Мам, она не моя!

Она не верит. Не верит в происходящее последние недели. Не верит в его взгляды — тяжёлые, прожигающие, от которых у неё внутри всё переворачивается и течёт куда-то вниз, к самому животу. Не верит в то, что он выбрал именно её сегодня, при всех. Не верит в «Урарака со мной.», сказанное таким тоном, будто она уже принадлежит ему. И он просто ждёт, когда она это поймёт. Очако сидит на кровати, поджав ноги, и водит пальцами по простыне. Тело помнит его спину. То, как мышцы перекатывались под ней во время отжиманий. Как пахло от него — дезодорантом, глицерином и чем-то острым, мужским, от чего у неё кружилась голова. Как он дышал чаще обычного. Она закрывает глаза и видит его затылок. Хочется прикусить губу. Хочется провести пальцами по его шее. Хочется посмотреть на его реакцию. — Нет, — шепчет она, распахивая глаза. — Нет, нет, нет. Ты не должна. Он Бакуго. Ему никто не нужен! Но низ живота предательски начал ныть. Он красивый. Слишком красивый, чтобы быть просто одноклассником. Острые скулы, к которым хочется прикоснуться. Губы, которые она запомнила слишком хорошо — мягкие, чуть припухшие. Она дула на них. Касалась. Могла бы поцеловать. Если бы не испугалась. А теперь она боится другого. Что он никогда не будет её. Что такие парни, как Кацуки Бакуго, не выбирают таких, как она. Обычных. На следующий день Очако идёт по коридору. Одна. Мина носится с очередной своей симпатией (Киришимой), Цую помогает Яойорозу, Джиро в наушниках. Она сворачивает за угол — и замирает. Голоса. Две девушки из младших классов. Одна — красивая до зубного скрежета. Длинные волосы, идеальная кожа, грудь, которую Очако даже не снилась. — …сегодня. Признаюсь ему после тренировки. — Ты уверена? Он же псих. — Зато какой. Ты видела его тело? Эти плечи, эти руки… Я хочу, чтобы он сжал меня ими. Хочу, чтобы он рычал мне в ухо. Хочу почувствовать, какой он жёсткий. Ха-ха ну знаешь… — А характер? — А что характер? Я переживу. Таких парней разбирают на раз. А у него никого нет. Место пустое. Значит, есть шанс! Она смеётся. Уверенно, звонко. Очако сжимает пальцами лямку рюкзака так, что костяшки белеют. Это ее место. Оно не пустое. «Значит есть шанс.» И не у неё. У этой красотки. У той, кто не боится. У той, кто уверена в своей груди, своих ногах, своих губах. Очако отступает в тень. Ей хочется вырвать себе волосы. Хочется закричать. Хочется раствориться. Она не имеет права ревновать. Он ей ничего не обещал. Но сердцу плевать. Сердце разрывается на куски, пока эта девушка идёт по коридору, покачивая бёдрами, и улыбается так, будто Бакуго уже её.

