Приручение пантеры

      Ехать долго, но за рулём Арсений, поэтому Антон не может прекратить радоваться. Он сидит на переднем сидении, смотрит то в боковое окно, то вперёд, то на прекрасного водителя, от которого потом долго не может оторвать глаз. Эмоций так много, что он их боится. Но пантера внутри даже намёка на захват власти не посылает, она не будет из-за банальной радости рваться наружу. Теперь она делает это по команде, только когда можно.       План безумно простой и сложный. Настоящая кинки-вечеринка. Это не прям здоровенный клуб, а скорее маленькое тематическое место по интересам, где сегодняшним вечером как раз будут показывать шибари представление. Антону от шибари одновременно ни горячо, ни холодно, и очень волнительно. Само по себе связывание не вызывает в нём много эмоций — тело просто находится длительное время скованным, в нём всё затекает и конец. Однако он безмерно хочет быть частью процесса, когда Арсений своими собственным шикарными руками будет вдумчиво перекидывать верёвку раз за разом, связывая, делая беспомощным в очередной раз, только уже иным способом. Больше всего щекочет мысль быть подчинённым ему во всём. Реально во всех возможных ипостасях. Стать настоящей домашней прирученной кошкой, у которой даже намёка на свободу нет.       Он понимает, что психически искалеченный. В БДСМ достаточно людей, осознанно и без травм сделавших свой выбор, тех, которые приобрели желания более простым путём, но вот в нём слишком долго жил страх стать обузой для семьи и окружающих, быть причиной их горя и смерти, когда по своей сути ему просто хотелось быть ласковым игривым котёнком, и это вылилось в соответствующие желания. Желания, становившиеся всё крепче и основательнее.       В какой-то момент он мечтал о подвале. О сыром, грязном подвале, в котором его бы держали на крупном ошейнике в клетке, холодную воду наливали бы в железную миску, а сырой едой радовали не чаще одного раза за весь длинный серый день. Чтобы его били за малейшее рычание, но по праздникам ласкали, выводили на свет, выгуливали по лесу на короткой цепи и потом прятали опять глубоко в подвал — подальше от других глаз.       Истязали, держали рядом, в полном правлении лишь у одного хозяина, и он был бы рад жить так. А сейчас он в реальном мире, который во много раз сказочнее и радостнее. Нет, он не грустит, но… Но есть потаённые желания, которые ему очень сильно хочется воплотить. Ревностно завоевать всё внимание Арсения и быть в его руках абсолютно беспомощным.       И в этом аспекте — да. Антон очень хочет шибари. А лучше полную депривацию, но тогда он боится затеряться в сознании, встретиться один на один с пантерой и проиграть. Тогда он боится ощутить потерю. Забвения он не жаждет. Нет, только быть рядом с хозяином и ощущать его приручение на себе.       Арсений нервно-возбуждённых елозаний Антона не разделяет совершенно. Он статичен, слабо напряжён, едет выполнять чужой каприз и не более того. Для Антона это очевидно, и отчасти именно за этим он и едет, его главная на ближайшие часы миссия — убедить Арсения, что каприз выражает общее желание (пусть это и не так), а не какая-то там кошачья необходимость.       Приезжают к самому началу, успевают только пройти фейс-контроль и сесть за свободный столик на троих. К ним сразу подсаживается ещё одна женщина с личным рабом в ногах. Антон отчего-то испытывает к этому рабу зависть. Сидеть рядом с хозяином, конечно, хорошо, но вот в его ногах… Быть публично его питомцем, да даже его мебелью, чёрт его побрал. Антон розовеет в щеках, сглатывает застрявший в горле ком и скатывается по дивану вниз. Пах уже пульсирует, член натягивает штаны, и он всё же оказывается на полу, в ногах.       — Ты чего? — негромко спрашивает Арсений, наклоняясь к нему. — Ты в порядке?       Антон бросает на него красноречивый взгляд, просящий отстать и понять, и Арсений спустя пару секунд тщательного разглядывания его красноты хмыкает и расслабляется, возвращает вальяжную позу на диване, шире расставляя ноги. Антон слышит в ушах собственное сердце, когда перемещается и садится ровно между ними, так что бы щекой упираться в правую коленку. Он не раб, а питомец, поэтому сидит более расслабленно, чем мужчина рядом в ногах своей госпожи, но счастлив он так же, а то и больше. И ещё больше, когда рука хозяина опускается на голову, чтобы погладить.       