Пусть мирское тебя не обманет,
Своей лживой пленив красотой
Каждый грех искушает и манит,
А твой нафс берёт верх над тобой.
И взойдёт твоё солнце победы,
Красный луч сквозь ветра окатив.
Ты красива, смертельна, как беды.
Только пыл твой — отчаянн, труслив.
Пролог
Мир уменьшался до точки в системе бесконечных вселенских координат. Но луч солнца… Этот луч солнца возвращал в реальность, где существовала лишь косая линия света; похитившая ли клочок самого греха? Застрявшая в стеклянной брызге библейских Содома и Гоморры.
В этом ненастоящем, пластиковом мире луна купалась в молочном сиянии её лопаток, и все парадигмы, облюбованные образами прошлой жизни, с треском разламывались. И он — очарованный, наблюдал за крахом всего, что когда-либо знал, любил и испытывал.
Она сидела, повернутая спиной, притягивала, обнажала свою уязвимость. Только кружева никотина, струящиеся клубами в свете красного солнца, напоминали, что всё это не вымысел.
Не вымысел ведь?
Тихий океан шумел за окном. В комнате гулял сквозняк, воздухом чистым и свежим, как поцелуй ребёнка, разнося еле слышимый аромат увядающих роз. Заброшенная вилла горела, почти пылала в лучах кровавого заката. Студёные волны разбивались о песчаный берег, и сквозь шифоновые гардины пролетали их моросящие брызги. Она всё ещё молчала.
— Ты уйдёшь?
Собственный голос напугал. В безмолвии комнаты он прозвучал как-то сухо.
Она повернулась, а он слегка побледнел.
— Да.
Миг. Ирония. И одно слово, лишённое логики.
Её губы выпустили кольцо дыма. Оно удавкой затянулось на шее.
— Это деспотизм. Ты убиваешь.
Высокий и чистый смех прозвучал так, словно горло её было выковано из серебра. И резанул он точно лезвие. Она качнула головой, и волосы тяжёлым каскадом заструились по обнажённой спине. Движение было полно раскола.
— Ты сам виноват.
Конечно, конечно виноват.
В своём роде то был стоицизм.
Дурман, молящий экстаз, и он с излишней жадностью кинулся вслед за «Алисой» в кроличью нору. Кто же знал, что там ему отрубят голову?
Тридцать восемь лет жизни… Они были сродни нелепости, достойные тех ужасных времен, когда Галилей томился в заточении. И только последний месяц — источник наслаждений.
Повстречались они на битве. Он — клерк павшего министерства, любительский, но, к сожалению заурядный писатель, каких миллионы; она — одна из Фламель. Одна на миллион.
Горящий чёрным пламенем Хогвартс, разруха, сверкающие молнии заклинаний, камни, пепел и
она.
В окружении семейства. Совершенная, блистательная,
невозможная.
Каролин, Дэниел, Чарльз… Потомственные аристократы, единственные наследники гениального Фламеля. Эту семью выделяли, как одну из чистых. Правда лишь когда Дэниел женился на Каролин, им стала предопределена подлинная монументальность, что не искоренилась даже под ярмом звена колониализма.
Флокс-старший действовал более чем обдуманно, когда заключал непреложный обет с Эглантиной. Это был сатанинский договор в духе тех, что ещё встречаются в приключенческих романах. Молодой Волдеморт тогда только начинал прокладывать дорогу к кровавому Олимпу. Упорно желавший возродиться в новом социальном обличье, он вербовал сильнейших существ в ряды своей армии. И, к несчастью, вейлы представлялись ему чрезвычайно ценным ресурсом. Делакур, расточавшая себя в обманчивых надеждах, слишком поздно спохватилась и едва не на коленях приползла просить помощи у Флокса-старшего. И тот, столь предусмотрительный и куда более осведомленный человек, оказался достаточно мудр, чтобы оценить преимущества данного союза. Вейлам была нужна защита, Флоксу — наследники. И ради этого он дал им все. Убежище, деньги, могущественные артефакты. Правда взамен попросил далеко не пустяк…
Старшую дочь. Каролин.
К слову, как потом выяснилось, этот союз оказался выгодным для обеих сторон. Никто из них не питал намерений примкнуть к новому деспоту.
Тёмный Лорд искал философский камень, Флоксы были его единственными хранителями.
Впрочем, если не лукавить, Эглантина тогда многим рисковала. Но совращённая святым причастием женщины — носить гордое звание императрицы, скрепя сердце, принесла на жертвенный алтарь собственное дитя. И таким образом, реактив бессмертия оказался под опекой двух семейств, слившихся, столкнувшихся воедино и столь незаурядных в своих областях; им суждено было сразиться на монолитном поле боя и развернуть свои таланты в борьбе, где каждым руководили свои страсти и свои интересы.
