Мам, она не моя!

Прошла неделя. Неделя с того вечера, когда она плакала у него на груди. Неделя с того желанного объятия, после которого они оба сделали шаг назад — и застряли в этом дурацком "друзья, тире, одноклассники". Но никакие друзья не смотрят так, как смотрит он. Бакуго сидит на подоконнике в коридоре, хмурый, даже больше чем обычно, делает вид, что читает книгу по тактике. На самом деле он следит за ней краем глаза уже пятнадцать минут. Она стоит у окна в компании Мины и Цую, смеётся чему-то, запрокидывает голову. Ее шелковистые волосы скользят по плечам. Солнце падает на её лицо, и он видит каждую чёрточку, каждую детальку в ней. Милая. У него пересыхает во рту. Она стала чаще улыбаться. Настоящей улыбкой — не той, дежурной, которую она включала для всех. Он заметил, как она изменилась. Стала увереннее. Реже опускала плечи. Перестала прятать глаза. Но он всё равно видит. Видит тени под её глазами, которые появляются каждое утро. Видит, как она иногда вздрагивает без причины. Как обводит пальцами запястья — там, где раньше царапала себя в истерике. Она не спит. Он знает. Потому что сам не спит тоже.

***

Они стали ближе. Неожиданно. Для всех. На уроках она сидит через парту от него. И теперь, когда Айзава отворачивается к доске, она кидает в него бумажками. Скомканными. С дурацкими надписями типа «Ты сегодня злой, как ёжик» или «Кацуки, у тебя волосы торчат». Он сначала рычит. Потом — начинает ждать этих бумажек.л Однажды она кидает сильнее обычного, и бумажка попадает ему прямо в лоб. Замирает. Глаза расширяются. А он — не взрывается. Просто смотрит на неё, сжимает челюсть и шепчет: — Ты труп, Круглолицая. Но в голосе нет злости. Есть что-то другое. Тёплое. Она видит это по его ушам — они краснеют. — Прости, — шепчет она в ответ, улыбаясь и утешительно машет. — Рука дрогнула. — Заткнись, тупица, — рычит он, но отворачивается, чтобы она не видела его улыбку. Кривую, дурацкую, которой он сам боится. На переменах она сама подходит к нему. Просто так. Стоит рядом, пока он пьёт воду. Ничего не говорит. Просто стоит. — Чего тебе? — буркает он, не глядя. — Ничего, — пожимает плечами. — Просто стою. — Стоять мешаешь. Урарака, че место тебе мало или че нахуй? — Ничего не мешаю. Он закатывает глаза, но не уходит. Остаётся. Стоит и пьёт воду, пока она стоит рядом. И если бы кто-то посмотрел со стороны — увидел бы странную картину: самый агрессивный парень в школе и девушка, которая просто стоит рядом, а он не сбегает. Она замечает, что он перестал взрываться, когда она трогает его. Случайные прикосновения — к руке, к плечу, к локтю — больше не вызывают у него реакции отторжения. Он просто… замирает. Секунду. Две. Потом выдыхает и продолжает делать вид, что ему всё равно. Но она видит. Видит, как его пальцы сжимаются в кулак. Как он сглатывает. Как его дыхание становится чуть глубже, быстрее. Однажды на физкультуре она подходит к нему, когда он отжимается. Садится рядом на корточки. — У тебя техника неправильная, — говорит она. — Че? — рычит он, поднимая голову. — Локти иногда в стороны расходишься. Нагрузка на плечи неправильная. Он смотрит ей в глаза, долго. Хмурится. Но потом — вдруг — усмехается. — Ты такая зануда, Круглолицая. Тебе лишь бы доебаться. — А ты такой упрямый, Бакуго. — Кацуки, блять. — Кацуки, — поправляется она с улыбкой. — Будешь делать правильно? — Не буду. — А я всё равно скажу Айзаве. — Скажи. Я ему в рожу плюну. Она смеётся. Громко, заливисто. И он, сам не замечая, улыбается в ответ, больше похоже на оскал.Он по другому не умеет. Потом спохватывается, рычит — и отворачивается. Но она видела. И внутри у неё разливается что-то тёплое, сладкое. Киришима наблюдает за ними со стороны и шепчет Мине: — Они… они дружат? — Да какой дружат, — усмехается Мина. — Они друг друга боятся признаться в ч-у-уствах. — А разве они не… — Нет пока. Но скоро.

