На седьмом кольце Сатурна

Паденье — неизменный спутник страха,

И самый страх есть чувство пустоты.

Кто камни нам бросает с высоты,

И камень отрицает иго праха?

И деревянной поступью монаха

Мощеный двор когда-то мерил ты:

Булыжники и грубые мечты —

В них жажда смерти и тоска размаха!

Осип Мандельштам

Глава пятая

      В особняке «Ла-Моль» было поразительно душно. Дом Малфоя просторный и величественный, гудел от переизбытка в нём людей. Силуэты мужчин и женщин вились, точно мотыльки и к чёрному небу взлетали всплески их смеха, как брызги шампанского. Воспоминание. Константинополь. Зал тысячи колонн. Такая же лазурь и каменные столбы под необъятными сводами.       Декорации. Такие же дешёвые, как и актёры.       Ночь в саду сияла, полная звуков. В небе зажигались серебряные перчинки звёзд. А молодая луна, словно далёкая принцесса, узким серпом одиноко вырисовывалась среди них. Люсьен сегодня тоже был один. Но одиночество его не удручало. По милости дьявола он торчал на приёме, со всех сторон окружённый европейской знатью, уже больше четырёх часов. И надежда на то, что они зачтутся ему в чистилище медленно, но верно умирала.       Без интереса поболтав бокал с шампанским, он опрокинул в себя десятую по счёту порцию. Пузырьки защекотали горло. Вечер казался бесконечным.       Идея устроить «примирительный» бал для двух враждующих сторон — Хартии и Сопротивления, — с самого начала показалась ему неудачной. Однако высказывать своё несогласие Люсьен не спешил. Тёмный Лорд прислушивался к нему, где-то опасался, но вряд ли стал бы отменять пир, который в случае чего имел потенциал перерости в кровавую бойню.       Мимо продефелировала Беллатриса Лестрейндж. Кинув на Люсьена заинтересованный взгляд, она присела в шуточном реверансе, послав ему нетрезво-глумливый оскал. И дождавшись ответной реакции, удалилась в кулуар, громко стуча каблуками. Ни на миг не утеряла готического величия. Хотя сейчас Люсьен увидел в ней не изысканную орлицу, а только старую курицу.       Господи. Лишь с двенадцатым ударом часов он мог уйти. Золушка, не иначе. А до сего момента следовало хранить вид каменного изваяния. Именно так велели правила этикета в среде жадной до удовольствий, но чрезвычайно сплоченной среде обладателей больших состояний. Ибо коли ты не ведёшь светские беседы и не перемалываешь косточки старым знакомым, будь добр, хоть создавай видимость толпы! От фразы Нарциссы, сказанной ему накануне утром, Люсьену захотелось зевнуть. И дабы скрыть желание: он отвернулся к окну и вобрал в себя воздух, после медленно выдыхая его сквозь зубы. Со стороны это наверное напоминало ужимку кролика. Зато на глазах не выступали слёзы.       Нет, однако всё ему здесь осточертело! Вспышка ярости молнией сверкнула в голове. Не так он представлял себе вторую магическую войну. Среди тухлых сплетен, картонных масок и наглых солдафонов. Не для этого он выбрался из Орлеана как заново рождённый — без старой кожи, более чувствительный ко всяким раздражениям, более злой, с более тонкими вкусами к наслаждениям, с более мягкими суждениями и в то же время во сто крат опытней, чем когда либо.       Люсьен всматривался в лица, но не видел их.       Ему вспоминался Гриндевальд.       Его методы, его планы, его окружение… Розье, Гленда, Вальмонт, Малиграс. Великие люди. Положившие свои жизни на плаху не ради победы, ибо знали, что победить невозможно, а ради достойной борьбы.       Пускай сейчас фигура той же Винды являлась ему уже в назойливо-прилипчивых, наивных грёзах. Он всё же не мог отделаться от мысли, что Розье была личностью великолепной, твёрдо стоящей на ногах, как обязывала фамилия, которую она носила. Её указы обжалованию не подлежали, как и её пристрастия. Она распознавала ретроградство в магии нового направления и смелость в вещах банальных. При всём том, её природная, неискоренимая злоба… такая редкая… такая искренняя…       Время. Жиденькая заварка смерти. Оно играло злые шутки, которые всегда его озадачивали; и в один прекрасный вечер Люсьен, как сейчас, смертельно желал того или ту, кого послал к дьяволу сорок лет назад. Розье… Умная стерва Розье… Этот ужас в юбке.       