Каролин и Дэ́ниел оказались по ту сторону баррикад, содействуя Дамблдору и Поттеру. Это была сильная поддержка Ордену Феникса. Алмазные копи и алхимические лаборатории, принадлежавшие династии Флокса, гарантировали безбедное снабжение оружием и боеприпасами. И вдобавок, было известно о крепкой дружбе, связывающей Альбуса Дамблдора и Уильяма III, который приходился правнуком великих Перенель и Николаса. То была ещё и в некоторой степени святость единого долга куначества.
Но в один момент всё изменилось. После четырнадцатого дня рождения Избранного, когда Петтигрю и Крауч-младший вернули к жизни Тёмного Лорда, все писаные договоры слуг света приостановили своё действие. Не осмелившаяся поставить под удар собственных детей, Каролин, пренебрегая многими запретами, забрала юных наследников Фламеля, которые тогда обучались на втором курсе, прямиком из школы чародейства и волшебства. Как только Поттер скрылся в недрах живой изгороди лабиринта, на трибуны трансгрессировала испуганная мать и, не раскашливаясь в объяснениях, закружила полётом вихревой дымки, прихватив с собой Чарльза и… Николь.
Николь...
Змеюка Рита Скиттер посвятила тогда около восьми колонок Ежедневного пророка сенсационной новости о малодушно сбежавших Флоксах. Само собой, чтобы исключить переполох среди дворянства и буржуазии, которые удушили бы министерство золотым шнуром, узнай, что правительство смеет обрывать их ветреную и рассеянную жизнь высокого лоска.
Её ангельское лицо, ещё совсем юное, украшало первые полосы газет.
Уже тогда она была до преступного желанна. Потусторонняя и недоступная, впитавшая в себя прелесть пограничия между необузданным желанием и изящной идеей; её будто создавал художник в тяжких душевных муках. Белые, пожалуй слишком длинные волосы, сотканные из безобразного хаоса, обрели гармонию только в её идеальной натуре. Глубокие синие глаза, наверное, были осязаемы лишь Марсием — полуживым сатиром-фавном. Голос, пластика движений — в ней завораживало абсолютно всё. А ведь тогда этому «маленькому чудовищу» только-только исполнилось тринадцать…
Надо полагать, именно после ажиотажного побега Барт обратил внимание на её семейство.
Небесполезно заметить, что Флоксы на радость многих, не входили в «Священные двадцать восемь», так как Пернелла Фламель, несмотря на свою гениальность и принадлежность к высшей касте мужа, уродилась полукровкой. Впрочем, даже этот нюанс не помешал им впоследствии занять своё место среди некоронованных королей.
Начиная с Карла-Николаса, Флоксы никогда не промышляли кровосмешением.
Сын талантливого алхимика, родившийся где-то в 1357 году, вместе с родителями занимался спонсированием и украшением роскошного замка Шармбатон, где в дальнейшем занял пост преподавателя алхимии. Огромный капитал, вложенный в фундамент школы, из которого отливали амбразуры и выращивали палисадники, конечно же, сколотил легендарный отец — Николас Фламель.
Гений и прародитель сегодняшнего искусства алхимии сумел создать абсолютную формулу на восемьдесят шестом году жизни. Для чего ему потребовалось бесчисленное количество путешествий в самые опасные и извращённые уголки планеты.
Сумасшедший химик учился мудрости у тибетских монахов, гостил в лачугах славянских шаманов, обедал за одним столом с конгскими каннибалами. Словом, делал всё то, чего иные оченно страшились. Когда же философский камень был готов, супруги Фламель воспользовались им, чтобы попробовать взять под контроль ход времени, обуздать и дисциплинировать его. Они прожили около трёх сотен лет, вместе странствуя по миру.
Всякий незнакомец принял бы тогда чету Фламель за одержимых или больных фанатиков: они охотились за знаниями. Чувственный апогей вещества, им мерещилось само совершенство Демиурга. Поиски, за всё это время, стали для них чем-то вроде эликсира жизни. А потому, когда они постигли совершенство, заковав перл творения в эфемерные воспоминания, то со спокойной душой, ушли из жизни. Основа идеала стала для них банальна и проста. Смысла продолжать влачить бессмертное существование не оставалось.
На момент их бесславной кончины сменилось около трёх поколений Флоксов.
Первой и последней женой Карла-Николаса, что возымела в народе славу благодаря своей нелепой доброте и редкой сердобольности, стала чистокровная француженка — герцогиня Луиза Генриетта де Конти. Она училась на последнем курсе Шармбатонской академии, когда ей приглянулся молодой преподаватель и, по слухам, спонсор школы. Карл, поражённый красотой и интеллектом юного создания, предложил ей выйти за него сразу после окончания учёбы. Плодами их неизменно вызывающего прилив сентиментальности брака, стали двое сыновей, что до смешного были различны меж собой.