***

Столовая. Она садится за его столик. Не спрашивая разрешения. Просто ставит поднос напротив него и садится. — Свободно? — спрашивает с улыбкой. — Занято, — рычит он. — А кто занял? — Я занял. — Ты один. А я здесь. Значит, не занято. Он смотрит на неё. Сначала хмуро. Потом — с каким-то обречённым вздохом. — Ты невыносима. — Знаю, — улыбается она и пододвигает к нему свою картошку, которая приготовила сама, утром, он видел. — На, съешь. Ты сегодня почти не ел на завтраке. — Откуда ты знаешь? — Я слежу за тобой, — говорит она просто. И в голосе нет шутки. Девушка надула свои губки. Он замирает. Смотрит на неё. На её глаза. Она не отводит взгляд. — Ты… — он сглатывает. — Ты ебанутая. — Ага. Ешь давай. Он берёт картошку. Жуёт. Молчит. Но внутри — всё переворачивается. Она заботится о нём. Просто так. Без причины. И он не знает, что с этим делать.

***

Однажды после тренировки. Она сидит на скамейке, перевязывает колено. Он подходит и садится рядом. Плечом к плечу. — Рука болит? — спрашивает, не глядя. — Немного. Я упала неудачно. — Продолжишь игнорировать, хуже сделаешь. — Я знаю, но… Он берёт её руку. Грубо. Резко. Пальцы сжимаются на запястье. — Не дёргайся, — рычит он. И начинает водить большим пальцем по мышце — массирует, разминает. Грубо, но аккуратно. Она не дышит. Смотрит, как его пальцы двигаются по её руке. Как он хмурится, сосредоточенный. Как его дыхание касается её плеча. — Кацуки… — Тихо, — говорит он. — Молчи и не двигайся. — Зачем ты это делаешь? Он останавливается, молчит. Смотрит на неё. В глазах — смесь злости и чего-то глубокого, тёмного. — Потому что мне нахуй… — он сглатывает. — Потому что я не хочу, чтобы ты дальше бегала как угорелая, с такой с рукой. Поняла? Заткнись и дай закончить. Она молчит. Улыбается. И не убирает руку.

