Завтра будет другим

Тревога в груди растет с каждым шагом, приближающим Изуну к деревне, и достигает своего апогея, когда он в компании Хаширамы заходит в штаб. Часовые на воротах им уже сообщили, что на поселение была попытка набега кланом Кагуя, но поспешили успокоить, что нападение было успешно остановлено, а убитых среди Учиха и Сенджу нет. Но есть раненные. И именно этого, казалось бы, успокаивающего «раненные» Изуна боялся услышать больше всего. Он прекрасно помнит, как было в прошлый раз — в тот раз, которому не суждено повториться. Тогда в столицу к Дайме отправились Хаширама и Мадара, а защитой деревни занимался Тобирама в одиночку. Разумеется, он справился отлично, обойдясь даже без минимальных потерь среди своих шиноби, но чуть сам не расплатился собственной жизнью. Изуна помнит, как, следуя в виде духа след в след за братом, вернулся после визита к Дайме в деревню и обнаружил Тобираму в тяжелом состоянии — ради защиты своих подчиненных тот истратил абсолютно всю чакру и под конец битвы закрывал их собой, выступая в роли живого щита. Тогда Тобирама почти лишился руки, и, если бы не подоспевший Хаширама, точно бы не отделался малой кровью. Но больше всего в память врезался не бессознательный, сливающийся с простынями цветом лица Сенджу, а брат. Изуна в принципе только и мог, что наблюдать (и ненавидеть себя и весь мир за невозможность вмешаться) за всеми, и особенно за братом. Тогда-то ему и открылась та сторона Мадары, которую тот тщательно скрывал всю жизнь, да так хорошо, что и сам успешно самообманывался, не подпуская глубоко в сердце табуированные чувства. В той реальности, в том будущем, Мадара, смотря на ослабшего Тобираму, действительно старался испытать чувство хотя бы легкого возмездия. Это было бы так естественно: глядеть на умирающего Сенджу, повинного в смерти единственного близкого человека, повинного в смерти Изуны, и чувствовать злорадство. Думать, что так ему и надо, что он заслужил страдание и смерть. И Мадара пытался. Смотрел на Тобираму темными глазами и старался ненавидеть его всем сердцем, старался желать ему отправиться за черту, туда, куда тот отправил Изуну. Но в итоге лишь сильнее возненавидел себя, ведь предательская мышца, вместо разочарования, испытала облегчение, когда пришли вести, что Сенджу поправится. В то время Мадара был еще полностью собой. Тогда еще не прошло много лет, спустя которые он мог видеть лишь тьму, позабыв обо всём, что не было связанно с болью потери и отчуждением. И Изуна смог разглядеть неприглядные чувства, которые, вопреки всему, Мадара на самом деле испытывал к Тобираме. Но спустя десятилетия, на четвертой мировой войне шиноби, сердце Мадары, бесконечно долгое время пребывающее лишь в стылых объятиях тьмы, уже не помнило, каково это — чувствовать что-то помимо боли и разочарования, что-то помимо иссушающей ненависти. Тогда-то Изуна и понял, что те свет и тепло, из-за которых Мадара чувствовал облегчение, узнав, что Тобирама поправится, из-за которых очень долго держался от полного обращения к тьме, — утрачены. Изуна понял, что Сенджу Тобирама играл роль не просто человека, создавшего множество техник и систем для шиноби. И был не просто убийцей брата Мадары. Сенджу Тобирама, вопреки всему, очень долго оставался одним из немногого, что удерживало Мадару от падения в бездну. Он был несбыточной мечтой, за которую против собственной воли Мадара цеплялся, пока время не убило надежду. И раз уж у Изуны есть шанс всё исправить, он не может позволить этому свету угаснуть. Он слышит, как громко отстукивает в тревоге сердце, пока идет к кабинету, где они вчетвером обычно строят их общую деревню. И не просто из-за волнения о человеке, который неожиданно, ненамеренно стал ему другом — пусть сам Тобирама еще склонен это отрицать, — но из-за волнения о том, как с этим в случае беды будет справляться Мадара. А что если вмешательство Изуны повлияло наоборот худшим образом? Что если ранение Тобирамы в этот раз ещё серьезнее? Возможно, что своими благими намерениями Изуна сделал лишь