И таким образом, к середине шестнадцатого века, род Флокс распался на две ветви: первая ветвь — герцогский род, обречённый на угасание, поскольку у нынешнего герцога — сына Карла I, рождались лишь дочери; вторая — виконты — его брата, которым предстояло унаследовать титул и герб старшей ветви основателя — продолжить линию чистой крови. Для этого Вильям Филипп III породнился с британским семейством Селвинов. Он женился на Шарлотте Морвенне Селвин, пренебрегнув консервативным (на тот момент) смешение родов.
До этого династия Фламеля носила характер исключительно французского семейства.
Но в какой-то тайный и, очевидно, изощрённо скрываемый момент истории (примерно так летописцы умалчивали об истинных причинах революций) у них обнаружилось родство даже с гордыми болгарами. По слухам, Дэниел Флокс был связан братскими узами с неким аврором, берущим своё начало от материнской линии; единственное, что было о нём известно, так это то, что северный родственник был зачат вне официального брака.
Но благодаря Каролин Делакур цепь вновь замкнулась на Франции.
Если не лукавить, Барта интересовала лишь та часть истории, где начинала фигурировать
она.
По книге пророка Николь Флокс родилась восьмым месяцем десятой недели царствования Дария, как в последнем слове Господня сыну слуги Захария. В Евангелии та дата знаменуется гневом Господа Воинств.
Под жарким солнцем Ментона, на южном побережье Средиземноморского моря, одна из двух дочерей Эглантины Делакур родила близнецов. Чарльза и Николь Флокс.
Если верить слухам, старшая мать в ту пору долго бесновалась. С вопиющим изумлением она приняла новость о первенцах, одним из которых оказался мальчик. Словом, это действительно было крайне странно, поскольку Каролин — чистокровная вейла аж в пятнадцатом поколении. Женская линия на протяжении многих веков сохраняла за собой право доминирующего, неоспоримого и почти безупречного генотипа. Но тут, надо полагать, сыграла свою роль разительная кровь Дэниела.
Кстати сама Каролин восприняла такую неоднозначную новость с образцовым спокойствием, не отдавая приказ «казнить, нельзя помиловать» многострадальному гонцу в лице собственного мужа. Ибо, вопреки всеобщему разочарованию, заобожала этих детей. Для неё они — новорождённые ангелы — мерещились ни чем иным, как даром просветления с небес.
К своему счастью и удовлетворённому любопытству, Барт однажды имел честь видеть всё семейство Флокс воочию. Ещё до начала битвы.
Первой была конечно Каролин. Очень давно, на светском рауте, куда его пригласили по чистой случайности. Он тогда только дебютировал в новой должности клерка. Молодой и нервный, с необузданным характером и горячим желанием сделать карьеру, влившись в высшее общество Старого Света.
Тот, кто хоть однажды встречал на своём пути чистокровных и могущественных вейл, вероятно, сумел бы его понять. Неописуемые ощущения… Их энергия… невероятная, первобытная. Она его убивала и воскрешала попеременно. Не поддаваясь ни пониманию, ни математическому анализу. Когда даже безнадежный «Ромео» становился на колени перед этими существами, что забирались под кожу, выворачивали наизнанку чувства, заполняя собою всё пространство и сознание.
Каролин была как они все — величавой, равнодушной, прельстительной и жестокой. Сказочная царевна-лебедь. Её величие заключалось в безразличии. Она вызывала сладострастие, перенося его в область идеального чувства. Некоронованная королева, её мало кто по-настоящему волновал. И оттого угадывалось в ней что-то… неестественное? Что-то жестокое и бездушное. Что-то, отчего кровь стыла.
Как нутро змеи в сердцевине лилии райского сада.
Эта женщина умела влюблять в себя, но при этом никому не позволяла любить. Все были более или менее её любовниками, но никто не мог сказать, что она была его любовницей; она всегда была вольна обладать другими, но другие ею — никогда.
Дэ́ниела Барт видел дважды. Когда тот приходил в Хогвартс по вопросам политики министерства, ну и на финальном сражении.
Лишь единожды взглянув на этого человека любому становилось понятно, что он обладает могуществом. Величественный, словно кардинал. У него был мещанский здравый смысл; злобные пасквили его не трогали, он славился справедливостью к своим врагам. Говорил Дэниел скупо, излагая свои мысли точно, без обиняков, зачастую грубо называя вещи своими именами. В глазах общества он носил авторитет. Ему хотелось подчиняться. От Флокса веяло первобытностью, точно в нём была заложена частица тех тёмных сил, которые греки воплощали в образах получеловека-полубога.
И всё же ни одна риторическая фигура не сумела бы передать доподлинный его облик преступного судьи.