***

Ночь. Четверг. Два часа. Бакуго лежит на кровати, смотрит в потолок и считает трещины на штукатурке. За стенкой сопит Минета — мелкий ублюдок, который умудряется храпеть даже во сне. Мысли плывут. Слипшиеся, тягучие. Он прокручивает в голове каждую лучезарную улыбку Очако за эти дни. Как она кидала в него бумажками. Как сидела рядом в столовой. Как она сказала: «Я слежу за тобой». И как он массировал её руку, чувствуя её тепло. Это ничего не значит. Забей. Но его ладонь до сих пор помнит её кожу. Он закрывает глаза. Пытается уснуть. И во сне видит её. Стоящую у того самого дерева. В одной майке — тонкой, просвечивающей. Она смотрит на него, и в глазах — страх. Тот самый, с которым она сидела на лавке. — Кацуки, — шепчет она. — Мне страшно. Он хочет подойти. Сделать шаг. Но не может. Ноги не двигаются. Будто приросли к земле. Его охватил страх, животный страх. — Кацуки, не уходи, — она протягивает руку. — Пожалуйста. Её пальцы исчезают. Растворяются в воздухе. Она начинает плакать — тихо, надрывно. И он не может подойти. Не может крикнуть. — Очако! Он просыпается с хрипом. Сердце колотится о рёбра. Рубашка мокрая от пота. В комнате темно. Тишина. Только Минета дышит. — Чёрт, — выдыхает Бакуго. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он садится, запускает пальцы в волосы. Голова раскалывается. В груди — пустота. Липкая, давящая. Ей снится то же самое. Я знаю. Я чувствую. Он смотрит на телефон. На экране — её имя. Сообщение. Неотправленное. Он печатает. Стирает. Печатает снова. Стирает. Рыкнул, кинул телефон на пол. В итоге пишет одно слово: «Спишь?» Отправляет. Секунда. Две. Три. Экран загорается. «Нет» Он сглатывает. Пальцы дрожат. «Тоже не спишь?» Её ответ приходит через минуту: «Мне снова снился кошмар. Не могу уснуть» Он сжимает телефон так, что пластик трещит. «Какой?» «Там было темно. Я одна. Я звала тебя, а ты не приходил» У него останавливается сердце. «Я бы пришёл» «Знаю» Она пишет это и замолкает. Минута. Пять. Десять. Потом новое сообщение: «Кацуки, можно я скажу глупость? Я знаю что ты меня подорвешь из-за нее…» Он выдыхает и печатает. «Говори» «Мне очень страшно ночевать одной. Я знаю, это по-детски, но… мне кажется, если я останусь одна, эти кошмары меня сожрут. Я не хочу снова видеть ту темноту. И… я не хочу быть одна. Ты не мог бы… посидеть со мной? Просто пока я не усну?» У него земля уходит из-под ног. Он смотрит на экран. Перечитывает три раза. Сердце колотится где-то в горле. Она просит меня прийти. К ней. Ночью. В её комнату. Это ловушка. Я не выдержу. Я не смогу сидеть рядом с ней и не прикасаться. Не вдыхать её запах. Не думать о том, как она выглядит в пижаме. Он пишет: «Я иду»