Вокруг лёгкий шум, приятные сладковатые запахи, совсем немного алкогольных паров, зато много кожи и неявных выделений. Комната для пантеры явно пахнет сексом, пусть никто ещё не трахается по углам. Перед глазами разворачивается целое шоу. На небольшой сцене в красивых восточных костюмах красных, белых, розовых, голубых и чёрных цветов один за другим меняются риггеры со своими моделями. Они связывают быстро, мастерски и в каком-то смысле голодно. Успевают поиграться на публику и даже помучить свою модель, резко отпуская верёвку или нарочно сильнее натягивая её на половом органе. Одна девчушка, когда её прям в воздухе ударили по киске, попыталась свести аккуратные ножки, обёрнутые в белые тонкие колготочки, но не смогла этого сделать из-за держащих её верёвок, ей осталось только прогнуться в спине и с лёгким стоном опасть.       Арсений первое время наблюдает за представлением со скепсисом, затем с лёгким интересом и чем дольше он сидит, тем больше в глазах уже эстетического удовольствия. И мастера, и их модели выглядят представительно, а то и великолепно, и верёвки поверх хорошей одежды лишь сильнее демонстрируют все прелести человеческого тела. Особенно, когда перетягивается женская грудь и немного вылезает из-под платья. Невинно и развратно одновременно, что хочется чуть прорычать и зубами поправить — не то вернуть на прежнее место, закрыть срам, так сказать, не то опорочить её честь ещё сильнее.       От женского тела Антон ловит только лёгкий эстетический оргазм, а вот когда связывают крепкого паренька, он засматривается и ёрзает. Это не столь волшебно прекрасно, сколько… как бы сказать, странно грациозно и унижающе. Парень пластичный и абсолютно доволен ролью модели, он доверяет своей госпоже и повинуется её умелым рукам. В шибари важна как визуальная часть, так и сам процесс передачи своего тела в полное распоряжения. Антону больше нравится второе, а вот Арсению, судя по разнежено восхищённому взгляду — первое. Визуал. Антон твёрдо убеждается в необходимости заняться спортом. Не быть сильнее, а быть красивее. Жопу накачает, пресс рельефный сделает, гимнастикой мышцы потянет, чтобы всякими кольцами и креветками в потолок взмывать и доставлять хозяину эстетическое удовольствие.       Когда часть с представлением заканчивается, начинаются мастер-классы и просто свободное время. Арсений первый тянет Антона за собой и о чём-то минут двадцать разговаривает с одним риггером — крепким представительным мужчиной с интересными густыми усами тёплого медного оттенка. Антон старается понять французскую речь, но языковой барьер оказывается сильнее, чем ему казалось, и он различает только местоимения и отрицания.       — Ты не будешь участвовать в мастер-классе? — осторожно спрашивает Антон, врезаясь в возникшую небольшую паузу в разговоре и косясь при этом на места неподалёку, где новички делают свои первые, вторые или третьи в жизни узлы. Хотя один из них явно на опыте, и пришёл просто развить имеющиеся у него скиллы.       — Нет, котёнок. Я и без него могу тебя связать.       — Узлы, которыми тебя научили в ФСБ… — он затыкается, понимая, что перебарщивает, когда натыкается на прямой холодный взгляд.       — Что с ними? Договаривай.       — Они… не такие красивые, — находится он неуверенно и низко опускает голову. Сложно перечить хозяину, сложно показывать характер перед Арсением, который анализирует его каждый раз на предмет ослабевшей приручённости. И как доказать, что рядом с ним он всегда кроткий и домашний мальчик, и не надо быть таким бдительным бэндигером?       Арсений качает головой, не удовлетворённый ответом.       — Узлы везде одни, другое вопрос, как их использовать, и с какими материалами приступать.       Затем он возвращается в беседу с французом риггером. Разговор идёт настолько увлечённо, что Антон чувствует себя лишним, но в момент, когда он решает отойти и изучить людей и предметы вокруг, Арсений резко спрашивает одно единственное «куда?», абсолютно риторическое и понятное — нельзя. Ему приходится остаться рядом.       