В тот широко описанный момент, у кабинета покойного Дамблдора, Флокс составил компанию ещё один человек. Как потом Барт разнюхал, то был источник множества сплетен, или иными словами, закулисный брат — болгарин Александр Кристев. У которого как раз и скрывались дети после реинкарнации Тёмного Лорда.
Александр Кристев был мужчиной на вид лет пятидесяти: с длинными каштановыми волосами и суровым рябым лицом; глубокие морщины, напоминавшие рытвины на дорогах, изборождали его обожженную солнцем кожу, торс атлета, руки старого солдата, широкие сильные плечи приличествовали бы кариатидам средневековых зодчих, сохранившихся в некоторых итальянских дворцах. Он не мог соревноваться с братом в красоте. Но, пожалуй, при взгляде на него, у любого бы сжалось сердце от страха, который овладевает даже самыми отважными людьми перед нежданной и неотвратимой бедой. В прошлом он, кажется, числился в рядах знаменитого мракоборческого отряда.
Впрочем внешность его оттого прописана с такой дотошной детализацией, что характер болгарина носил ореол загадочности в глазах Барта. Про него мало кто мог сказать что-нибудь вразумительного. Поэтому, чтобы не жаловаться на позорную слепоту относящуюся к его внутреннему миру, приходилось опираться на лицевые, и между тем обманчивые факторы.
Чарльза же Барт впервые повстречал в Хогвартсе, когда тот был ещё совсем юнцом.
Впоследствии ему было физически больно смотреть на этого юношу. Чересчур велика была схожесть…
Высокий рост, белоснежные волосы, изящное телосложение. Хотя так, пожалуй, можно охарактеризовать всё семейство Флокс. Они блистали сходством меж собой и древнегреческими богами, точно сошедшие с фресок грехопадения в раю. Правда, Дэниел и Александр, без сомнений, уступали ангельским отпрыскам Делакур. Красота матери передалась им в утроенном размере.
Парень был сильным. Как и все первенцы волшебников, он, вместе с сестрой, обладал врождённым магическим потенциалом, что в их случае заключался в предрасположенности к элементному, или — стихийному колдовству.
Чуточку несуразный, но Чарльз умел производить впечатление. В своём сердце он вынашивал причудливые гармонии, невиданные образы; чувственность, написанная на его лице, была почти одухотворенной. Мальчик родился с редким даром провидца, и свои видения он облачал в форму. В рисунки. Говорят, его сюжеты нередко сбывались.
Идеальную картину портил только один, пускай единственный, но уж слишком большой недостаток — простодушие. Стоило лишь взглянуть в его благородное, арийской внешности, лицо, и всё становилось до неприличия понятно — какие чаянья и думы терзали юношеское сердце. Начисто лишённый себялюбия, (что в наше время редчайшее свойство) он совершенно не умел лукавить и врать.
Лукавить и врать.
Этими двумя словами можно было сполна описать
её. Великий образ Фигаро Мольера: образ изворотливости, плутовства и фатовства, мерк перед ней
.
Первая встреча с ней состоялась на поле битвы. Последнее и проигрышное сражение. Волдеморт тогда убил Избранного, а Николь Флокс… Николь Флокс убила его.
Горящий чёрным пламенем Хогвартс, разруха, сверкающие молнии заклинаний, камни, пепел и
она.
В окружении семейства Флокс. Совершенная, блистательная,
невозможная.
Они стояли в белом. Каролин, в своем первородном обращении вейлы. Её лицо приобрело форму остроклювой птичьей головы, ноги покрылись драконьими чешуйками, а из спины торчали два серых крыла. Глаза, по-охотничьи цепкие, с жёлтыми вертикальными зрачками. Она излучала опасность и гнев.
Дэниел, Чарльз, Александр — как один, похожие друг на друга: в мантиях, капюшоны прикрывали их лица.
И она.
Нет. Не так.
Она.
Вероятно, именно тогда полотно мироздания свернуло не туда. Словно сразу, как он её увидел, дух, бестелесно и бессмысленно бродивший по свету, в миг обрёл плоть и кровь. Чувство было сродне с тем, когда впервые за долгое время посреди руин разглядел звёзды.
Стройная фигура, точно у владелиц феодальных замков, была скована прелестной огнеустойчивой кольчугой из кожи драконов. Перламутровые волосы кружила в неистовом танце пронизывающая буря войны. А её красивое, румяноланитое лицо сверкало устрашающей, какой-то зловещей красотой.
И она…
нет, это все ещё невозможно… парила. Два могучих белоснежных крыла хлопали и держали её над землей.
Ангел.
Ветром пронеслось в сознании. Полувейла —
получеловек полубог. От оригинального превращения у неё не осталось ничего. Ничего… кроме них. Наверняка только мать-природа была способна породить такую мутацию с блеском совершенства. Казалось, даже та безумная вакханалия: война и погибельный мор, остановились, чтобы вкусить этот момент.