Люсьен чувствовал, что изголодался по интеллектуальности, глубине, честности и чести, по тем обетам безграничной преданности, что ему доводилось слышать. И всё это стало для него бесконечно желанным, ибо лишь тогда, когда он был в состоянии конкретизировать свои желания, он мог им отдаваться. И сейчас, вглядываясь в олигархические джунгли порока, в господство низменных инстинктов, одичание и моральный распад, он сделал вывод, что кружок Лорда Волдеморта его только забавляет, но никак не вызывает того уважения, которое заслужил в своё время Альянс.       «Голос истории станет палачом-мстителем над всеми его палачами!»       Его слова… Такие слова остаются в летописях не только гимном, не просто символом. Такие слова отпечатываются как заповедь. И сколько бы столетий не прошло, их будут чтить. И восхищаться ими тоже будут.        Пепельная макушка Нарциссы вывела его из раздумий. Она активно замаячила на другом конце зала. Почти в такт мелодии вальса, что вертелась у Люсьена в голове добрую четверть часа, и что он, не помня названия, без конца напевал.       Приглашённого музаканта, который сбивал руки в кровь, молотя по клавишам фортепиано, Люсьен игнорировал.       Прислушавшись из любопытства он понял, что ныняшняя Малфой, бывшая Блэк бормотала себе под нос нечто беспокойное, подсчитывая ряды удалившегося оркестра и проверяя сервировку стола. С её организаторской точки зрения, а точнее, с некоей идеальной точки зрения, длительность светского приёма предопределяла репертуар музыкальных произведений, а репертуар музыкальных произведений предопределял меню. Столь тонкие соответствия, поначалу не вполне чёткие, превращались в настоящий ритуал, который ему объяснили недавно. Хотя Нарцисса, между тем, всё равно ничего не видела, ничего не понимала, её расчёты не сходились и голова у неё, медленно, но верно превращалась в калькулятор. Люсьен видел как она пухла.       Рядом с Нарциссой мялся белобрысый сынок. Худой, голенастый. Драко Малфой. Приятной внешности, не красавец и не урод, правда белый, как скатерть. В общем, ничего примечательного.       Когда наблюдение за озабоченными родственниками новоиспеченного министра Люсьену наскучило, он вновь принялся разглядывать магический патрициат. Особенно всматриваясь в лица тех, кого считал мошенниками или ворами. Физиономий Пожирателей он принципиально избегал. В последнее время они его раздражали. Хотя дело было вовсе не в тех зверствах, что они творили на задворках волшебного мира и которые Люсьен уже давно классифицировал, как «сюжеты политического характера» и которые утомляли его до смерти. Нет. Он отнюдь не такой педант, чтобы порицать убийц. Пожиратели Лорда Волдеморта из раза в раз совершали страшную ошибку по отношению конкретно к нему — пытались его узнать. Или того хуже — завести с ним «дружбу». В их руках сосредотачивалось богатство и власть, все радости жизни, но каждый из них по-отдельности и все они одновременно мучились от позорного незнания и бесхитростной тайны, которую представлял для них тысячелетний вампир. Их хозяин был для них загадкой. Люсьен тоже. Кого не понимают, перед тем обычно пресмыкаются.       Впрочем, на приёме у Малфоя члены Хартии к нему (по счастливой случайности) не лезли. И ничего любопытного из себя не представляли: корчили хозяев, громко хохотали, много пили и временами с презрением поглядывали на орденцев. Которых позвали довольно мало. Всего несколько семейств с сопровождением. Естественно чистокровных. Уизли, Шафики, Трэверсы, Пруэтты, Флинты, Фоули и, вишенкой на торте — Фламели.       Как сейчас он помнил, что на переговоры к наследникам алхимической империи отправляли целую делигацию, которую возглавлял Яксли с Макнейером. По личному приказу Тёмного Лорда их на добровольной основе должны были доставить в Лондон для заключения некоего соглашения. Детали соглашения Люсьен не знал. Да и они ему не особо были интересны.       