Le Martyre de sainte Julie

      Тушь давно потекла, а помада некрасиво размазалась по губам влево — от слишком сильной пощёчины матери; Серафима вытянула из пачки последнюю сигарету и вдруг поняла, насколько ей холодно: до этого момента она вообще не ощущала мороза, затаившегося под сердцем.       Захотелось снова разреветься. Или поорать. Или всё сразу.       Пальцы стираются в мозоли, пока Серафима щёлкает колёсиком зажигалки, и в конце концов она не выдерживает: она — это и зажигалка, и Серафима. Слёзы обиды снова катятся по щекам, и тушь от этого растекается только сильнее, остаётся на щеках чёрными разводами. Мимо проезжает машина, водитель ей сигналит, потому что она сидит прямо на бордюре одна среди тьмы ночи — и ему, наверное, кажется ахуеть каким огромным жестом поддержки разорвать тишину своим ёбаным сигнальником. Серафима прячет зарёванное лицо в колени и просто ждёт, когда же это всё закончится.       — Ну чё ты?       Сначала она даже думает, что наконец-то подохла и попала в рай, но потом вспоминает: девчонкам, вроде неё, рай точно не грозит. Поднимает взгляд на звук голоса Гели и — ну конечно, кто ж ещё.       Машина уже съебала, а Геля — не съебала.       Она неаккуратно падает рядом, налягает своим плечом на плечо Серафимы и берет её ладони в свои — гладит до болезненной нежности, пытается отогреть заледеневшие пальцы.       — Мать сказала, чтобы я домой не возвращалась, — делится Серафима известной всему миру тайной, — Гель. У меня нет бабок на аборт. Что делать?       Геля долго молчит, даже не смотрит на неё: просто гладит руки, предплечья, клюёт губами в плечо сквозь ткань смятой тишки и ничего не говорит. Серафима цепляется за неё, вжимается так, будто Геля куда-то денется. Про сиги как-то забывается.       — Я спрашивала сегодня у сестры. Она сказала, что ей делали за семёрку. Не так уж много, а? Насобираем. Рано тебе с лялечкой по улицам шляться.       Серафима задушенно смеётся: «лялечка» — пиздец смешно, так наивно и по-детски, хотя это нихуя не шутки, Серафиме не хочется вместо выпускного тусить в больничке и орать от боли, пока её будет разрывать… это.       — Я помогу, — говорит Геля, — часть у бати попрошу, он и так мне должен, ещё часть возьму у пацанов, а потом верну. И всё. Ну, не реви, всё ж нормально будет.       Серафима ничего поделать не может — слезы сами катятся. Она смотрит в глаза Гели, в её красивые тёмные глаза, на растрепанные кудряшки, и как-то странно приобнимает, снова прижимается, а Геля всё ей разрешает, хотя вообще-то Серафима — полная дура, и сама во всем виновата, но Геля почему-то прощает и даже принимает, снова вытягивает её из хуйни, снова любит. Тоже цепляется за Серафиму одной рукой, а второй — хватается за мягкую щёку и поворачивает её лицо к себе. Лоб в лоб — вот так.       — Прости, — шепчет Серафима, — прости. Я не… я не знала, что… Я нихуя не заметила, только когда задержка началась, поняла, что какая-то хуйня. Гель. Я тебя люблю. Я бы в жизни не…       Геля устало смотрит ей в глаза.       — Знаю.       — Я так и не поняла, кто…       — Симочка, это неважно. Наверное, он сам нихуя не помнит. Только не ходи больше одна объебываться в компании взрослых мужиков, а? Я тебя умоляю. И не одна тоже не ходи, а если хочешь заторчаться, то только со мной, ладно? Ты слышишь, моя хорошая?       Серафима снова рыдает: ей противно. От себя, от мира, от хуйни в животе.       — Даже если я аборт сделаю, куда мне потом идти? Из дома уже погнали. Батя после такого точно не простит.       — Простит, ещё как простит, — успокаивает Геля и гладит по волосам рукой, которая раньше касалась щёки, — додумался же, блять, называть тебя Серафимой. Значит, и до прощения додумается.       Серафима снова срывается на смех между рыданиями.       Её вдруг окутывает запах Гели — целиком и полностью, накрывает, как купол, и становится поспокойнее: да, да, точно, аборт они (уже они?) сделают, бате смириться придётся, в крайнем случае, ей ведь и так съехать давно хотелось, так что просто найдёт себе работу — экзы сдаст кое-как, всё-таки не совсем тупая. Слёзы сходят на нет, хотя тряска не проходит — это уже от холода больше, наверное, но на холод чуть больше, чем похуй, когда Геля так трепетно обнимает её, глядит по волосам, целует в плечи, в щеку.       Серафима первая склоняется к губам — и тогда они уже целуются нормально, всё ещё вцепляются друг в друга, но по крайней мере теперь Серафима точно знает, что Геля никуда не денется.       Рука Гели оказывается на животе. Гладит, вроде, даже нежно, и Серафима в доверительном жесте перехватывает её ладонь, чтобы вжать в живот.       — Прости, что я такая, — шепчет в губы и расцеловывает щеки: по-другому так и не научилась выражать любовь, — ты заслуживаешь лучшего.       — Ты — лучшая. Я бы в любом случае приняла тебя, даже если бы ты оставила… — Чуть тормозит, пытается придумать, как бы покрасивее обозвать то, что ещё даже не успело сформироваться в человеческий плод, но забивает: — Оставила.       — Нет. Не оставила бы. Это не моё.       Геля сжимает пальцы.       — Пошли, иначе застудим всё, — говорит, а сама продолжает целовать.       Серафима выторговывает ещё пару минуточек на холодном бетоне вот так, в обнимку, но в итоге им, конечно, приходится подняться и пешком дойти до ещё более грустной панельки чем та, у которой сидела и размазывала сопли Серафима. Такой уж у них город.       Такая уж у них жизнь.

***

      Врач что-то ей пытается говорить, объяснять.       Всё хорошо, милочка? Да-да, конечно. Нормально себя чувствуете? Лучше всех, блять, в мире.       Немного странно: ещё два часа назад Геля держала её за руку в светлом стерильном коридоре и сама оглядывалась с испуганными глазами, а теперь вот Серафима лежит на больничной койке, и внутри у неё — ни-че-го. Вот так: сначала дорога от дома Гели до клиники минут двадцать на автобусе, потом ещё несколько минуток пешком пройтись (они немного задержались — Серафима на нервах всегда лезла лизаться), просмотреть все нужные документы, переодеться, и так далее, и так далее, и так далее — а потом всего семь минут, и пусто. Лялечка? Какая лялечка? Какая беременность?       Серафима сжимает в пальцах простынь. Прикрывается, хотя прикрывать особо нечего. Всё равно некомфортно: они наедине, никаких медсестёр или ассистенток, только она и этот добрый дядя. Добрый-добрый дядя. Да. Никто не выглядит по-настоящему злым.       Цикл отсчитывается с дня проведения процедуры… Да-да, они с Гелей всё смотрели, изучали. При аномалиях срочно обращаться в поликлинику, к которой прикреплены... Какие аномалии? Всё супер, дядя.       Серафима безлико кивает.       Разжимает пальцы и отпускает простынь только в тот момент, когда белый халат оставляет её одну в палате. Гелю, наверное, не пускают — так бы эта дурочка тут же вбежала, поэтому Серафима наспех натягивает свои шмотки (наконец-то никаких больничных ночнушек, блять) и выходит из палаты, чуть пошатываясь.       Геля в двух метрах от двери спорит с какими-то медсестричками: ещё не орёт, но уже готова — руками так размахивает, что даже смешно, а две бедные сестрички пытаются ей что-то робко объяснить. Серафима наблюдает за этим какое-то время с улыбкой. Подходит мужичок в форме, и вот теперь Серафима спешит спасать свою дурочку: подходит, машет рукой, чтобы её заметили, и кивает.       — Так быстро? — Геля тут же переключается, забывает про спор и в принципе про то, что они не одни. Подходит к Серафиме, трогает за ручку. — Я думала…       Сестрички уходят, утягивая за собой охранника: наверное, понимают, что они тут лишние.       — А ты не думай.       