Наконец с этим усатым они жмут руки, обмениваются визитками и расходятся. Антон хвостом идёт за Арсением к незнакомым людям, но его вдруг взмахом прогоняют.       Раздражение берёт над ним верх. То заставляют бессмысленно стоять рядом, то без слов велят проваливать! Он пыхтит и с недовольным лицом идёт в ровно противоположную сторону под ехидные смешки пантеры.       «Тебе же нравится, что он тобой так вертит. Жалкое ты создание».       А Антон и не спорит, что он жалкое создание. Капризное и похотливое, жаждущее внимание настолько, что задушить хочется любого, кто смеет красть у него хозяина хоть на минуту. Опять в голову лезут задания по приручению чужих пантер, этот смазанный поцелуй с мадам в аэропорту, эти малолетние фанатки, лезущие обниматься и фотографироваться. Всех их Антон ненавидит и хочет разорвать.       Пока не натыкается взглядом на секс-машину.       «Ну нет», говорит он себе и сглатывает. Пытается отвести взгляд, но всё равно смотрит на неё, разглядывает до мельчайших деталей. В себе хочется ощущать только член хозяина, но кто запрещает выделить хозяину вторую в себе дырку, то есть рот? А заднюю полностью отдать во служение холодной секс-машине, которой искренне похуй на твоё состояние. От неё ещё распорка ведёт, запрещающая сводить ноги.       Малышка простаивает недолго, вскоре в неё запрягают девушку. Белые круглые ягодицы так аппетитно торчат, что каждый норовит по ним ударить, а её верхний даже плюёт между ложбинок и бесцеремонно двумя пальцами проталкивает слюну в анус. Антон плавится на месте, представляя себя на её месте, а Арсения на месте этого незнакомого верхнего.       Арсений, кстати, крайне неожиданно оказывается рядом и кладёт ладонь ему на поясницу. От него немного пахнет алкоголем, но взгляд чёткий, рабочий — изучающий.       — Разделся бы при всех? — спрашивает он невозмутимо. Антон сглатывает и радуется, что смущается не так сильно, как мог бы — их разговор на русском, и их никто не понимает.       — По твоему приказу — да.       — Нет, ты не понял. Ты хочешь этого?       Антона шароёбит возбуждением. Хочет ли он? Он утвердительно говорит себе «нет» и начинает задыхаться, зад пылает и низ живота сводит судорогой. Дурит сам себя. Он хочет казаться нормальным и быть собой. В среде таких же помешанных — он нормальный. А быть собой — удобным питомцем для своего хозяина, похотливой задницей для любимого человека. Хочет ли он раздеться при всех? Да. Потому что знает, что Арсений будет смотреть. Потому что знает, что принадлежит ему, и эта нагота лишь доказательство, что он послушное существо и гордится этим. Ему так осточертело сидеть за закрытыми дверями, что да, он хочет показать себя и в очередной раз покрыть восхищением своего хозяина.       Да, чёрт возьми, он хочет. Поэтому неловко кусает нижнюю губу, опуская голову.       — Я хочу. Чтобы это был твой приказ.       — Мой приказ?       — Да.       — Тебя возбуждает, что своими приказами я заставляю тебя делать постыдные вещи?       «Блять, да», стонет про себя Антон, крепче сжимая кулаки.       «Не кончи раньше времени», нарочито озабоченно предупреждает пантера, но Антону на неё максимально похуй. Он кивает. Стеснительно, неловко, но уверенно.       Дальше Арсений делает такую вещь, от которой у Антона пропадает возможность дышать — от удивления он распахивает рот и не может вдохнуть. Он подходит ближе и крепко сжимает его член через штаны. Очень крепко, так, что хочется скулить от боли. Но член всё равно становится крепче с каждой секундой, словно в подтверждении слов и действий. Арсений хмыкает и отпускает его, а у Антона продолжает чуть кружиться голова. Он рад, что стоит, а то ходил бы сейчас покачиваясь.       — Котёнок, ты, — говорит Арсений и задумчиво замолкает.       Антону интересно, что он. Он преданно смотрит на его губы, дожидаясь продолжения фразы, но вместо потока новыми словами они просто немного приподнимаются в уголках, и язык один раз скользит по нижней. Так что он?       Арсений отворачивается и молча уходит. Антон вздыхает. Тут всё слишком вгоняет в напряжении. Да, оно кайфовое, но таким темпом он выдохнется до хоть какого-нибудь тематического взаимодействия. Арсений теряется среди людей в приглушённом свету.       «Интересно, здесь есть сородичи?»       «Сородичи?», думает Антон и визуализирует образ ягуаров. Для его пантеры леопарды — не сородичи. Это другой вид. Более пугливый, мелкий и в целом не стоящий внимания. А вот чёрные ягуары имеют плюс-минус тот же характер. Они могут быть здесь. Во Франции ведь тоже есть пантеры. В том числе жаждущие приручения.       Антон придирчиво осматривается, но глазами ничего не найти. Внешне, да и по поведению, тем более в такой среде, пантеры ничем не отличаются от обычных людей. Поэтому он прикрывает глаза и настраивается внутренне. Мир погружается в темноту, звуки постепенно стихают, и на чёрном фоне появляются волны. Цветные волны, как сигналы. Человеческие, сплошные человеческие, совершенно неинтересные. Но наконец он видит в своём подсознании зелёную яркую бьющуюся линию. Распахивает глаза и находит её.       Красивая женщина лет тридцати пяти, хорошо накрашенная, в плотно прилегающем платье, на каблуках, с бокалом чего-то в руке. Она разговаривает с двумя мужчинами, и Антону даже неинтересно, кто из них бэндигер. Он решается подойти к ней. К счастью, она уже заканчивала разговор и шла долить себе… яблочного сока. Антон становится с ней рядом, тоже наливает себе сок и несмело интересуется:       — Tu es un panthère?       Женщина отвлекается от сока и с удивлением на него уставляется.       — Une panthère? Ouais, j’suis une panthère. Et toi? On dirait bien que toi aussi, — под конец речи её глаза размягчаются расположением, и Антон понимает, что она тоже признаёт в нём пантеру, но он совсем не понимает её слов.       — Yes, I’m a panther. My French is bad. Sorry. My English is also bad, but better.       Она усмехается и несколько раз кивает.       — My name is Alex, — говорит она с улыбкой и протягивает ему руку. — And you?       — Anton. My name is Anton.       — Where are you from?       Антон на ломаном английском рассказывает о себе и пытается понять Алекс. Она оказывается очень приятной женщиной, смотрящей на него, как взрослая пантера на своё дитя. Не в обиду маме, но Алекс больше подходит на роль матери под его характер. Она бойкая, радостная, понимающая и в конце концов в Теме. И первая же задаёт про неё вопросы. Спрашивает про бэндигера и про то, как они проводят здесь время.       Сначала Антону тяжело даётся даже одно предложение, но постепенно он расслабляется и входит в раж. Не зря же в ВУЗе и всю школу они английский долбили, хотя по большей части помогали именно целенаправленные уроки Паши и Арсения. Удивительно, но учителем Арсений был, мягко говоря, неприятным. Слишком жёстким. Такой за невыполненное домашнее задание вполне себе мог бы отходить детей линейкой по заднице. А потом, после слёз раскаяния, вкрадчиво объяснить новую тему.       Впрочем, Антону очень нравился такой метод преподавания. Только в жизни Арсений часто сдерживал свои порывы и просто уходил остужать голову, обрывая урок.       Они бы так ещё долго разговаривали с Алекс, если бы к ним не подошёл Арсений.       — Ты завёл себе друга? — почти удивлённо говорит Арсений, придирчиво оглядывая Алекс, и вдруг его цепкий взгляд становится острым. Антон не понимает как можно с одного взгляда различить в обычной симпатичной девушке пантеру, ему на это понадобилось несколько минут в полном сосредоточении. — Où est votre bendiger?       — Oh, je ne sais pas. Par ici quelque part. Là-bas, je crois. Oui, le voilà, — она оглядывается и показывает в сторону беседующих мужчин пальцем, а потом с улыбкой легонько машет одному из них. Увидев этот жест, существо, похожее на медведя, подбоченясь, начинает к ним идти.       На самом деле бэндигер Алекс выглядит очень презентабельно, просто высокий, плечистый, заросший русой бородой, усами, волосами, а ещё черты лица его достаточно мягкие и округлые, чем-то напоминающие мишку. Да и рост у него под два метра. Антон заинтересованно его оглядывает, стесняясь собственных мыслей — Мишка его возбуждает.       