Ах да… Ещё были глаза. Её минеральные глаза.
Именно они являлись неповторимой самобытностью всех Фламелев. У Каролин — небесно-голубые, у Дэниела — серые, как дымчатый кварц, у Чарльза — бристольно-изумрудные, а у неё…
У Николь были тёмно-синие, кошачьи глаза, цвета королевского индиго. Он всегда видел в них что-то колющее, смертельно ядовитое. Что-то похожее на очень острый нож. Что-то, что всегда завораживало. И, лишь взглянув, хотелось стать разделочной доской, по которой она пройдётся терновым лезвием бритвы. Рваные тучи летали по берегам радужки, когда она злилась. А когда успокаивалась, становилось тихо и до агонии холодно. Пустыннее других морей, где бесконечные просторы, и даже заурядное плавание отдаёт приключением. Её глаза были как океан. Бушующий и бесконечный.
Тихий океан.
Тихий океан шумел за окном. В комнате гулял сквозняк, воздухом чистым и свежим, как поцелуй ребенка, разнося аромат увядающих роз. Заброшенная вилла горела, почти пылала в лучах заката. Студёные волны разбивались о песчаный берег, и сквозь шифоновые гардины пролетали их моросящие брызги.
Она всё ещё молчала.
Откинувшись в кресле, Николь безучастно созерцала закат солнца и завесу благоуханного дыма, подымавшегося после каждой её затяжки, равномерно и медлительно, как у всякого погружённого в раздумья курильщика.
— В тебя нельзя было влюбляться.
Она обернулась и внимательно оглядела его, точно видела впервые.
— Нет, милый, меня нельзя было любить. Ты невнимательно слушал, — её голос — бархат. Шелестом ветра звучит в воздухе и остаётся эхом в памяти.
Но оскорбительное спокойствие отнимает последние крохи самообладания.
Мелодия тона, с очаровательной французской хрипотцой так чарующе-бесстрастна… Очередной адепт её гипноза — голос. Пожалуй, самый опасный. Ибо он всегда убаюкивал, вынуждая верить каждому лживому звуку, срывающемуся с губ. У неё был мифической голос сирены, но сейчас лицо не соответствовало столь влиятельному магнетизму.
Оно оставалось каменным; Барт видел, что только докучает ей.
Забавно, раньше она не позволяла себе открытой демонстрации равнодушия. Николь всегда являлась перед ним яркой и лучезарной, окрылённой, невинной и загадочной — такой она была ради него, угадывая, что именно такой он и хочет её видеть.
Ангелом.
Глубокое и роковое заблуждение. Хорошо, что сейчас он это понял, плохо, что уже слишком поздно.
Ангелом… Быть может, если только падшим? Как сын божий — Люцифер. И лишь одно у них было отличие. Свет утренней звезды — любимец Господа, был изгнан из рая, тогда как она… Она сама была раем.
Досадно, но на первый взгляд, ни один, даже самый циничный человек на земле не сумел бы заподозрить Николь в той тьме, что она скрывала. Она в совершенстве владела искусством звукоподражания, её гипнотические речи искрились острыми словцами. Николь могла расположить к себе любого человека: будь то самый угрюмый дикарь или нелюдимый анахорет. Она насыщала и разнуздывала самые животные инстинкты у мужчин и женщин, и в то же время умудрялась строить из себя невинную дуру. При этом вызывая диссоциацию на клиническом уровне, со своей совершенной, дерзкой, даже порочной красотой.
И что забавно, она ни к кому не питала любви. Надо полагать, она лишь уступала чужим желаниям.
Почему? Барт не знал. Быть может потому, что была праздной и похотливой? Или потому, что уже сама путалась в сетях коварства? Вероятно, никому так никогда и не станет известно, какие мысли и чувства таились за холодным взглядом её сапфировых глаз.
Ему — точно нет.
По правде, Барт до сих пор толком не понял, почему она им заинтересовалась. Он был посредственностью — полукровкой, отпрыском второсортного целителя из Мунго.
Миллионным из миллиона. Тогда как она… О, она была одна на миллион.
Быть может, то было бессердечное любопытство, присущее душам сибаритским и пустым? В Болгарии, где её держали на привязи пятый год подряд, очевидно, было страшно скучно…
Когда в ней просыпалась охота посудачить, Николь многое рассказывала. Порой даже то, о чём следовало молчать.
Она говорила про Александра и тренировки, про брата и его видения, про родителей и миссии, на которые они всё ещё отправлялись. Хотя, пора вроде бы сдаться и признать — Волдеморт победил. И ничто больше не имеет ценности. Она никогда не говорила про философский камень, но Барт сделал вывод, что он всё же существует.
Николь презирала софизмы на тему войны. Мысли у неё были крамольные. Она хотела сбежать. Туда, где нет хаоса, где бесконечное сонное лето.
Заброшенная вилла Эглантины в Пиренеях стала её убежищем.
Большое, восхитительное и уединенное пространство; о его стенах мечтали заплутавшие путники в самые знойные дни июня. Вилла Делакур стояла на мысу, высоко над морем, скрытая от дороги яблоневым садом, где среди рыжих скал шумел океан. Стены её были старые, поросшие виноградной лозой. Лишь призрак чарующей пышности витал в холодных комнатах.
Покрытые раскрошившимся бархатом кресла и египетские гобелены, с дырками от моли.
Только здесь они встречались. Только сюда Пожиратели не могли пробраться. На доме стояла защита.
Её защита.
Николь была довольно талантливым алхимиком. Однако, это и не было чем-то удивительным: она обучалась по дневникам самого Фламеля и небезызвестного Парацельса. Спроси её, и она с маниакальной страстью пустилась бы в объяснения, как приготовить нервно-паралитический газ или в каких целях можно использовать дистиллированный парафин из взрывоопасного вещества.
В учебниках такое было не сыскать.
Однажды, она, на его глазах, лёгким мановением руки, превратила поросший мхом булыжник в цветок вечной розы. Розы… сорта Алый Карсон.
Если бы Барт только знал, чем всё это обернётся, он бы предпочёл сейчас сидеть вместе с мёртвыми на небесах.
Неплохие познания в Астрологии, Нумерологии, Тёмных искусствах. Флоксы подарили своим детям достойное образование. Но цена за это образование… она была велика.
У неё был незаурядный ум. Единственным критерием оставалась новизна. Её довольно сильно интересовала теория ритуального использования магии, как инструмент сегрегации для объедения и «коллективного усиления». Древние руны представлялись ей, пожалуй, самой высокой и непонятной наукой. Логограммы, при структурировании и расщеплении, носили характер непостижимый пространством, где при изменении самой активационной части рун, они становились некими последователями, как квинтэссенция материи.
Николь верила в судьбу. А потому оковы фатализма сдерживали её хуже любых темниц, ибо нет ничего мрачнее предопределенности. Она их боялась, всегда отрицала, но боялась. Боялась войны. Боялась нового строя. Боялась и ненавидела диктатуру Волдеморта. Хотя бы потому что Флоксы в его баталии являлись чуть ли не самыми главными врагами государства, после покойных Дамблдора и Поттера.
На них велась охота. После трагичного финала Турнира Трех Волшебников, её жизнь превратилась в ад.
Очутившись в маленьком портовом городке — Силистре, куда их отправили родители, Николь и Чарльз попали под деспотично-волевую руку Александра Кристева. Перед которым была поставлена одна задача — вырастить из малолетних отпрысков брата профессиональных бойцов.
Её дрессировали как щенка породистой суки, который должен был вгрызаться в противника по команде «фас». Когда дело доходило до схватки, Александр учил, что она должна думать только об уничтожении врага, подавлять сострадание и все человеческие эмоции. Убивать всех, кто окажется на пути, даже если это будет сам Будда. Потому что на войне, — «если не ты, то тебя».
Её суровый северный родственник оказался одним из искуснейших легилиментов своей страны. И, чтоб сей дивный талант не пропадал зря, он, взвесив немногочисленные «за и против», решился обучить оному многотрудному ремеслу малолетних детей.
У Николь, по прошествии многих лет, начались обмороки — очевидно, то были последствия внедрения чужеродной магии в неокрепший разум.
Сейчас Барт догадывался, почему она стала такой. Она ломала других, как когда-то ломали её.
Тёмная магия, которой её учили с тринадцати лет, стала её проклятьем. Николь разрушалась. Её истерзанный тьмой разум стал больным. У неё был один кошмар — война и любовь. Они её убивали. Образы и видения Чарльза не успокаивали, он постоянно твердил про начало и конец. Про лабиринт, из которого она не сможет выбраться.
Николь была достойным для своего возраста бойцом. Сеча была стихией. Она — художником. Барт однажды видел её в сражении… Стремительная, лёгкая, беспощадная.
Николь славилась изобретательностью, объему её фантазии позавидовали бы метиды. Своих противников она не просто побеждала — нет, это было чересчур «скучно». Она доводила их до самой низшей степени унижения… Когда, без пыток Круциатусом, обуреваемые страстью и гипнозом вейлы, они кидались ей в ноги и молили. Молили о смерти, а она… она просто делала одолжение.
Сражение было для неё большим, чем сын для бездетной матери, большим чем любимая женщина для уродца, большим чем семья для сироты, сражение — было местью. Местью за отнятую, по праву ей принадлежащую, жизнь ребёнка.