***

Коридоры общежития пустые. Время перевалило за пол второго. Тусклый свет аварийного освещения. Он идёт в своих шлепках, чтобы не стучать кроссовками. В шортах и футболке. Сердце колотится так, что, кажется, услышат все. Она ждёт у двери. Открывает до того, как он успевает постучать. На ней длинная футболка — его футболка. Та, которую он потерял неделю назад на стирке. Она взяла её. Носит. У Бакуго перехватывает дыхание. — Привет, — шепчет Очако. Глаза красные, круги под ними тёмные. Она выглядит уставшей. Хрупкой. Такой, что хочется защитить её от всего мира. — Привет, — хрипит он. — Ты… ты че сука мою футболку надела? Я ее везде ищу, значит, всех пацанов на шмон поставил! Она смотрит вниз, краснеет. — Она пахнет тобой. Мне было спокойнее… Кацуки цокает. Он заходит внутрь, закрывает дверь. В комнате темно, только ночник горит на тумбочке. Пахнет ею — сладким шампунем, чем-то тёплым, домашним. — Садись, — говорит она, указывая на кровать. Он садится. На краешек. Боится прикоснуться к чему-то. Она ложится, натягивает одеяло до подбородка и смотрит на него снизу вверх. — Ты… ты посидишь? — Да, — выдавливает он. — Посижу. Минута молчания. Она смотрит на потолок. Он — на неё. — Кацуки? — голос тихий, почти сонный. — М? — Я хочу тебя кое о чём спросить. Как друг. Он напрягается. Как друг. Слово режет. — Спрашивай. — Ты ведь тоже не спишь по ночам, да? Он молчит. Потом кивает. — Откуда знаешь? — Я вижу. Ты на тренировках злой. Не просто злой — вымотанный. Ты хмуришься, когда думаешь, что никто не видит. Ты… — она поворачивает голову к нему. — Ты тоже видишь кошмары, да? Он сглатывает. Горло пересохло. — Иногда, — признаётся он. — Не про то же, что у тебя. Про другое. Про то, что я не успеваю. Что не могу защитить, от всяких мразей. — Кого? Он смотрит на неё. Прямо. В глаза. Взгляд мутнее чем обычно. — Тебя. У неё перехватывает дыхание. Она тянется к нему — не для поцелуя, просто кладёт ладонь на его руку. Пальцы переплетаются. — Ты уже защитил меня, Кацуки, — шепчет она. — Ты пришёл. Ты был рядом. Ты держал меня, когда я плакала. Это и есть защита. — Это не защита, — рычит он тихо. — Это просто… — Просто что? Он молчит. Смотрит на их переплетённые пальцы. — Это просто быть рядом, — наконец выдавливает он. Она улыбается. Тепло. — Этого достаточно. Они лежат так. Молчат. Её пальцы в его. — Кацуки? — снова она. — М? — Ляг рядом. Пожалуйста. Просто полежи. Как друзья. Он смотрит на неё. На её глаза, в которых нет кокетства. Есть страх. Одиночество. И просьба. Он ложится. Рядом. Не касаясь. Просто лежит на спине, глядя в потолок. — Как друзья? — переспрашивает он хрипло. — Ага, — шепчет она. — Как друзья, которые хотят быть рядом. — Это странно, — говорит он. — Друзья не лежат в одной кровати ночью. — Знаю. Но мы странные друзья. Она смеётся — тихо, нервно. Он фыркает. Почти смеётся. — Ты дура, Очако. — А ты псих, Кацуки. — Вместе мы — два долбаеба. — Идеальная пара, — шепчет она, и слышно, как она улыбается. Он поворачивает голову. Она поворачивает. Их лица в сантиметрах. — Идеальная? — переспрашивает он. — Почти. — Чего не хватает? Она смотрит на его губы. Молчит. Потом — тихо, почти не слышно: — Мне страшно засыпать. Я боюсь, что увижу опять ту темноту. Где я одна. И где я кричу, а ты не приходишь. Он смотрит на неё. На её глаза, полные слёз. На её дрожащие губы. — Я бы пришёл, — говорит он. — Всегда. — Правда? — Правда, блять. Я бы пришёл, даже если бы пришлось взрывать стены. Она всхлипывает. Смеётся сквозь наступающие слёзы. — Ты смешной. — Я серьёзный. — Знаю, я все знаю. — Она тянется к нему. Обнимает. Просто утыкается лицом в его плечо. — Обними меня. Просто обними. И дай уснуть. Он обнимает. Сначала неуклюже. Потом — крепче. Прижимает к себе. Чувствует её дыхание, её тепло. — Спи, — шепчет он. — Я здесь. Она засыпает. Быстро. Дыхание становится ровным. Её пальцы сжимают его футболку. Она не дрожит. А он смотрит на неё. На её лицо. На её ресницы. И шепчет в темноту: — Мы не друзья, Очако. Мы никогда ими не были. Она засыпает у него на плече. Тихо. Доверчиво. Её пальцы всё ещё сжимают его футболку, дыхание становится ровным, тёплым. Он смотрит в потолок и чувствует, как её тело расслабляется, как она прижимается ближе во сне. Он не может уснуть. Потому что она рядом. Потому что её запах — сладкий, домашний — смешивается с его собственным на её футболке. Потому что он чувствует, как бьётся её сердце — медленно, спокойно. Она не боится. Она уснула. С ним. Он смотрит на неё. На её лицо, такое беззащитное. Ресницы чуть дрожат во сне, губы приоткрыты. Он хочет дотронуться. Провести пальцами по щеке. Почувствовать, какая она мягкая. — Ты дура, — шепчет он в тишину. — Разве можно доверять такому, как я? Она не отвечает. Только вздыхает во сне. Он лежит неподвижно, боясь пошевелиться. Но внутри всё горит. Каждая клетка кричит: она рядом. Она твоя. Ты можешь. Ты хочешь. — Блять, — выдыхает он. — Я не могу. Сука. Он закрывает глаза. Пытается дышать ровно. Успокоиться. Не получается. Потому что она поворачивается. Во сне. Её рука скользит по его груди, останавливается на сердце. Там, где оно колотится как бешеное. Она не просыпается, просто прижимается ближе, её нога переплетается с его. Он открывает глаза. Смотрит на неё. Её лицо в сантиметре от его. Её дыхание касается его губ. — Очако, — шепчет он. Хрипло. Почти беззвучно. Она не просыпается. Но её губы чуть приоткрываются. Словно она ждёт. Даже во сне. Бакуго сглатывает. В горле пересохло. В голове — одна мысль: она спит. Это неправильно. Я не должен. Но другая — громче, темнее, голоднее: она моя. Она всегда была моей. И если я сейчас не сделаю это — я нахуй сойду с ума. Он медленно наклоняется. Каждое движение — как шаг в пропасть. Он чувствует её тепло, её запах. Его губы почти касаются её губ. — Прости, — шепчет он. — Я не умею ждать. И целует. Мягко. Почти невесомо. Просто касание — сонная, тёплая, родная. Она не просыпается, но в ответ — чуть приоткрывает губы, и он чувствует, как она выдыхает ему в рот. Это ломает его. Его рука ложится на её талию, притягивает ближе. Он поцеловал ее нежно, и вздохнул. Она просыпается не сразу. Сначала — вздох. Потом — дрожь. Она чувствует его напряжение и похоже, почувствовала поцелуй, его руку на талии, его тяжесть рядом. — Кацуки… — шепчет она тихо. Он отстраняется на миллиметр. Смотрит в её глаза — сонные, огромные, тёмные. — Ты… — она моргает. — Ты меня поцеловал? — Молчи, — рычит он тихо. — Просто молчи. — Но… — Заткнись, Очако. — Его голос — хриплый, сломанный. — Мы не друзья. Никогда блять ими не были. Я хочу тебя целовать, обнимать, в конце концов, просто хочу. Всё время. Каждую секунду. Ты нахуй не забывай, я что тоже парень, а не твоя подружка. И если ты сейчас скажешь, что это ошибка, я… Она перебивает его. Сама. Тянется вверх и целует. Быстро. Решительно. Он замирает. — Ты дурак, Кацуки Бакуго, — шепчет она. — Какой же ты дурак. Он смотрит на неё. В её глазах — нет страха. Нет сомнений. Есть она. И есть он. — Я знаю, — выдыхает он. — Я дурак. И целует её снова. Уже не осторожно. С напором, с голодом, с той тёмной, жадной страстью, которую держал в себе неделями. Его руки сжимают её талию, притягивают ближе, её пальцы запутываются в его волосах, она отвечает — так же жадно, так же отчаянно. Он стонет ей в рот — глухо, с надрывом. Она чувствует, как дрожат его руки, как бьётся его сердце, как он тяжело дышит. — Кацуки, — шепчет она, отрываясь на секунду. — Очако, — рычит он и снова целует — в губы, в щёку, в шею. Она выдыхает, запрокидывая голову. Он оставляет дорожку поцелуев — от скулы до ключицы, туда, где бьётся её пульс. Она дрожит под ним. — Ты… — её голос срывается. — Ты невыносим. — Знаю, — шепчет он в её шею. — Ненавидишь меня? — Обожаю. Он поднимает голову. Смотрит на неё — растрёпанную, с припухшими губами и горящими глазами. — Я тоже тебя обожаю, — говорит он. Тихо, как тайну. — Идиотка. Она смеётся. Тихо, счастливо. — Мы два идиота. Он снова целует её — мягче, дольше. Рукой гладит по спине, чувствуя, как она расслабляется в его руках. Её пальцы гладят его затылок, путаются в волосах. Они целуются долго. Иногда — просто касаются губами, смотрят друг на друга. Иногда — жадно, сбивая дыхание. И когда она зевает — первый раз, неловко, прикрывая рот ладонью, — он усмехается. — Спи. Ты устала. — А ты? — Я тут. Рядом. Она улыбается и утыкается носом в его грудь. Его рука обнимает её за плечи, укутывает в одеяло. Она засыпает быстро. Он чувствует, как её дыхание становится ровным. Её пальцы разжимаются, и она полностью расслабляется в его руках. Он не спит. Долго. Смотрит на неё, на её лицо, на её ресницы. Считает её дыхание. Она моя, — думает он. И я никому её не отдам. Под утро он проваливается в сон. Короткий. Но глубокий. Без кошмаров.