хуже. Ведь в этот раз Тобирама уже стал кем-то большим для Мадары. Приблизился так сильно — вновь абсолютно ненамеренно, — что Мадара осознанно перестаёт бороться с этим разгорающимся чувством в собственной груди. А потерять то, что имеешь, всегда больнее, чем то, что тебе никогда не принадлежало. Изуна знает о том, что могло бы быть, но может лишь предполагать и догадываться, как изменится мир с его вмешательством. Он может только надеяться, что то, что Мадара остался в поселении, сыграло свою роль, и, самое главное, сыграло положительно. Думать о том, что его вмешательство в этот раз и вовсе может дать обратный результат и будет стоить жизни Тобирамы — не хочется. Но страх все равно тисками обнимает грудную клетку. Идущему впереди Хашираме неведомы терзания Изуны. Он, светясь радостью, что вернулся домой, без стука открывает дверь и заходит в кабинет, но почти сразу как-то неловко замирает. Все еще пребывая под гнетом нервозности, Изуна торопится заглянуть ему через плечо и сразу видит объяснение неловкости Хаширамы. Ведь хватает одного мгновения, одного взгляда на открывшуюся глазам картину, чтобы и он почувствовал себя лишним. Оно и не удивительно: они с Хаширамой покинули Коноху неделю назад и оставили здесь до мелочей знакомых братьев, а вернулись словно в другую реальность. В реальность, где Тобирама и Мадара откровенно… ладят. Даже не разговаривая, не смотря друг на друга, все в них: их позы, расслабленные плечи и лица, отсутствие напряжения в воздухе — все выдает потеплевшие взаимоотношения. Неужели его план сработал? Губы тянет в расползающейся улыбке. Изуна смазано отвечает приветствием и совершенно не слушает начавшего что-то говорить Хашираму. Все его внимание занимает увиденное: почти растекшийся за столом брат — откровенно сонный! — и привалившийся бедром к этому же столу Тобирама. Оба они непривычно близки друг к другу, будто только так — правильно и комфортно. Неужели одной недели почти наедине Мадаре хватило, чтобы начать чувствовать себя в полной безопасности рядом с Тобирамой? Изуна и не предполагал, что это будет… так просто. — Нам уже сообщили про Кагуя, — стараясь придать своему голосу беззаботности, говорит Изуна, и уверенно подходит вплотную к Тобираме. Он чувствует, как брат сбрасывает с себя всю сонливость и обращает на него цепкий взгляд, но не подает вида, поднимая руку и прикасаясь к плечу Тобирамы. — И про твое ранение тоже сказали. — Мелочи, — отмахивается Тобирама, имея в виду и нападение, и свое ранение. Руку Изуны он не сбрасывает, позволяя ощупать раненое плечо. И это успех. Изуна подмечает и то, что Сенджу его подпускают ближе, и настороженность Мадары, будто трогать Тобираму кому-попало нельзя. Любопытно, Мадара хоть отдает отчет тому, насколько говорящий у него взгляд? Понимает свои чувства? Может, стоило не торопиться в деревню и оставить их вдвоем еще как минимум на несколько дней? Чувство, что, войдя в кабинет, они с Хаширамой помешали чему-то личному, лишь усиливается. — Тора, давай я тебя осмотрю! Пойдем, приляжешь, я проведу полную диагностику и… Закончить свое предложение Хаширама не успевает. Тобирама, тяжело вздохнув, словно беспокойство брата ему только в тягость, одним ловким движением, подцепив водолазку снизу, стягивает её и бросает на стол, за которым так и остался сидеть Мадара. — Для того, чтобы ты лично убедился, что это просто царапина, и отстал от меня, не нужно выделять отдельную комнату, — совершенно спокойно объясняет свои действия Тобирама, будто не замечая повисшую в кабинете тишину, стоило ему обнажиться по пояс. Бросив быстрый взгляд, Изуна убеждается в правдивости его слов — рана добротно перевязана и правда выглядит вполне неплохо и точно не угрожает ни жизни, ни здоровью. Пропуская мимо ушей монолог Хаширамы, принявшегося одновременно и осматривать брата, и рассказывать о столице, Изуна отходит к стене и прислоняется к ней спиной, открыв себе лучший вид на происходящее. Даже не подумав о приличиях и что стоило бы отойти и не пялиться, Мадара остается на месте. Его взгляд темнеет и жадно прилипает к открывшимся участкам тела, ощупывает линии мышц спины Тобирамы и его острые лопатки. Изуна уверен, что стоящий к Мадаре спиной Тобирама этот взгляд чувствует — не может не, учитывая бытность шиноби. Но ничего не говорит и не подает виду. Позволяет. Наблюдая за ними, Изуна внезапно чувствует, как ехидство и довольство сменяются неловкостью, будто он подсматривает за откровенной сценой, право на которую имеют только двое ее участников. — Дайме не просто звал в гости, — откашлявшись, Изуна берет на себя роль гонца с новостями, надеясь, что в этот раз не случится тех разговоров, что отдалят Мадару от остальных. И в частности от Тобирамы. — Нужно назначить главу деревни. Того, кто официально будет руководить и принимать решения, кто будет отвечать за все и отчитываться перед Дайме. Это… условие, чтобы деревня существовала. Собственные тихие слова Изуне кажутся взрывом. Хаширама замолкает и всем своим видом демонстрирует, что полностью занят лечением брата. Тобирама же хмурится, будто уже принялся думать о стратегии, и, не обращая внимание на корпящего над собой Хашираму, скрещивает на груди руки. Но больше всего Изуну поражает реакция Мадары: тот бросает мимолетный взгляд на Тобираму и крепче сжимает зубы. Будто… его не волнует пост главы деревни. Будто важнее оказывается реакция Тобирамы и что тот может о нем сказать. Неужели боится услышать, что Сенджу вновь скажет, что не доверяет Учиха? Не доверяет ему? — И как быстро нужно принять решение? — спрашивает Тобирама, не разнимая рук и постукивая указательным пальцем по предплечью руки. — Как можно скорее, но, думаю, пара дней у нас есть в запасе, — пожав плечами, отвечает Изуна, не отводя изучающего взгляда. — Что, уже хочешь настаивать на кандидатуре своего брата? Вскинув голову, Тобирама ловит его взгляд и на мгновение кривит губы, словно проглатывая ругательство и нежелание отвечать на прямой вопрос. — … Не обязательно. В удивлении Изуна открывает рот, но, так ничего и не сказав, захлопывает его, под хруст челюсти. Подобного ответа он совсем не ожидал, хоть и прикладывал все свои силы, чтобы изменить отношение к Учиха именно этого Сенджу. Он даже не мог и мечтать, что Тобирама так откровенно заявит, что… — Что, не будешь возражать, даже если кто-то из Учиха станет главой? Мадара, например? — не имея сил удержать вопрос в себе, спрашивает Изуна, наклоняя голову к плечу, чтобы смотреть в алые глаза Тобирамы под другим углом. — Пф, твоими же стараниями еще при подписании мирного договора мы условились, что единоличного правления не будет: забыл о советниках, праве на вето и так далее? Так что да, я не буду возражать, если по итогу это будет Мадара, — спокойно, будто своими речами не разрывает устоявшуюся материю мироздания, отвечает Тобирама. Изуна и не чаял это услышать. Хаширама, замерев на мгновение, вдруг громко всхлипывает и, позабыв о своих волнениях о ранении брата, бросается того обнимать. — Отцепись! — с трудом вырывается из рук Хаширамы Тобирама, явно не приемля объятий в полуобнаженном виде даже с братом. После ответа Тобирамы тень волнения отступает, даже солнце, кажется, сияет ярче. Или так кажется только Изуне, пока он смотрит на отвернувшееся к окну лицо брата, скрытое за волосами. Но даже так ему все равно удается увидеть тень улыбки в уголках его губ. Под возгласы радости Хаширамы Тобирама разворачивается лицом к столу и берет скинутую им водолазку. Именно в этот момент Мадара, справившись с эмоциями, поворачивается обратно, и они встречаются взглядами. Видя этот контакт одними глазами, открытый, без былого непринятия, Изуна вновь испытывает плохо знакомое ему чувство неловкости, словно он подсматривает за чем-то интимным. Первым отводит взгляд Тобирама, надевая обратно водолазку и отворачиваясь к брату, но Мадара еще несколько минут разглядывает взлохмаченные после кофты белоснежные волосы. Вопреки своему характеру, Изуна впервые не хочет знать, что происходит в этот момент в голове Мадары, пока у того настолько жадный взгляд.

***

— Знаешь, завидовать детям неправильно, — искоса поглядывая на брата, говорит Изуна. — На мой взгляд, наоборот стоит радоваться, что из всех детей он выбрал себе в ученики именно Кагами. Эта связь укрепит наш клан. — Он потом наберет целую команду для обучения, не думаю, что все из них будут Учиха, — коршуном следя за происходящим на поляне, сухо отвечает Мадара. — И я не завидую. — И что? Первый ученик — это всегда самый любимый ученик. Солнечная погода буквально заставляет сдаться желанию бездельничать, а лучше всего это получается в наблюдениях за тем, как кто-то работает, чтобы каждой клеткой тела ощущать контраст. Только вчера они сообщили новость о предстоящем выборе главы, но Изуна и подумать не мог, что, вместо бесконечных обсуждений, кого же лучше избрать, каждый продолжит заниматься своими делами. И тем более он не думал, что нынче дела Тобирамы — это тренировки мальца Учиха. Для Мадары, видимо, это тоже оказалось новостью, и именно по этой причине они вдвоем, случайно наткнувшись на новоиспеченный дуэт из ученика и учителя, остались наблюдать за ними. — Да и ты не мог не заметить, что Сенджу — слепые глупцы, и не дают ему тренировать своих детей. Так что, если Тобирама и наберет команду-другую, думаю, они будут состоять только из выходцев из других кланов. — Ты и меня считаешь глупцом и слепцом? Думаешь, я не замечаю твоих намеков? — Мадара резко поворачивается к нему лицом. — Какие намеки? Я прямо говорю, что со стороны Учиха стоит воспользоваться тем, что к нему прохладно относится собственный клан. — Но, видя тяжелый изучающий взгляд, Изуна, зная, что брат не совсем верно толкует его слова и действия и воспринимает их через призму собственного интереса, добавляет с предельной честностью, надеясь, что теперь Мадара не станет отрицать очевидное: — И нет, я стараюсь не для себя. Мне слишком дорога собственная шкура, чтобы ввязываться с тобой в соперничество. Сказав последнюю фразу, Изуна впервые видит искренние удивление и растерянность на лице Мадары. Но Изуна хороший брат, и поэтому он сдерживает рвущуюся наружу широкую улыбку. — В таком случае, тебе нет нужды стараться выставить Тобираму в выгодном свете, — вновь отвернувшись к тренирующимся, с предельно редкой откровенностью говорит Мадара. — Я… хм, я уже знаю, какой он. Согласен, что для Учиха неплохо иметь его в кругу приближенных, и я рад, что постепенно так и происходит. — В кругу приближенных к клану Учиха? — Что еще ты хочешь услышать? — хмурясь, резко спрашивает Мадара, не уверенный, что имеет право вслух произносить желанные слова. Изуна на это вздергивает бровь, и Мадара, фыркнув, сдается, доверившись: — Мне нравится, что он стал ближе ко мне. — Участвовать плечом к плечу в бою, прикрывая друг друга — что может быть более интимным для воина, да? — риторически спрашивает Изуна, точно зная о переломном моменте, когда разрушилась плотина из опасок, сомнений и недоверия Мадары. Утомившись от этих откровений, Мадара, коротко усмехнувшись в согласии, разворачивается в сторону поселения, но Изуна жаждет доломать его внутренние стены и говорит в удаляющуюся спину: — Ах, как жаль, что клан Сенджу не ценит то сокровище, что имеет. А ведь однажды может стать слишком поздно одумываться, кто-то может его и увести. «Давай, скажи, признай, что именно этого ты и хочешь — забрать его себе! В другом будущем, что я видел, ты даже про себя это отрицал. Признай, что он твой якорь, и я пойму, что уже смог всё изменить!» — мысленно молит Изуна, не моргая глядя в напряженный разворот широких плеч. — Жаль? Это будет их проблема. Мадара уходит, и все внимание Изуны переключается на Тобираму. Тот, все так же показывая Кагами техники владения сюрикенами, начинает незаметно для посторонних прислушиваться и оглядываться. Если бы Изуна не знал наверняка, что именно тот чувствует, не заметил бы его напряжения. Кажется, время пришло. Не скрываясь, Изуна беспечно подходит ближе, кивает Кагами и, не встретив сопротивления, нарушает личное пространство Тобирамы. Он, почти касаясь губами его уха, на грани слышимости спрашивает: — Ты же тоже чувствуешь это, да?