Пожиратели отчаянно ненавидели её. Её и всё семейство Флокс. Лестрейнджи объявили награду в сто тысяч галлеонов тому, кто принесёт Беллатрикс неотразимую белокурую голову. Более того,
Он ненавидел её — или не ненавидел, но безусловно знал. Николь не виделась Волдеморту безликой девкой Сопротивления. Она всегда была отдельным элементом. Злокачественной опухолью. Гниющей головой дворянской рыбы. Предателем чистой крови. А предателей он не прощал…
Между тем, сам Тёмный Лорд, изнурённый поединком смерти, погибал в зените безграничной власти. Но, почитаемый буржуазией и аристократией — объединившимися, вооружёнными, порою победоносными — он алкал лишь философский камень. Ходили немыслимые слухи о темнейшей магии, с помощью которой он насиловал свою уже и так в край искалеченную душу. Никто в точности не знал о чём шла речь. Но ему были нужны Флоксы, они — пенаты, хранители последнего ключа, апогеи нереализованного бессмертия.
Да, они были ему катастрофически нужны…
Я не стану посыпать голову пеплом раньше времени, — сказала Николь, выпуская кольцо дыма. —
Я знаю, что скоро придет конец. И Чарльз знает, а ему, как никому другому стоит верить.
И Барт верил. Верил, потому что ему давным-давно пришёл конец. Конец пришёл, когда он впервые взглянул в её минеральные глаза. Конец пришёл, когда он впервые коснулся горячего шёлка её кожи. Конец пришёл, когда он впервые услышал музыкальную хриплость её голоса. Конец пришёл, когда он впервые решил писать
её.
Шум прибоя в какой-то степени успокаивал. Океан бескрайний и бесполый проникал в душу, отрешал от самого себя. Хотелось в нём забыться. Забыть себя, и все прежние инфантильные связи. Весь мир. На сладкой горечи контрастов мерцали в лучах её волосы, а голое богоподобное тело отражало пятна багряного солнца. Тона красные, страшные, как сырое разложившееся мясо, пылали чувственной страстью, воскрешавшей в памяти смутные видения Римской империи времен Гелиогабала.
В ней тоже был этот океан. В её характере — непреклонном и упрямом, порывистом, как ветер, и сильном, как морской шторм. Сама эта девушка была живым воплощением стихии; продавшая свою душу отнюдь не Дьяволу, а ему — властителю подземного царства.
— А что стало с тем? С другим писателем? — Воздух со скрипом выходил из лёгких, — какое сладкое мучение. — Он сбежал без сюжета?
Уголёк тлеющей сигареты отразился в её скучающий синих глазах.
— Нет, он сбежал из сюжета.
Речь шла о Люсьене.
Люсьен Касл был первым, единственным и, пожалуй, самым настоящим любовником Николь. Тем, кто хоть как-то мог на неё влиять. Один из великой троицы, первый обращённый вампир после древних. На второй магической войне он сражался и поддерживал государственную модель управления Тёмного Лорда, но, когда впервые повстречал её, он уже не сражался. Люсьен вообще не жил. Не устояв перед соблазном пасть жертвой бездушных глаз и бесконечных ног, он пренебрёг всеми и плюнул на всё. Хотя, что ему было терять? Он ходил по этой земле уже не одну сотню лет. Заботы о поэтическом образе всемирного зла его мало волновали.
Николь привлекли его знания — бесчисленное множество, которое Люсьен успел собрать за свою жизнь. Если верить слухам, именно у него она обучилась стихийной магии. Конечно, сам Люсьен, в силу кровожадной природы, не владел волшебством; но у него были древние и бесценные манускрипты, которые он ей честолюбиво предоставил.
Барт не знал, чем Николь соблазнила легендарного вампира. Но мог догадываться.
Она умела создавать иллюзии. Она отрешала человека от самого себя. Быстроногая, мчащаяся по призрачным лесам Болгарии. За ней хотелось следовать. Неистовая и великолепная во всём: в отчаянии, в гневе, в сожалениях, в тоске и в ужасе. А главное — в переменчивости; она создавала правдоподобные иллюзии упоительной жизни. Однако сама жизнь была с нею жестока и груба, отчего её хотелось пожалеть.
Но ей это было безнадобно. Николь жила в прострации; она ценила красоту покоя. Благодатное забвение помогало ей идти дальше — не оборачиваясь. Эта методичность лишний раз доказывала, как обдуманно она действовала.
Барт считал, что в первую очередь она приглянулась Люсьену из-за силы, потом уже из-за любви.
Она делала его больше, чем он был на самом деле, и, в то же время, меньше. Он стал орудием в её руках. Уже не личностью, а лишь предметом — предметом для достижения целей.
Самое ужасное с ней и в ней — это запоздалое понимание. Понимание, что ты проглотил крючок. А когда приходит осознание неизбежного, ты пытаешься дергаться, но крючок уже внутри. В пустой, кровяной, надломанной грудной клетке. Рвёт тебя внутривенно.
