, — чирикал пернатый защитник, цокая по земле когтями. — Послушай, — только сверив суровым, заметным из-под маски, взглядом попугая, как непослушного птенца, проговорил Сэмми. Голос его вдруг стал каким-то особенно мягким, абсолютно несвойственным для мужчины, как будто и вовсе говорила женщина, потерявшая собственного ребенка, оттого и склонившаяся над найденышем: — Я не причиню тебе вреда. — «Не причиню вреда! Не причиню вреда». Так мы тебе и поверили. Лиса, лиса - патрикеевна! Тут же большой ара вдруг опустил голову пристыженно, подмечая, что и "брат" теперь смотрит на него немного сурово, с безмолвной просьбой не перебивать говорящего. — Я боле не спрошу тебя ничего. Скажу только, что обеспечу тебя и близких тебе (имея в виду маленькую кошку и шумную птицу) кровом и пищей, если позволишь. Просто знай, что чего бы ты не сказал мне, я не позволю тебе погибать. И все же я задам вопрос, на который мне не нужен ответ. — Маэстро делает глубокий вдох, не поднимаясь с колен, прежде чем параллельно с последним своим словом протянуть руку попугаю, позволяя и тому оценить себя или, может быть, даже укусить для верности, — Пойдешь со мной?