От того, что Мишку зовут Мишелем, Антон едва не хихикает. Арсений разговаривает с Мишелем добрые полчаса, а Антон возвращается к куцему диалогу с Алекс. Она называет своего бэндигера добрым, а его — суровым. Антон смотрит на грузную физиономию Мишки и готов поспорить, но не делает этого. Дело не в фасаде, а во внутренности, и здесь всё правильно. Арсений не добрый и не мягкий, он именно что суровый. Рядом с ним боишься говорить неправильно, с отклонением от нормы прирученности. Рядом с ним даже другие бэндигеры чувствовали себя некомфортно, поэтому были рады, когда тот ушёл с работы.       К сожалению, Антон не знает, как сказать «дотошный», «перфекционист», «скурпулёзный» и остальные синонимы на английском языке, поэтому говорит, что Арсений очень хорошо понимает своего дело и всегда его выполняет. Хотел бы сказать с особой тщательностью, но опять забыл нужное слово. Однако Алекс его понимает, улыбается и рассказывает про себя и Тему.       Разговор лёгкий и, честно говоря, ни о чём. Да и треть слов Антон не понимает. Радуется, что всего треть, а не добрую половину или, как во французском, девяносто процентов.       Их диалог завершается неожиданно. Арсений материализуется за спиной, кладёт на плечо руку и говорит на русском «идём». И Антона прошибают мурашки от этого проникновенного тона.       — Куда? — сипит он, уже попрощавшись и повернувшись, чтобы послушно следовать, куда бы его ни повели.       Они доходят до самой секс-машины, на этот раз освобождённой, и ещё до ответа по Антону пробегаются крупные мурашки.       — Раздевайся.       — Блять.       «Бойся своих желаний», ехидничает пантера.       «Сейчас не до тебя, честно».       — Арс?       — Мне, правда, повторять?       Арсений не привык повторять приказы уже прирученной кошке. И Антон боится, что он это сделает. Фраза про необходимость повторять звучит как реальное предупреждение, которое не следует нарушать. Антон начинает раздеваться, попутно краснея. И краснеет ещё больше, когда стягивает с себя трусы на всеобщее обозрение, а член предательски крепко налитый бьёт по собственному животу. Он переминается с ноги на ногу, косясь на секс-машину. Чует его жопа, что сейчас ему будет пиздец.       — Хочешь мне что-нибудь сказать?       Антон молчит в раздумьях, борясь с самим собой, наконец вздыхает и, отворачиваясь от чужих взглядов, неловко просит:       — Не слушай меня.       Арсений смотрит вопросительно, без слов требует пояснений. Давать их тяжело, но лучше так, чем никак. Антон цепляется руками себе за плечи и локти, но отвечает.       — Мне нравится. Не слушай меня, если я буду говорить обратное. Можно мне немного покапризничать сегодня. Пожалуйста?       До Арсения доходит быстро, и понимание отражается у него на лице. Он кивает себе, потом кивает на секс-машину.       — Вставай в позу. Я разрешаю быть братом. И немного не слушаться. Но только немного, в разумных пределах. У тебя всё ещё остаётся жёлтое слово.       «Но никогда не будет красного», проносится приятной дрожью по телу мысль. Антон блаженно выдыхает и встаёт на четвереньки. Он пододвигается назад, чтобы ноги оказались рядом с оковами распорки. На него пялит много заинтересованных глаз. Как во снах, как во влажных мечтаниях, как в некоторых прочитанных фанфиках или просмотренных видео, где он представлял себя на месте главного героя. Пальцы на ногах поджимаются. Антон нетерпеливо ёрзает, выставляя выше задницу.       Арсений неторопливо закрепляет бондаж на щиколотках, с нажимом гладит по ложбинке и углубляется внутрь на палец. Перед выездом Антон не просто так два часа сидел в ванной, и Арсений знает это, поэтому не церемонится. Ввинчивает второй палец, вынимает их и с размаху бьёт по заднице.       — Блять, это реально.       — Очень даже реально, котёнок, — усмехается Арсений, поднимаясь.       Очень реально ему прилетает хлыстом без разогрева по жопе. Антон дёргается и от боли, и от неожиданности. Боль не такая сильная, как могла бы быть. После наказывающего кнута шлепки конным хлыстом — обычной тонкой палкой с кожаным наконечником, кажутся лёгкими, даже незначительными хлопками.       Но так кажется только по здоровой коже. Антона давно не пороли, и он забыл, насколько это может быть остро-приятно-больно. Он дёргает ногами, плечами, ложится грудью на пол и стонет в голос. Удары сыплются хлёстко, и тогда же Антон понимает, что зря притащил своего хозяина на сборище бдсмщиков начального уровня. Несмотря на равнодушность к БДСМ-тематике в целом, Арсений доминант на опыте. Он приручал ягуаров и до него, и знает их потребности.       — Ч-чёрт, Арс… прекрати…       От неловкости, что все на него пялят, жопа горит ещё ярче. Антон прячет лицо между предплечий и всхлипывает. Не думал, что сломается так скоро и от такой малости. Арсений ненадолго останавливается, но не чтобы проверить его состояние, а чтобы подкатить секс-машину, надеть презерватив на искусственный член и направить головку к сжатому очку.       Антон хочет свести ноги, но распорка не даёт. Он был бы рад, свяжи ему руки и вообще всё тело, но верхняя часть предательски свободна, и он дёргается, поднимается на локтях, вновь падает, царапает пол на всеобщую потеху. Анус на большой скорости дербанит секс-машина. Антон вынужден стоять на коленях, и он рад, что закреплён, иначе бы валялся сейчас на полу в позе эмбриона.       Удары хлыста возобновляются. По красной коже они ощущаются болезненнее. Однако порой Арсений, как настоящий садист, бьёт не по румяным ягодицам и бёдрам. Он с размаху бьёт по пяткам, по икрам, по мошонке. И достаёт же! Антон хнычет, сдерживая сколько может слёзы, лбом упираясь в пол.       Жопа горит так, что на потеху толпы он подкидывается от каждого удара и не сдерживает стоны. И между булок всё мокро, липко, громко хлюпает, когда член входит и выходит, входит до упора и опять выходит. И опять, и опять, и опять. От него не убежать. Он буравит, ни на секунду не изменяя своего тема.       Арсений подходит спереди. Антон видит через влажный взгляд его кроссовки и пытается подползти, чтобы положить на них голову, чтобы поцеловать, и похуй ему, что они грязные. Только вот не может из-за распорки. Арсений наклоняется. Прилетает удар по ягодице. Антон воет.       — Мастер, хозяин, Арсений, пож…       За волосы, едва в них ровно вцепившись, Арсений поднимает его болтающуюся кукольную голову вверх и… плюёт в лицо.       «Блять, таким униженным я себя никогда не чувствовал».       «И ты любишь его».       «Ещё больше», подтверждает Антон, громко сглатывая. Зад горит, а член продолжает стоять. Когда надо, Арсений играет роль прекрасного верхнего. Антон по-глупому забывает, что Арсений всё делает хорошо, когда надо или когда хочет.       — Двигайся. Покажи, как ты его хочешь.       — Кого?       — Член в себе, конечно.       — Я хочу Ваш член в себе, хозяин.       — А это уже мне решать, — звучит холодный ответ.       И да, Антон готов признать, что это то, что он хотел. Ебучего верхнего, который плевать на него хотел. В прямом сука смысле! Который просто издевается, приручает для собственного удовольствия, который берёт его, потому что может. Потому что он течная кошка, и течка у него двадцать четыре на семь.       «Так вот почему ты любил Вадима».       Эти мысли сейчас совершенно лишние, и Антон искренне хочет въебать пантере за то, что она лезет куда не надо. Он забывается, не двигается, не выполняет приказ. Делает что-то максимально недопустимое для прирученной кошки. И закономерно за это получает.       Антон не знал, что такой лёгкий небольшой хлыст может бить так больно. И узнаёт, что это не предел, когда боль появляется на только на жопе, но и на внутренней стороне бёдер, и на мошонке. Яйцам так больно, что Антон не стонет, а вскрикивает, резко дёргаясь. Член в этот момент как раз выходил, из-за чего он умудрился с него соскочить.       Арсений цокает.       Такой громкий, прямо-таки оглушающий звук, несмотря на музыку и обычный фоновый шум от чужих разговоров. Но… он ведь брат? Тот самый brat, который хочет найти своего tamer’а, да? Ему можно капризничать. Можно чуть-чуть не слушаться. Можно пропадать в себе и делать что-то неидеально. Можно ведь?       — Ай, блять!       