Новые лица всегда поражали его больше, чем старые бумаги. Они — как незнакомая собака на улице Комбре.       — Мамаша Делакур или дочурка Фламель? — раздался шёпот, от которого Люсьену впору было оглохнуть. К несчастью, ему не надо было оборачиваться, чтобы определить кто сейчас стоял рядом и дышал в затылок.       — Не понимаю о чём ты.       Он нехотя отлепился от колонны и скептично вздёрнул бровь, осматривая хмельного и румяного Барти Крауча. Который, несмотря на чёрный сюртук, выглядел чересчур фривольно. Его жилет, расшитый крупными блёстками, отсвечивал, как рыбье брюхо. А пёстрые запонки, растрёпанная шевелюра и крокодиловые туфли придавали ему схожесть с карикатурой на голивудского режиссёра. Особенно, если брать в учёт то, что его мужественная красота вбирала в себя одновременно образ насилия и продажности. Придворный шут. Столь же одарённый, сколь непорядочный.       «Когда-нибудь его настигнет дьявольское несчастье».       — Брось, Люсьен! Кто бы из цыпочек удостоился чести? — С чисто юношеской кровожадностью Барти сощурил глаза, перехватывая канапе с подноса у официантки.       Но, очевидно, мгновением позже, так и не обнаружив в скучающем собеседнике хоть толику понимания, и наверняка сделав вывод, что уши ему служат только для украшения, мучительно застонал, и бесцеремонно схватил за плечи, поворачиваясь вместе на двенадцать градусов левее.       — Ты только взгляни на эту стайку. Золотокрылые бабочки…       Первое, о чём сразу подумал Люсьен, что этой лощёной скотине Краучу следовало изъять пару рёбер за подобное панибратство по отношению к нему, как к лицу вышестоящему. Второе, что он никогда не видел такого массового скопления блондинов в одном месте. Хотя нет, видел конечно, семейка Люциуса с упорной периодичностью появлялась в его поле зрения, но это было… Не то.       «Никак ангелы нас навещали?»       — Смотри, там в углу, видишь? Бабуля Эглантина. Хотя на свои года конечно не выглядит, хороша тётка. — Барти разразился сальным смешком, и продолжил кивать носом в сторону женщины, на вид лет сорока, но безупречной красоты, с разбойничьей улыбкой. — Рядом с ней вот эта, недовольная, это Девлин, тоже из клана вейл. Она всю жизнь умирает. По-моему для привлечения внимания. Ну а дальше…       Дальше Люсьен и сам всех прекрасно знал. Выше и внушительнее женщин, вожаком стаи, красовался Дэниел Флокс. Герцог Шатртрский. Его внешность соответствовала его положению. Он был высокого роста и высокого происхождения. N-ное количество лет назад он, кажется, принял титул эсквайра королевства Великобритании и долго не мог уладить дела с Французским посольством. В кулуарах шептались, что фамилия Фламель едва не потеряла своё место в палате пэров. Но всё обошлось. В пиджаке скроенном из светлой ткани и с золотыми эполетами на плечах потомок Фламеля походил на короля, в сопровождении блестящей свиты. Его серые и бесчувственные глаза неустанно сканировали помещение, в упор рассматривая каждого волшебника. Но, к разочарованию Флокса и всеобщему удовольствию, главной фигуры не было. И не будет. Насколько Люсьен был осведомлён у Тёмного Лорда был заготовлен особый план того как следует поприветствовать долгожданных гостей. Не появляясь при этом перед ними…       Рядом с Дэниелом, облокатившись бёдрами о фуршетный стол примостилась, как уже догадался Люсьен, супруга — Каролин Делакур. Много слухов ходило про эту женщину, но, пожалуй, сейчас, все можно было ей простить. В платье бананового цвета из органзы, с глубоким декольте и сверкающими бриллиантами на шее, она напоминала золотую рыбку из сказок. Персиковая кожа, великолепно очерченные свежие губы, открытый взгляд, холодные глаза, более ясные, чем само утро, и формы, прозрачные, как пламя. Чистокровная вейла. Даже на расстоянии Люсьен почувствовал ту её магию, которую она излучала, которой буквально сияла. И ослепляла подошедшего к ним на разговор бедолагу Эйвери. Одним взмахом блондинистых волос и улыбкой избалованного ребёнка, значение которой он тут же понял, она вынудила Орсона потеряться в пространстве и напрочь забыть зачем тот вообще приходил. Полное забвение, совершенное разрушение. Люсьен оценил непринуждённость.       «В ней было что-то хищное».       Неподалёку от Каролин расположились любезно представленные ещё две женщины. Эглантина и Девлин Делакур. От них исходило двойственное обаяние. Наверняка всякий, кто любовался ими достаточно долго, чувствовал, как потихоньку становится язычником и их рабом. Они казались нимфами, вышедшими из пены морской. Эглантина старше, родовитее, стояла уже на недосягаемой высоте. Девлин моложе и безразличнее. Но обе они переглядывались насмешливо и злорадно (что кстати их не красило), приобнимая за плечи мальчишку, который удивительно был похож на них.       «Такое выражение лица придаёт им отблеск золота», — подумал Люсьен и принялся рассматривать юнца, который вызвал у него чуть больший интерес, чем две вейлы.       Это был юный Бог. Ростом с Эйфелеву башню. Красивый, худощавый, с тонкими чертами и вьющейся шевелюрой; глазами зелёными, египетскими, выражением печальным — точь-в-точь такими принято представлять себе поэтов. Чуть выдающиеся скулы, чуть запавшие виски, волосы светлые, золотые и кожа цвета мёда. Спустя минуту анализа Люсьена осенило. Он был воплощением всех своих родственников сразу. И недосягаемой Эглантины, и меланхоличной Девлин, и Каролин, и Дэниела. Но в особенности, конечно, последних двух, которые, кстати, уже несколько минут о чём-то оживлённо спорили.       В кругу золотистого света от люстры, висящей слишком низко, семейка Делакур-Фламель выглядела чересчур ярко, сверкающе и, как показалось Люсьену, невыносимо юно.       — …однажды, после очередного слуха про измену, он оставил её без сантима и та постигла изнанку весёлой жизни. Но потом на удивление всплыла. Английское правительство как раз практиковало доставку опиума, чтобы держать в своих руках Китай. Ну ты помнишь то время… А куда провалилась крошка Никола?..       В бесконечную болтовню Барти, который трещал как радио, без остроумия и смысла, Люсьен даже не пытался вслушиваться. Ему были неинтересны кулуарные сплетни про Флокса, грязное белье Делакур и риторические вопросы в духе «есть ли у этих белобрысых тварей сердце?». Хотя последнее, пожалуй, может и любопытно…       — Два притаившихся за ширмой вуайериста, на кого слюни пускаете?       Покачивающаяся на каблуках Лестрейндж точно из-под земли выросла, тем самым прервав словесный понос Барти, который в своих рассказах о прелестях чужой жизни успел перемыть кости семи поколениям Фламеля наперёд.       — Друзей надо знать хорошо, врагов — ещё лучше. — Тут же просиял Крауч.       Беллатриса поморщилась от запаха перегара и вырвав из мужских лап пустой бокал, зашипела:       — С тебя на сегодня хватит! Ты забыл поручение милорда?!       Довольная и блуждающая улыбка тут же сползла с помятого лица Барти. И быстро ощетинившись, он желчным и жёстким тоном процедил:       — Я то про своё помню и как раз добросовестно исполняю, а вот ты забылась, кузина. Не мешай.       И в его глазах сверкнула такая злая насмешка, что их блеск показался Люсьену отражением стального клинка. И этот какой-то странный блеск глаз с быстротою электрической искры перебежал из глаз Барти в глаза Беллатрисы и обратно, обратно и обратно, всё в одно мгновение. Словно они провели друг с другом немую перепалку.       — Ну-ка, отойдем на минутку, — с расстановкой проговорила Лестрейндж, схватив кузена под локоть. — Извини, Люсьен, мы прогуляемся к лабиринту. Люциус сказал там Долохов не в себе — пытается выщипать перья павлинам. Надо его угомонить.       И подхватив гроденаплёвые юбки Беллатриса ретировалась, волоча за собой крайне недовольного и порозовевшего Барти.       Люсьен на это только усмехнулся. Слепое поклонение перед чужим авторитетом всегда сводило человека на нет. Пускай сейчас он не догадывался о причинах внезапно вспыхнувшей злости Беллатрисы и грубой навязчивости Крауча. И никакие теории строить не собирался. Но на подкорке сознания ему сразу блеснула мысль, что весь этот цирк затевался не просто так, а по приказу божества. Их божества. Варварского, которому они поклоняются, по образу и подобию самых примитивных дикарей. Божества, чьи капризы они исполняют. Вера в которого давно переросла в идолопоклонство. Божества, которое сейчас стояло в темноте, позади него. Невидимое и всемогущее.       — Кажется, тебя утомили мои мартышки.       Звенящий и одновременно приглушённый голос прозвучал у него над ухом. Дьявол…       — Ну что ты, мой Лорд, принцы крови. Пускай развлекаются, — спокойно ответил Люсьен, удивляясь своей тысячилетней выдержке и неспеша повернулся к собеседнику. В ответ из темноты ему сверкнула холодная улыбка, которая выражала уважение — как одна акула уважает другую.        — Принцы крови… Скорее богатые плебеи, старающиеся подражать высшему обществу и находящие удовольствие в помыкании избранными природой аристократами.       Из темноты колонны, увитой зелёным плющом медленно выплыла фигура Волдеморта. Золотой свет, словно водопад, каскадами упал на его лицо. И Люсьен чуть слышно выдохнул, сдержав свист, вырвавшийся из груди. Перед ним стоял незнакомец.       Считав его замешательство, бескровные губы растянулись в гадкой улыбке, а глаза блеснули. Выражение мрачной энергии отразилось на бледном лице, покрытом голубыми венами.       — Удивлён? — спросил Волдеморт, выразительно приподнимая брови и тут же засмеялся высоким молодым смехом, совсем непохожим на его обычный хохот.       — Скорее озадачен, — с небольшой заминкой ответил Люсьен, всматриваясь в смутно знакомые черты лица.       Он был одновременно похож и не похож на себя прежнего. На фоне сине-алой тьмы, создавалось впечатление чего-то странно-неживого. Высокая фигура его была пресыщена какой-то силой, она внушала отвращение и в то же время очаровывала. Всё приверженное добру и простым радостям должно было в страхе отшатнуться от его лица. Точёного, томного; и взгляд которого, скучающе-мрачный, губил душу. Мороз пробежал у Люсьена по коже. Ему пришёл на ум Марсий, поплатившийся своей кожей за попытку состязаться в пении с Аполлоном.       Том мрачно обласкал глазами бальный зал. И те из гостей, кто заметили его, скрывающегося в зелени плюща, в страхе задрожали — увидели, как во тьме зверино светятся глаза. Да и улыбка этого мужчины, нарочито спокойная, была недоброй. Зверь, напавший на след, и то так плотоядно не скалится.       — Ты же помнишь меня таким? — спросил он, повернувшись. — Когда-то давно… Когда я был юн.       Люсьен хмыкнул:       — По мне так это было вчера.       В его голове одновременно возникали сотни вопросов, главный из которых — Для кого затевался этот маскарад?       Было ли дело в ливрее, в плащах почтенности, в ширме, за которой люди прячут свои гнусности? Или так сильно он желал уничтожить роковое клеймо?.. Истощённый пороком и ожесточённой лютой борьбой, но одарённый огромной силой, не дававшей ему покоя, безвестный и знаменитый одновременно, одержимый лихорадочной жаждой жизни. Но презирающий саму жизнь. Знаменитое исчадие тьмы в высокомерии и аморальности своей вернулось к первоначальному облику. В этом угадывалось прямо-таки феноменальное тщеславие.       Люсьен стал развлекаться. Его занимала психологическая сторона вопроса. Но не успел он как следует всё обмозговать, как у него возникло странное чувство, точно кто-то ухватил его за сердце и потянул вниз.       — Вчера, — медленно повторил Том, пробуя на вкус это слово. — Жажду бессмертия можно понять, только если допустить возможность её утоления. — он сделал выразительную паузу. — Ты понимаешь меня, Люсьен?       Тёмные глаза посмотрели на него со странным, немного убийственным блеском. Казалось, под таким взглядом, морозным и язвящим, человеческая кожа должна сама расходиться ― как под жертвенным кинжалом. Люсьен вздохнул и провёл рукой по мрамору колонны. Он был холодный и безжалостный. Эгоизм его стал до того всеобъемлющ, что он не может себе даже представить возможность полного исчезновения. Забавно.       — Я ненавижу философствовать, — устало отозвался Люсьен и проигнорировал мрачную неподвижность взгляда напротив. — Разве не великое дело ты совершил, позволив душе жить вечно? И не важно в какой форме.       — Великое. Бесспорно, — согласился Том, всё ещё сканируя его глазами. — Но цена была неоправданно высокой. Я лишился многих привелегий. И как ни парадоксально это звучит… — он усмехнулся. — Моё время всё также на исходе. Тело гниёт. И гниение это, цинично открыто взору каждого. Ещё пара десятков лет и у него окончательно истечёт срок годности. Есть что-то бесстыдное в смерти, орудующей у всех на глазах, как считаешь?       Он склонил голову набок и с бессердечным весельем, рассматривал Люсьена. И хотя Том и уставился на него своими непроницаемыми глазами, но, кажется, не видел его. Его лицо смотрело как бы сквозь, на что-то очень далёкое. Сам же Люсьен сделал вывод, что о сочувствии Волдеморт не имеет ни малейшего понятия. Он не знает сострадания. Чувства, обычные для человека, ему несвойственны. Но самая прихоть — вот что было непостижимо для Люсьена. Поэтому он выбрал игнорирование проблемы. И её источника. Во всяком случае молчание — тоже беседа.       И, сжившись с последней гипотезой, столь же правдоподобной, сколь и жестокой, Люсьен выдохнул с облегчением.       — В молодости годы тянулись передо мной бесконечной вереницей, и трудно было осознать, что они когда-нибудь минуют. Но сейчас… мне почти сотня лет и время не просто скачет с бешеной скоростью, оно несётся на всех парах. Да так, что за ним невозможно угнаться, — Волдеморт поглядел на него, как бы проверяя слушают его или нет. И удостоверившись продолжил. Хотя Люсьену на самом деле сейчас не хотелось, чтобы Том начал заговаривать ему зубы. Он умел это делать, как самый последний шарлатан на мосту. — Я смотрю на публику, которая меня окружает, являющуюся на деле чудовищем, кровожадным чудовищем, которое, может быть, в некоторых вещах безжалостнее меня, и понимаю, что дальше будет только хуже. Это можно отследить по семьям Пожирателей, которые верны мне не один десяток лет. К примеру Малфои. Вспомни, Малфой-старший, Абраксас, был умнейшим человеком, талантливым дипломатом, хитрым и мудрым, с ясными мыслями, амбициями и недюженной отвагой. Он носил золотой обруч с шестью жемчужинами. Пэр Англии! Глава магического правопорядка. И кто у него родился? Люциус. Нерешительный, трусливый, лживый. Тусклая тень отца. Что уж говорить про этого мальчишку Драко… А какие надежды я на них возлагал! Какой потенциал был у этой семьи! Белое со временем не становится белее и это, к сожалению, жестокая правда жизни. — Люсьен слушал его не перебивая. И хотя обращался Том к нему, он понимал, что был для него сейчас всего лишь стеной, от которой не отбивалось даже эхо. В моменте ему показалось, что больше он ничего не скажет. Однако спустя минуту всё-таки заговорил. Только голос его сделался другим, задумчивым и пресным. — Знаешь, я в какой-то степени ненавижу тебя, Люсьен. Также как Люциус ненавидел Абраксаса. Также как любой человек ненавидит то, что совершеннее его. Потому что ты вечно будешь оставаться совершенным. И для тебя, вся это толпа, лишь дуновение. Смена поколений. Человек делает вдох, выдох и испускает дух. А ты живёшь дальше. Забываешь его… Баловень случая, ты родился под счастливой звездой. Ты один из тех немногих кто добился от судьбы, от этой слепой, своевольной дуры благосклонности. Всему свету ты приятель и никому не товарищ. Так скажи мне, Люсьен, зачем ты присоединился ко мне? Тогда, в пятьдесят девятом. Ведь, в сущности, тебе никто не нужен.

***

      Чувство отупения. Люсьен шёл сквозь толпу волшебников и думал, что мысли его стали столь же бессознательны, как и дыхание. Галстук он снял, скинул пиджак, оставшись в одном бархатном жилете, а манжеты оставил валяться где-то у столика со сливочным пуншем.       Сожаления сейчас были ему бесполезны. Как говорится, — снявши голову, по волосам не плачут, ибо все силы мироздания были обращены на то, чтобы эту голову снять. Доверие Тёмного Лорда пошатнулось, запечатлевшись в памяти вопросом на который у него не было ответа. Он требовал от него донкихотской преданности. Люсьен не мог её предложить. Однако его заинтересовали переговоры на которых он наказал страховать ситуацию. Дипломатия. Дело касалось философского камня.       Ты кажется в прошлом музыкант? Значит, должен знать пословицу: «Не пляши скорее скрипки». На этот раз скрипка — я. Следуй за мной, но не обгоняй…       Посох из вечнозеленого лавра ему конечно не дали, как и конкретных инструкций. Единственная информация, которая прозвучала из уст Тёмного Лорда состояла из координат. «Один из центральных балконов с видом на парк, там будет стоять объект. Если попытается сбежать — убей её».       Люди. Они пытались его останавливать, пожимали руки и с восторгами расспрашивали о жизни. Отовсюду звенели их голоса. Однако именно в этот момент лицо у Люсьена горело, словно от тропической жары. И не задерживаясь ни перед кем, он двигался вперед, стараясь отвечать знакомым банальностями, которые вертелись у него в голове, и за которые он никак не мог ухватиться.       До арок оставалось меньше десяти метров. Один из трёх. Он почему-то сразу понял какой. Ветер дышал оттуда холодом. Прокравшись мимо фонтана, мимо столика с хрустальной посудой, Люсьен шагнул в стену плюща, ища темноту ещё более тёмную, прячась от теней, появившихся у него перед глазами. И только он укрылся, как тишина обрушилась на него беззвучным ударом. Волдеморт почувствовал его. И разрешил смотреть.       На фоне балконной двери, на свету, начали вырисовываться контуры двух тел. Позади грязная толпа, Люсьен ещё слышал её отголоски, снаружи, над ними — синяя ночь, почти мороз. Повсюду темнота. Но в одно короткое мгновение, когда изгибы обрели былую четкость, вторая фигура сверкнула перед ним точно драгоценный карбункул. Волдеморт стоял рядом, возвышаясь и пугая, но она… Она распространяла вокруг себя такой блеск, что всё остальное словно тонуло во мраке.       — Стоит лишь назвать, что вы хотите, моя малютка. Не существует той цены, которую я не смог бы заплатить. — Том стоял над ней, залитый мерцанием чужого света. Как бледное пятно, выступающее из мрака. В глазах его сверкали ледяные осколки айсберга, а на губах улыбка.       Пожалуй раньше Люсьен удивился бы этой улыбке. Зацепился за неё, восхитился, как объектом бесподобной актерской игры. Но точно не сейчас. Сейчас он стоял ослеплённый. Ошеломленный.       Ветер трепал её волосы, длинные, золотистые волосы, казавшимися отлитыми из металла высочайшей чистоты и не имеющего цены, из рельефного металла, прядь за прядью обнимающего голову великолепной формы, голову представителя некоей неведомой и опасной расы.       — Должно быть в мире что-то бесценное, — ручьем пролился голос.       Удивительный голос. Услышав такой голос однажды, захочется искать его интонацию в каждом другом. Как музыку, которая больше никогда не прозвучит.       Она взглянула на Тома исподлобья, чуть поведя оголённым плечом.        В сознании Люсьена мир прекратил своё существование. От земли поднимались дурманящие запахи ночи. Его взволновала девушка. Надо же. Какая прелесть. Но она не похожа на человека… Кто угодно, но не человек.       — Внутри любой бесценности спрятана цена, — Том произнёс эти слова с непреклонностью инквизитора, объявившего auto da fe. По его вине в мире происходили кровавые, немыслимые события, пробуждавшие у каждого щекочущее чувство ужаса. Почему он разговаривает с ней?..       — С чего вы решили, что я смогу вам помочь? Мой отец куда более опытен. Беседа с ним будет несколько полезнее, не находите?       Глупо. Это было глупо и опасно. Уголки смертельно-алых, страшных губ чуть дрогнули. Будто горький короткий смех над собой. Она отвернулась к саду. Ах милая, с кем же ты играешь… Люсьен подумал, что Том убьёт её прямо сейчас. Ему уже чудился этот волчий взгляд с окровавленной пастью. И он подумал, что мёртвая она — ещё безжалостней живой. Веяло подростковой взбалмошностью. Приятно, свежо, хоть и безысходно.       Но Том лишь рассмеялся. А затем непринужденно взял её обнажённую руку и оставил поцелуй на запястье.       — Мне женщины нравятся гораздо больше мужчин. Они храбрее, — Она обернулась, но не отняла кисть. И Том провел по ней пальцами, словно поражаясь красоте — её кожа светилась, такую писал Рубенс — поразительно белая, прозрачная. Это была рука саксонской богини, но и у небожителей не было такой чарующей и такой земной естественности. Дочь солнца. Кажется, Волдеморту было хорошо возле неё. Его будто согревала её сияющая молодость. — Вы мне не верите?       — Я никому не верю.       На её пальцах холодным огнем сверкали бриллианты. И она сама вся светилась, как серебро, благополучная и гордая — бесконечно далёкая от изнурительной борьбы бедняков. Люсьен видел, как её вечернее платье тонуло в сиянии самых дорогих звёзд. Том нагло гладил её руку, хорошо зная, что не имеет права коснуться даже мизинца.       «Ева запирается в Эдеме с Сатаной. Адам остаётся по ту сторону райских врат. Вскоре он воткнёт ей в спину нож по самую рукоять и трижды прокрутит против часовой стрелки».       В голове творилось чёрт знает что. Единственное, о чём Люсьен мог думать в тот момент, это что душа у него была полна какого-то беспокойства, которое всегда чувствуется на переломе и которое он сейчас был не в силах понять. Диалог ускользал от него, не задевая, как уличный гомон.       Лишь когда они замолчали, как два игрока, не доверяющие друг другу, Люсьен очнулся. И может быть не сразу, но он почувствовал что-то неладное. Взгляды их больше не были прикованы друг к другу. Том всё ещё рассматривал её, но вот она… Она смотрела не на него. Сквозь свои ресницы, темноту, сумерки и плющ она смотрела на Люсьена. Он замер.       Она медленно отняла руку у Тома и чуть откинув голову назад, прижалась спиной к каменному ограждению балкона, не отводя взгляда и не закрывая глаз. Люсьен же был не в силах удалиться, перестать смотреть или выйти из темноты, ибо тогда он разбил бы нечто, что надлежало хранить в целости. Что-то трепетное возникло в этом мерцающем свете, нечто способное пропасть навсегда, если только они отведут друг от друга глаза. Люсьену казалось, что он прижимается к электрическому проводу высокого напряжения. Короткое замыкание сейчас превратилось бы для них двоих в обновляющий удар молнии, возможно способный сделать их живыми.       Ему мерещилось, что позади неё проносится вся его жизнь, а шелест деревьев в саду стал музыкой последней и величайшей человеческой мечты. И в тёмных глубинах памяти ему вдруг стали возникать ослепительно-белые плечи, в ушах разливался красно-белый смех, блестели натуральной белизны крепкие белые зубы, золотые волосы, но самое главное — тихий шепот, произносивший по-французски непереводимые и непонятные ему вещи.       Люсьен затаил дыхание. Злой и терзаемый чем-то неизвестным.       «Помоги мне».       Он оцепенел. А небо над ними стало совсем синим — прекраснее не сыскать даже в Элладе.       «Помоги мне».       «Помоги мне».       «Помоги мне».       Голос набатом зазвучал в голове. Со страстной настойчивостью, в которой звучала какая-то сила. Это умоляла она. Она умоляла его. Люсьен почувствовал, как эти повторяющиеся слова язвой въедаются в сердце. Мысли в голове застыли, и суета оставшегося мира показалась ему воспоминанием. Иллюзия. Вечные муки… Он верил в них больше, чем в вечное блаженство. Какое наверное блаженство целовать её подбородок.       И снова пламя.       Огонь всегда появляется неожиданно. Мгновение, и бальный зал особняка со всей олигархией и аристократией оказался в ловушке языков пламени. Воздух разрезали оглушительные крики и вспышки заклинаний. И в один миг, сопровождающийся оглушительным грохотом, — мир вокруг взорвался.       «Очаровательный вечер».       Золото волос взметнулось, она кинулась к выходу с балкона, но Том поймал её схватив за локоть и притянул обратно. Пальцы их переплелись — хищно и больно. Рядом с ним она была похожа на непокорившееся животное, лицо выражало тупость и достоинство одновременно. И в эту минуту, когда её прожигал острый и холодный взор, лицо Лорда Волдеморта словно бы распалось на части, а голос, которым он сказал следующие слова навсегда отпечатался в памяти Люсьена, поскольку, скорее всего, больше его никто и никогда таким не слышал.       — Подумайте. Подумайте, пока не поздно.       В интонации удивительно сочеталась угроза и мольба. Наверняка в будущем Том, спустя года, так и не сумеет разгадать почему эта малозначительная реплика так надрывала душу. А, впрочем, может быть это были огни. Такие же жестокие, какими бывают только воспоминания детства.       Огонь разгорался. Пламя стояло стеной, такой, что в нём можно было задохнуться. Люсьен не стал больше ждать, он переместился к девушке, подхватил её одной рукой за плечи, другой под колени и, прежде чем кто-либо успел понять в чём дело, поднял её на воздух и шагнул в портал.       Он впервые отказался от всего. Отказался от всего ради мимолётной прихоти, и, быть может, это и означало поражение, но это поражение было лучше всяческих побед.       — Как тебя зовут?       — Люсьен.       — А меня Николь.

Николь

***

      На рассвете, несущем свет и страх, он проснулся оттого, что кто-то тряс его и что-то говорил. Какой ещё ад ему уготован? Что случилось и что она собирается ему сказать?       По лбу стекали крупные капли пота, сердце билось так сильно, что казалось уже несколько раз останавливалось. Люсьен с лёгким стоном повернулся на бок, разминая затёкшую шею, привстал, нащупал недокуренную пачку, и тут же упав обратно, закурил. Воздух в его квартире плавал белыми облаками, воздух, где ещё не было солнца. Рядом с ним на постели лежала девушка. Она выглядела расслабленной и очень спокойной, как пейзаж после дождя. Кажется, он её любил.       Он закрыл глаза. Под веками мелькал неуправляемый калейдоскоп. Воспоминания, образы, смешавшиеся, подобно собакам без ошейника, с настоящими воспоминаниями о когда-то действительно виденном, должно быть, когда-то принадлежали кому-то другому, кому-то, кто уже мертв…