Сердце почему-то стучит: раз-раз-два-раз-бахбахбах… Серафима хватает руку Гели и тянет в ближайший толчок, там наспех находит какую-то старую швабру в углу и подпирает дверь так, чтобы никто не мог войти, а потом — потом оборачивается на Гелю и целует, зажимает прям у раковин, тянущихся вдоль стены, но в итоге Геля сама залезает на них и теперь сидит, теперь гораздо удобнее, да, точно. Серафима целует, отвлекается на дурацкое бухбух в грудной клетке, снова целует — странный круг, который в итоге размыкается вдруг покатившейся по щеке слезой. Геля отпирается: слабо, но всё-таки упирает руку ей в грудь, пытается не дать приблизиться — и делает это так неуверенно, что Серафима даже не сразу замечает.       Срывается на рыдания и сама отшатывается, пытается утереть слезы (ну откуда они? почему она вообще ревёт, как малолетка?), пока Геля спрыгивает с раковины: не пытается сделать шаг навстречу, но гладит по плечу, показывает, что она рядом, пока Серафима стоит полубоком и прячет лицо в ладонях. Ноги вдруг слабеют — она едва не падает, но Геля, конечно, как всегда ловит, и теперь они обе на коленях посреди холодных кафельных стен клиники ебаных абортов.       Ещё утром внутри неё что-то было: что-то живое, непонятное и странное, а теперь…       — Я даже не знаю, мальчик это или девочка, — срывающимся голосом шепчет Серафима, — блять, это был мой ребёнок.       Геля обнимает, прижимает к себе, а Серафима оплакивает потерянную молодость.       — Я могла как-нибудь его назвать. Или её. Гель. Я убила его.       — Симочка, Сим, — у Гели тоже паника в глазах, но она откуда-то находит в себе силы гладить руки, плечи, волосы, целовать щёки и стирать слезы, — это нормально, что ты такое испытываешь. Просто биология, да? Никто бы нахуй не выжил, если бы не эта хуйня. Но ты должна понимать, что просто не смогла бы сейчас воспитать ребёнка, ты просто приняла первое взрослое решение в свой жизни, да? Так бывает. Ты была бы хорошей мамой, но не сейчас. Сейчас тебе самой нужна мамка. Нужна же, да?       Серафима тонет в мягком аромате гелиных духов и думает: это был её ребёнок. Серафима утыкается покрасневшим носом в бледную шею, увитую родинками, и думает: это был её ребёнок, зачатый на ебаной вписке от ебаного непонятно кого. Она даже в невменозе никогда не лезла ни к кому, кроме Гели.       Хочется стянуть с себя кожу — может, так она бы перестала всё это чувствовать.       — У тебя ещё будет шанс. Сто шансов. Сейчас просто не время.       Геля пытается её успокоить; она не знает, что одного её присутствия достаточно, чтобы дышалось легче.       Серафима снова прижимает ладони Гели своей рукой к животу — теперь абсолютно пустому, ни-че-го — и смотрит прямо в глаза.       — Я не хочу больше таких шансов, — говорит Серафима, — я с тобой быть хочу.       — И будешь.       Они, вроде, сидят тут целую вечность, и Серафима почти готова поверить в нирвану, но кто-то стучит — пузырь лопается: вокруг — не такие уж белоснежные стены, вообще-то, они довольно грязные, заляпанные и больше серые; ощущение чрезмерной стерильности пропадает. Становится даже тесно.       Скрипучий голос орёт, что это вам не проходной дом, мне убираться надо.       Серафима поднимается первая, подаёт руку Геле. Они сталкиваются взглядами, пока поправляются: юбка Гели пошла складками, а джинсы Серафимы чуть сползли.       — Тебе надо умыться, — качает головой Геля.       — Думаешь, станет лучше?       — Это вряд ли.       Они играют в гляделки, пока в дверь снова барабанят, но уже с угрозами вызвать охрану, и первой сдаётся Серафима, которая облегчённо смеётся: всё в порядке — Геля такая же кудрявая и серьёзная, Серафима — такая же неряшливая и дурацкая. Мир не стоит месте, мир — идёт дальше, он не заканчивается в этой клинике, и, наверное, Серафиме просто придётся смириться с этим.       По крайней мере она не одна.       Не одна же, да?       Геля ведь её не…