***

На весь день Очако выпадает из реальности. Она то и дело, смотрит на него. На его шею. На его профиль — и внутри всё сжимается от нежности и боли одновременно. Хочется заглянуть в его глаза, но Очако не решается. Она видит, как красотка подходит к нему после занятий. Как поправляет волосы. Как наклоняется вперёд, демонстрируя декольте. Бакуго что-то отвечает. Очако не слышит слов. Видит только его лицо — хмурое, раздражённое. Он отворачивается и уходит. Но красотка не плачет. Она улыбается и кричит вслед: «Я не сдамся!» Очако смотрит на это и чувствует, как внутри разливается кислая, липкая горечь. У неё никогда не будет такой смелости. Она будет молчать. Смотреть издалека. Ждать, пока он сам — если вообще — выберет её. Трусиха, — шепчет она себе. — Ты просто трусиха. На следующий день случается то, что добивает её окончательно. Она идёт в библиотеку. Сворачивает между стеллажами. Слышит голоса. Знакомые до боли. Те, кому она доверяла. Те, с кем делилась мечтами. Те, кто называл её лучшей подругой. — Нет, ты видела её фото в форме ЮЭЙ? Выпендривается. — Да! Думает, что стала звездой. А по сути — всё та же серая мышь. Только теперь её фанатеют три парня. — Три? Мидория, Бакуго и этот, Шинсо? Серьёзно? — А ты не знала? Говорят, она спит с ними по очереди. Чтобы на экзаменах помогали. Чтобы прикрывали на тренировках. Очако — та ещё шлюха, просто умеет притворяться милашкой. — А мы с ней дружили… Думали, она нормальная. А она просто пользовалась нами, чтобы подняться. А теперь — парнями. — Ну, теперь понятно, почему она в ЮЭЙ. Не мозги, а ноги в стороны. Фу. Смех. Громкий, грязный, торжествующий. Очако не помнит, как выбегает из библиотеки. Девушка как то добралась до школы. Не помнит, как оказывается на заднем дворике общежития. Не помнит, как падает на колени. Она помнит только одно: боль. В груди. В горле. В каждой клеточке. Такая острая, будто её режут живьём. Здесь, под старым деревом на старой лавке, она даёт волю слезам. Они текут градом — по щекам, по губам, по шее, затекают за воротник формы, делают ткань мокрой и липкой. Она плачет тихо, но не сдерживаясь. Всхлипы вырываются из груди глухими, надрывными звуками — будто её рвут изнутри. — Почему… — шепчет она в пустоту. — За что? Что я им сделала? Очако начинает царапать себя, оставлять красные следы, на своей белой коже. Она ненавидит их. Но ещё сильнее она ненавидит себя. За то, что верила. За то, что была удобной. За то, что не послала их подальше ещё тогда, в школе. — Я не сплю ни с кем! — кричит она в небо. — Я вообще никому не нужна! Никому! Голос срывается. Она падает лицом в колени и трясётся всем телом. Плечи ходят ходуном. Зубы стучат — от холода, от истерики, от того, что внутри всё рушится. И в этот момент она слышит шаги. Тяжёлые. Быстрые. Злые. Она не поднимает головы. Не хочет, чтобы кто-то видел её такой. Разбитой. Отвратительной. С размазанной по лицу тушью и красными глазами. — Уйди, — хрипит она. — Пожалуйста. Не надо. Шаги затихают. Она думает — ушёл. Вздыхает. А потом рядом с ней, кто-то склонился. Она поднимает голову. Кацуки Бакуго. В спортивном костюме, весь взмокший после пробежки. Волосы прилипли ко лбу. Грудь тяжело вздымается. Он пахнет — остро, потом, улицей. Но его глаза… в них нет злости. Нет привычного презрения. Там что-то другое. Тёмное. Горячее. От чего у Очако внутри снова всё переворачивается. — Кто, — одно слово. Не вопрос. Приказ. Очако мотает головой. Слёзы текут с новой силой. — Неважно. Они… они правы. Я зря поступила сюда, я Ничтожество. Я занимаю чужое место в ЮЭЙ. Девушка пытается улыбнуться, и убрать слезы рукой, но выходит криво. — Заткнись. Его голос режет воздух. Резкий, злой — но не на неё. На то, что она говорит. — Не смей так про себя. Поняла? Она смотрит на него сквозь слёзы. Мокрыми, опухшими глазами. И видит, как он колеблется. Как его руки сжимаются в кулаки. Как челюсть ходит ходуном. — Бакуго, иди… — начинает она. — Кацуки. Она замирает. — Очако, Блять, Зови меня Кацуки, — рычит он. — Сколько раз повторять? Она открывает рот. Закрывает. А потом он делает то, от чего у неё останавливается сердце. Он тянется к ней. Медленно.Поднимает ее с лавки. Неуверенно — будто сам не знает, что делает. Его руки ложатся ей на плечи. Жёстко. Почти больно. — Ты… — он сглатывает. — Ты не ничтожество. Ты сильная. Самая сильная девка из всех, кого я знаю. — Кацуки… — её голос ломается. — И не смей плакать из-за этих завистливых мразей. Они не стоят твоих слёз. Она всхлипывает. Он вздыхает — тяжело, надрывно. И притягивает её к себе. Первый раз. Грубо. Неуклюже. Неловко. Но это объятие. Её лицо утыкается ему в грудь. Твёрдую, горячую, влажную от пота. Она слышит, как колотится его сердце — бешено, как у загнанного зверя. Она чувствует его руки — на спине, на пояснице — такие сильные, такие тёплые. Они сжимают её так, будто боятся, что она исчезнет. Она не смеет дышать. Не смеет шевелиться. А потом она разжимает пальцы и вцепляется в его футболку. Мёртвой хваткой. Пальцы скручивают ткань, ногти впиваются в спину. Она прижимается к нему всем телом — грудью, животом, бёдрами. И слышит, как он выдыхает. Рвано. Хрипло. Очако чувствует его тепло через одежду. Чувствует, как его дыхание струится по её макушке. Как его грудь вздымается и опадает. Как где-то глубоко — там, где они соприкасаются бёдрами. Она не дура. Она понимает. — Ты с ума сошла, — шепчет он ей в волосы. Хрипло. С надрывом. Стояли они так, совсем малость. Очако понимала, если больше 5 минут, Бакуго взорвется. Толкнет ее и забудет об этом. И когда он наконец чуть отстраняется — только чтобы посмотреть ей в глаза — она видит, что его лицо красное. Уши пунцовые. Губы приоткрыты. Взгляд тяжёлый, тёмный, почти непристойный. — Нахуй, не смей так плакать, — говорит он тихо, почти не разжимая губ. — Поняла? Она кивает.