Люсьен любил её. Определенно любил. Но вот она…
Возможно дорожила… Может быть уважала. Но любить?
Нет. Николь никогда бы так чудовищно не предала своё драгоценное «я». Барт был уверен, что она скорее вырвала бы себе сердце, может быть, со страшной мукой, которая обессилила и обескровила бы её, но такого унизительного ига не потерпела бы никогда.
Николь, казалось, была слишком велика для любви, и, в то же время, её не достойна.
— Он любил тебя?
Она заторможено сморгнула; таинственная мысль погасла в ультрамариновых глазах.
Между тем, кровавый закат начал перекрашиваться в более спокойные оттенки. Он больше не резал алым лезвием, летние сумерки опустились на землю, поднебесье замерцало прохладной синевой, и бледные светлячки ночи озарили бесконечный горизонт. Дышалось глубоко.
— Он боялся меня, — наконец изрекла она и обольстительно гибко подплыла к окну. Тонкие лопатки краснели с каждой секундой, страшный зуд раздражал кожу. Крылья хотели вырваться на свободу. Она их не выпускала. Почему?
— Флобер был прав, до идолов дотрагиваться нельзя — позолота пристаёт к пальцам.
Это вырвалось почти неосознанно. Пожалуй, сегодня стоило намертво приколоть язык к нёбу.
— Ты дописал книгу? — она проигнорировала его мохнатую философию. В синих, поражавших своей гротескностью глазах, темнела ночь и безразличие.
— Нет.
— Нет? Pourquoi? Pas assez de talent? — Николь склонила голову набок и ухмыльнулась каким-то невесёлым мыслям.
Барт любил, когда она переходила на французский… Её голос моментально становился искренним и нежным, как пение соловья под тенью дикой груши.
Досадно только, что фальшивый соловей; и груша фальшивая.
— Не хватило любви…
— Банальщина, — пафосно усмехнулась Николь, и приблизилась к постели, перешагнув разбросанные на полу простыни. — Тебе не хватило идеи, только и всего. А любовь — это дешёвая отмазка. Очень дешёвая… — Она презрительно скривилась. — У вас, у широкой толпы, её скудное понимание. Художникам, а тем более — поэтам, она всегда грезится чем-то возвышенным,
духовным; чем-то достойным полноты трагедии. Она, как аксиома, которую вам постоянно хочется доказывать. Лживые мечты…Ибо она — ни что иное как животное, низменное, показное и эгоистичное существо. Я познала её всю. Изощренную и скромную, похотливую и пристойную, высокомерную и подобострастную. Поэтому с уверенностью заверяю тебе, что любовь это…
иллюзия.
Он молча слушал её, боясь дышать, весь превратившись в слух, освободившись наконец от самого себя. Казалось, эти слова слетали с сучьих алых губ против воли хозяйки. Как нечто, давно скопившееся и, наконец, вырвавшееся на свободу. Барт измученно выдохнул, и задержал взгляд на скульптурном изгибе её алебастровых бёдер.
— Быть может, ты и права… — Триумф сверкнул точно грозовой молнией, однако, к её неудовольствию, он продолжил. — Ты познала её всю, изведала и проанализировала, — Барт тихо встал, и небрежно накинул на истощавшие плечи помятую рубашку. — Но кое-что ты, всё же, упустила…
Синие глаза опасно сузились; она никогда ничего не упускала.
Застегнув брюки, он молча подошёл к зеркалу и пригладил непослушную шевелюру. Унимая щемящую боль, потёр сердце. Сегодня он разрушит царапающие, раздирающие его горло цепи. Раз и навсегда.
Он вырвет крючок.
На мгновение он закрыл глаза, затем снова открыл и посмотрел на неё так, словно хотел навеки запечатлеть в душе её пагубно-светлый демонический образ.
Проиграть ангелу… Значит ли уподобиться в этом мстительном реваншизме Богу?
— Ты упустила лишь одно, любимая. Слишком маленькую деталь, незаметную для твоего пытливого взора, — Барт подошёл слишком близко и с жадностью умирающего пса втянул носом запах. — Истинную любовь…
Хлопок трансгрессии и она осталась одна.
Свежий морской ветер трепал длинные волосы, но не чувствовала холода. Кажется, в тот момент она сама была холодом.
Взмах руки и витражные стёкла с треском захлопнулись, выгоняя прочь запах августовского дня.
А в чьих-то, посредственных своей серостью лёгких, её запах остался навсегда. Как терновый венец. Венец победы и поражения.
Николь пахла ледяными цветами, виноградной лозой и солнцем. Таким же горячим, как жерло вулкана, в котором Барт быстро и безболезненно сгорел.