***

Утро. Семь часов. Внезапный, оглушительный грохот в кампусе. — ВСЕМ ВСТАВАТЬ! — голос Всемогущего — громовой, бодрый, разносится по коридору. — ПРОБУЖДЕНИЕ, МОИ ЮНЫЕ ГЕРОИ! ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ МИНУТ — ЗАВТРАК, ЧЕРЕЗ ЧАС — ТРЕНИРОВКА! ВСЕМ ПОДНЯТЬСЯ! Бакуго подскакивает на кровати. Сердце выпрыгивает из груди. Он секунду не понимает, где находится. Потом — видит Очако. Она тоже проснулась от крика, хлопает ресницами. В комнате светло. Утро. — Кацуки… — сонно шепчет она. — Тихо, — шипит он. — Всемогущий. Блять. Надо… Он не успевает договорить. Грохот в дверь — уже соседняя комната. Голос Всемогущего — на подходе к их двери. — БЕДА! — шепчет Очако. — Он сейчас войдёт! Бакуго уже на ногах. Голый торс, шорты, взъерошенные волосы. Он смотрит на дверь — ручка дёргается. Всемогущий проверяет, заперто ли. — КАЦУКИ! — шепчет она в панике. — Окно! — рычит он и уже летит к подоконнику. Она смотрит на него — широко раскрытыми глазами. Он распахивает окно, перекидывает ногу через подоконник. — Кацуки! Это второй этаж! — Похуй, — бросает он, уже сидя на подоконнике. — Я взрывной. Не разобьюсь. Он смотрит на неё в последний раз. Её растрёпанные волосы, его футболка на ней, припухшие от поцелуев губы. Он усмехается — криво, дерзко. — Я сегодня опоздаю, — говорит он. — Только не рассказывай никому. И он прыгает. Очако вскакивает, подбегает к окну. Видит, как он приземляется на газон — мягко, с копошением, на корточки. Встаёт, отряхивает шорты. Поднимает голову, смотрит на неё. — НАХУЙ, КРУГЛОЛИЦАЯ, НЕ ТОРОПИСЬ! — орёт он снизу. — Я ВСЁ РАВНО БЫСТРЕЕ ТЕБЯ! Она смеётся. Громко, от души, запрокидывая голову. Смех разносится по всему корпусу. — ИДИОТ! — кричит она в ответ. Он ухмыляется, поворачивается и бежит — ловко, быстро, исчезая за углом. Она закрывает окно и падает на кровать. Утыкается лицом в подушку. Она пахнет им. Его запах — на подушке, на футболке, на её коже. Она чувствует, как горят щёки. — Чёрт, — шепчет она. — Чёрт, чёрт, чёрт. И улыбается. Так, как не улыбалась никогда. Через полчаса она спускается в столовую. Сидит с Миной, делает вид, что ничего не было. Но внутри — всё плывёт, всё смеётся, всё поёт. Бакуго входит через пять минут. Свежий, в чистой футболке, с мокрыми волосами — успел принять душ. Идёт к своему столику, бросает на неё короткий взгляд. И улыбается. Почти оскал. Горячо. Она чуть не давится чаем. — Очако, ты чего? — Мина смотрит на неё. — Ничего, — говорит она, откашливаясь. — Просто… чай горячий. Мина смотрит на неё, потом на Бакуго, который уже сидит с Киришимой и орёт на него за что-то. Розоволосая ухмыляется. — Ага, — тянет она. — Конечно, чай. Она ничего не говорит. Просто улыбается и смотрит на Очако — так, будто знает больше, чем говорит. А Очако смотрит на него. На его уши — красные, но он делает вид, что всё нормально. На его руки — те самые, которые держали её, гладили, не отпускали. Никто не знает, — думает она. — Никто не знает, что он мой. Но она знает. И улыбается в чашку, пряча эту улыбку.