***

Сначала она думала, что ей кажется. Ну правда — как Бакуго, тот самый Бакуго, который посылает всех на три буквы и взрывает парты за плохие оценки, может... заботиться? Тихо? Незаметно? Очако усмехалась своим мыслям, когда ложилась спать. «Ты выдумываешь, Урарака. Ему на всех плевать. И на тебя — тем более». Но утро приносило новое доказательство. На миссии Это случилось на совместном патрулировании. Они стояли у двери заброшенного склада. Очако вглядывалась в щель, пытаясь понять, есть ли кто внутри. Бакуго был за её спиной. Она думала, он смотрит по сторонам. А потом она почувствовала тепло. Его рука. Не на плече. Не на талии. Рядом с её головой. Он упёрся ладонью в стену — прямо за её затылком. И навис. — Ты чё долго? — прорычал он прямо в ухо. Близко. Слишком близко. Очако вздрогнула. Сердце пропустило удар. Потом второй. Третий. — Я... я проверяю... — Проверила уже? — голос низкий, хриплый. Не агрессивный. Скорее... нетерпеливый. Она кивнула, не оборачиваясь. Потому что если обернётся — их лица окажутся в сантиметре. Она это знала. Он это знал. Бакуго убрал руку не сразу. Секунда. Две. Потом резко отстранился и пошёл вперёд, не оглядываясь. — Уйди с дороги, ты не призрак же, — бросил он через плечо. Но голос дрогнул. Очако прижала ладонь к щеке. Внутри всё кипело. «Что это было!?» Она не знала, как это назвать. Не объятие. Не то что он ее успокаивал, как пару дней назад. Не прикосновение. Жест. Жест, который она видела в дурацких дорамах — парень так делает, когда хочет показать, что девушка под его защитой. Или когда ревнует. Или когда просто хочет быть ближе, но не умеет иначе. «Нет, — сказала она себе. — Это Бакуго. Он просто грубый. Он просто не чувствует личного пространства». Придумала отмазку, чтоб не думать об этом. За партой На следующее утро Очако сидела на своём месте, переписывала конспект. Кто-то тронул её за плечо. Она подняла голову. Бакуго. Стоял сбоку, опираясь одной рукой на её парту. Наклонился. Близко. Так, что она видела каждую ресницу. И шрам на брови. — Возьми, — сказал он и бросил на тетрадь стикер. Какой-то листок. Очако не поняла — что. — Это... — Домашка. По гербоведению. Ты вчера не записала, Дура. Она хотела спросить: «Откуда ты знаешь, что я не записала?» — но не успела. Очако смотрела на его пальцы. Широкие костяшки, сбитые в драках, — и в то же время... почему-то красивые. Сильные. — Ты долго пялиться будешь? — рявкнул он, но не двинулся. В Руках был маленький листочек. — Кацуки… Я не пялюсь! — она дёрнула локтем и случайно коснулась его пальцев. Затем взяла листок. Он не отдёрнул. Раньше он отдёргивал. Всегда. Как будто её кожа обжигала. А теперь — нет. Он ушел, до своего места, выругался пока шел. А Очако сидела и смотрела на стикер. На нём было написано корявым, почти нечитаемым почерком: «стр. 45-48, три вывода». Снизу — маленькая взрывная звезда. Нарисованная. Почти нежно. — Он... — прошептала она. — Он нарисовал мне звезду? Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет.