put your loving hand out, baby

Underneath it all, we're just savages Hidden behind shirts, ties and marriages MARINA — Savages

Уэнсдей собирает семена с куста клещевины в оранжерее, когда под стеклянным куполом появляется Джон Милтон, адвокат и близкий друг их семьи. — Крестный, — она бросает последний ядовитый плод в корзинку и стягивает перчатки. — Чем обязана визиту? — У меня деловой обед с твоим отцом, — Милтон подходит ближе, протягивает руку с перстнем, и Уэнсдей оставляет легкий поцелуй на черном камне в центре кольца. — Я не мог упустить случая взглянуть на свою любимицу. И потом, у меня для тебя новости. Уэнсдей, ничем не проявляя нетерпения, которое тут же закручивается в венах, приглашает Милтона к чайному столику, что прячется среди буйной зелени. Она разливает в фарфоровые чашки крепкий напиток с насыщенным цветочным запахом. — Ты просила сообщить, если мне по своим каналам удастся отследить интересующую тебя персону, — Милтон добавляет в чай два куска сахара. — Помнишь, что перед тем, как появиться в Джерико под именем Мерилин Торнхилл, Лорел Гейтс предположительно отравила владелицу кондитерской империи, сделавшись до этого ее единственной наследницей по завещанию? В рамках полицейского расследования тело было эксгумировано для проведения экспертизы и признания Гейтс недостойным наследником. Также был получен доступ к банковским операциям преступницы за последние два года, с момента получения ею «конфетных денег». Среди оплаченных счетов и переводов всплыло имя гражданина Канады, некого Фрэнка Ролло. В прошлом сентябре, накануне твоего приезда в Невермор, он получил от Гейтс крупную сумму несколькими частями. Плюс на его имя была открыта банковская ячейка в банке Монреаля. Уэнсдей едва заметно кривит губы. Девичья фамилия матери Тайлера была Ролло. Как сентиментально. — Полиция им пока не интересуется. Если хочешь знать мое мнение, просто не хочет связываться с правоохранительными органами другого государства. Ведь нет ничего, чтобы указывало, что Фрэнк Ролло как-то связан с преступной деятельностью Гейтс. — Нормисы, — на выдохе, чуть презрительно говорит Уэнсдей. Они должно быть до сих пор думают, что Тайлер в обличии хайда живет в вермонтских лесах. — Ты нашел его? — спрашивает она у крестного. Тот кивает, делает глоток чая. И внезапно меняет тему: — Ты знаешь, во сколько твоей семье обошлись отступные родителям парня, чьи яйца были откушены пираньями? Я бы соврал, если бы сказал, что эта сумма не пробила в бюджете Аддамсов порядочную брешь. В противном случае, ты бы, детка, отправилась не в Невермор, а в тюрьму для несовершеннолетних. — К чему это? Милтон достает из внутреннего кармана пиджака записную книжку в кожаном переплете, вырывает оттуда страницу и кладет на стол. — Если ты задумала очередную месть, пусть она пройдет тихо и аккуратно. Без драмы. У меня нет никакого желания пересекать границу, чтобы защищать тебя в уголовном суде Квебека.

***

Она следит за ним от дома к кафе через два квартала. Тайлер с видом завсегдатая садится за столик в углу веранды, болтает с официантом дольше, чем того требует простой заказ блюд или напитков, и раскрывает принесенную с собой книгу. Когда спустя две минуты Уэнсдей садится напротив, он даже не отрывает взгляда от страницы: — Я думал, что день, когда ты меня найдешь, наступит быстрее. Возвращается официант. Он ставит большую порцию капучино и улитку с корицей перед Тайлером и, со словами «pour la charmante mademoiselle», эспрессо на льду для Уэнсдей. — Времена, когда ты могла застать меня врасплох, прошли, — комментирует свой заказ Тайлер, когда их оставляют одних. — Я заметил твое черное платье еще на выходе из подъезда. Это четверной. Как ты любишь. Уэнсдей ничего не отвечает, но чувствует, как гудящее, словно электрический ток в проводах, предвкушение разливается по телу. Она медленно тянет свой эспрессо через трубочку, пока Тайлер также неторопливо отщипывает от булочки, пока читает. Будто двое приятелей — или любовников — вышедших на бранч, они смакуют напитки и атмосферу за столом. Сознания Уэнсдей касается странная, похожая на дежавю мысль: это уже было когда-то. Когда-то, может быть в другой жизни, или в другой ветке реальности, они уже сидели вот так, посреди франкоязычного города, пили кофе и строили планы. — Я пришла поговорить. — Я догадался исходя из того, что до сих пор жив, — Тайлер закрывает книгу, и Уэнсдей читает перевернутое название. «Бремя страстей человеческих». — Как дела в Неверморе?.. — Довольно уныло. Ни убийств, ни загадок. Меня назначили произносить речь на открытии мемориальной таблички в честь Уимс. — Логично. Ты же их героиня. — Я никогда не стремилась ей быть. — Да, ты всего лишь хотела доказать, что лучше любого в этой школе, в этом городе и в целом мире, — усмехается Тайлер. — Но доказала лишь то, что ты упрямая, самоуверенная девчонка с детскими косичками. Если бы не твои друзья, ты давно была бы мертва. — Ты убил бы меня тогда, в лесу? — Уэнсдей смотрит на него с интересом. — Да. И прежде, чем ты спросишь: я действовал не по приказу Лорел. Она ведь думала, что уже избавилась от тебя. Так что это была моя инициатива. Я видел рисунок, из-за которого Роуэн напал на тебя. Я не мог допустить, чтобы это сбылось. Чтобы ты помешала уничтожить Невермор. А он должен был быть разрушен, да так, чтобы даже пыли не осталось. Так что, если бы не Энид, мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Они смотрят друг на друга через стол. Уэнсдей видит, что он напряжен. Наверное, ждет от нее резкого выпада или удара. Она улыбается. Самую чуточку, лишь обозначив излом губ, но Тайлер все равно замечает перемену. — И что тебя так радует? — спрашивает он с насмешкой. Но музыкальный слух Уэнсдей улавливает ноту неуверенности в его голосе. — То, что мы похожи. Я бы тоже пренебрегла личными отношениями, чтобы дойти до цели. Тайлер откидывается на спинку стула. Меряет ее каким-то новым взглядом. Будто думал, что все о ней знает, а она преподнесла сюрприз. — Ты нашла меня, потому что я все еще тебе нравлюсь, — он говорит удивленно, но это все же не вопрос, — Кажется, это называют синдромом Бонни и Клайда. — Гибристофилия, — Уэнсдей кивает. — Я думала об этом, но нет. Ряд признаков не совпадает. — Тогда что? Подростковый бунт? Хочешь разбить сердце маме и папе, назло им выбрав самого неподходящего кандидата? — Это все, на что способна твоя фантазия? — лениво вопрошает Уэнсдей. — Все гораздо проще, Тайлер. Просто мне напомнили, кто я. — И кто же?.. — он улыбается ей также, как в вечер Вороньего бала. Как будто уже знает ответ. — Та, кто может запустить кровожадных пираний в бассейн к команде по водному поло просто за то, что они слегка помяли бока ее младшему брату. Если бы… Если бы Невермор причинил мне такую боль, как тебе, я бы тоже хотела, чтобы он исчез с лица земли. Как Карфаген. Улыбка на губах Тайлера гаснет, но в глазах зажигается огонек, подобный тому, что Уэнсдей видела в склепе в ночь Кровавой луны: — Не играй со мно… — Мы похожи, — она перебивает его бесцеремонно. — Мы умны, мы талантливы. Мы страстны, хоть по первому взгляду и не скажешь. Мы запальчивы и не сносим обид. Мы упрямы и мы добиваемся своего. Мы жестоки и склонны к насилию. И мы с легкостью могли бы прожить эту жизнь в одиночестве. И это мой план «Б». — Она смотрит на Тайлера так, что у того не остается сомнений, что он — план «А». — Пойдем со мной. Пойдем со мной, Тайлер. У меня такое количество замыслов и идей для нас двоих. Повисает пауза, которую можно было бы назвать излишне драматичной, если бы речь шла не о них. Выдержав ее, Уэнсдей добавляет: — Если ты сейчас скажешь, что я — идиотка, которая так ничему и не научилась, я уйду и оставлю тебя проживать жизнь Фрэнка Ролло. Никто и никогда не узнает об этой встрече. Тайлер достает из кармана несколько купюр, прижимает их блюдцем к столешнице, чтобы не разлетелись. Уэнсдей понимает, что этим действием он выгадывает время для принятия решения. — К черту, — выплевывает он, и сердце Уэнсдей замирает. Тайлер поднимается со своего места, смотрит на нее сверху вниз, сдвинув брови. — Пообещай мне, что будет весело. — Нам будет очень весело вместе, — говорит она, искренне в это веря. — Тогда идем. Уэнсдей встает и Тайлер, единственный, чьи прикосновения она всегда принимала, спокойно берет ее за руку. И это ощущается не только как привычное, но и самое правильное положение вещей.