Можно, но больно. Антон скорчивается, безуспешно дёргая ногами. Опять по мошонке, и даже по члену. Но по мошонке больнее. Боль скручивает все нервы изнутри. Антон самостоятельно подаётся назад, хотя не хочет. И без постоянно двигающегося силиконового члена анус горит изнутри. С чавкающим звуком головка легко проталкивается внутрь и скользит по кишке дальше. Задевает простату, останавливается меньше, чем на долю секунды, и выходит. Антон с судорожным всхлипом следует за ней, и когда она входит опять, он стонет, запрокидывая голову, от того, как глубоко она вошла. Вместе с основанием, с ненастоящими яйцами.       — Блять, — его лицо искажено, застыло кривым камнем и раскраснелось, точно обгорело на солнце. Он смотрит на Арсения измождённым, побитым взглядом, но всего пару секунд, потому что член опять входит максимально глубоко, и он может только расслабить очко, чтобы не ощущать это так сильно.       Арсений прижимает кожаный чёрный квадратик хлыста к его подбородку и давит, вынуждая поднять выше голову. А потом бьёт по щеке тем же хлыстом. И по второй для симметрии.       — Хозяин, прошу, хватит.       Он тянет к нему руку, потому что второй опирается на пол — держит равновесие, пока его долбит сзади секс-машина, но сразу получает по тыльной стороне ладони хлыстом.       — Ты слишком хорни, — задумчиво говорит Арсений. — В подвале нет трах-машины, поэтому насладись ею сейчас по полной.       — Арс?..       Арсений больше не бьёт, он отходит в сторону и даёт другим разрешение менять скорость машины. Антона то ебут на такой скорости, что он боится за свои внутренности, то так медленно, что ещё минута и он отрубится от этих медитативных покачиваний. Скорости меняются быстро, как и люди. Больше всего возбуждает, что его жопа отдана в распоряжение чужим. Да, они его не трогают, не трахают своими хуями и страпонами, но они управляют тем, как его ебут, хотя ему по сути никто. А его хозяин просто… сидит на диванчике неподалёку и смотрит, порой пьёт что-то слабоалкогольное, порой пропадает в телефоне.       Как будто ничего не происходит. Как будто каждый день его питомца голым ставят раком в общественном месте и ебут искусственным членом чужими руками. Антон не думал, что у него остались силы смущаться, но эта невозмутимость Арсения добивает. Он красный от ударов и от смущения, и раз ему дали задание насладиться секс-машиной, то он собирается это сделать.       Из-за его попыток насадиться и подмахивать, публика приходит в восторг и начинает куда активнее играться с пультом. Антон стонет, нетерпеливо виляет задницей, волей-неволей вслушиваясь в красивую французскую речь. Неимоверно грязную сейчас. Он не помнит точно перевода каждого слова, но знает, что его обзывают. Называют шлюхой, похотливым мальчиком, раздолбанной дыркой, жадным до хуя в себе нижним. А он да, такой, и рад им подыгрывать. Возбуждение держится крепко всю дорогу, и доходит до пика, только когда машину врубают на большую скорость, а чья-то прозорливая рука тянет к нему оставленный Арсением хлыст и гладит по красной головке хуя.       Судороги резкие, частые, а оргазм болезненный. Анус начинает против воли сжиматься слишком сильно, из-за чего силиконовый член ощущается твёрдым, болезненным и чужим. Он всего лишь игрушка, долбящая его. Не живой человек, не хозяин. Секс-машина не погладит и не ударит. А Арсений подходит, забирает у прозорливой руки стек и бьёт несколько раз наотмашь по заднице.       На этом экшен заканчивается. Арсений возвращает реквизит, останавливает секс-машину, расстёгивает замки на распорке, помогает подняться, усаживает на диван, а сам идёт убирать натёкшую сперму и использованный презерватив.       Антон выебан настолько, что хочет только уснуть в его объятиях. Он доволен, не без этого. Но Арсения хочется ещё больше. По ощущениям, его всегда будет мало. А он даже сейчас, когда так желаем, ходит где-то там, с кем-то общается и даже смеётся. Тихая ревность пантерой бурчит в глубине сердца, но что с ней может сделать выдохшийся Антон? Заглушить в себе и прикрыть глаза.       — Не засыпай здесь. Одевайся, котёнок.       Арсений склоняется ближе, и Антон чувствует запах алкоголя. Опять выпил. Кто тогда поведёт машину? Он — варёный рак? Или пьяный человек? Какие во Франции штрафы за вождение в нетрезвом виде и работает ли корочка ФСБ? Явно нет. Но не успевает он обдумать всё это, как Арсений щёлкает его по лбу.       — Я тебе велел не засыпать.       — Я не сплю. Я думаю.       — О чём? — вздыхает Арсений, поднимаясь. — О чём твоя кошачья голова опять думает?       Антону обидно это слышать, но раз экшен закончился, никакого поведения brat’а.       — Как мы поедем домой, — насуплено отвечает он. — Или останемся в отеле?       — Я не так много выпил, котёнок, — странным весёлым тоном отвечает Арсений.       — Ты поведёшь нетрезвым? А если…       — Чш-чш-чш, кто тебе вообще говорил об этом думать? Ты серьёзно? Это что, недоверие, глупое беспокойство? У тебя ещё столько ветра в голове, придётся выбить его из тебя, когда приедем. Кнут помнишь, который мне подарил Шеф? Я тебя с ним познакомлю.       — Арс!..       — Сразу ненужные мысли из головы исчезнут, — улыбается Арсений.       От наигранной доброжелательности Антону не тошно, нет. Ему страшно. Он медленно одевается и потерянно осматривается. Алекс нигде не видно, не попрощаться, зато некоторые лица глядят на него в ответ весьма заинтересованно. Смущает. Но не сильно. Все эти лица он забудет, как только выйдет, а вот Арсений — его хозяин, и с ним придётся контактировать ещё очень долго и очень плотно.       Как финальный штрих — Арсений шебуршит Антона по волосам и куда-то уходит с бокалом алкогольного коктейля, по пути от него отпивая.       «Я не думал, что он такой беспечный», удивлённо замечает Антон, провожая его взглядом.       «А ты думаешь почему за ним вечно ходит Лёша? Но, если решишь его осудить, думай о последствиях».       «А они будут. Я всего лишь питомец», говорит он и чувствует прилив…       «И чему вот ты радуешься?», огрызается пантера.       Среди них двоих, она самая взвешенная. Да, порой её заносит, но, если подумать, рассудительности в ней больше. А Антону нравится, что хозяин такой безбашенный, и что он для него всего лишь питомец, которого необязательно слушаться. Он не хочет иметь вес в их отношениях. Манипулировать, дразнить, радовать, ублажать, но только не контролировать и не заботиться. Он вообще не понимает, как это — заботиться. Заботы хватит лишь на то, чтобы защитить от опасности. Всякие бытовые мелочи его больше раздражают, и отчего-то он очень хочет, чтобы Арсений учил, заставлял его заниматься домашними делами и ухаживать за собой.       «Ты не станешь от этого нормальным. Просто будешь личным рабом», скучающе напоминает ему кошка.       «Пусть так, звучит всё равно заманчиво», отвечает он ей беззаботно. «Надо бы умыться».       На улице прохладно. Небо тусклого чёрно-синего цвета, но ещё не совсем ночное. Фонари горят на каждом углу, доказывая, что городу плевать на время дня, он живёт в своём ритме. Антон ёжится и жалеет, что ему не во что кутаться. Оделся очень легко, не рассчитав, что они задержатся в дороге.       Мимо проезжает машина с громко включенным французским рэпом. Арсений морщится на очередной затяжке и провожает малиново-красный бампер мерседеса недовольным взглядом. Антон подбивается к нему ближе, жмётся к плечу, желая почувствовать тепло, и тянет пальцы к карману джинсов — за сигаретой.       — Котёнок, иди грейся в машину, — мягко велит Арсений.       Антон поджимает губы и снова пробует залезть в карман. Получает лёгкой ладонью по рукам.       — Всё ещё брэтишь? Ты сегодня особенно капризный.       — Я немножко. До конца дня можно? Уже одиннадцать. Немного совсем осталось. Можно сигарету?       — Многого хочешь, тебе не кажется? Выбирай, брэтить или курить.       Антон дуется и отворачивается. Лучше ещё лишний час покапризничать и не получить за это, чем выкурить всего одну сигарету, с которой кайфа ноль один процент.       — Ты раньше разрешал мне. Сам и сказал — кури. А сейчас отбираешь, ни одной не даёшь.       — Курить я тебе велел до тех пор, пока не найдёшь себе подходящего бэндигера. А раз нашёл, то нечего поганить себе здоровье.       Антон скептично смотрит на сигарету между его пальцев.       — В обратную сторону это не работает?       — Не работает, — хмыкает Арсений и выпускает дым ему в лицо. Антон фырчит, отворачиваясь. — Иди в машину. Я повторяю целый второй раз. Хочешь проверить, что будет на третьем?       — Не хочу.       Поэтому он уходит. К тому же в машине тепло, приятно пахнет и можно расслабиться на пассажирском кресле. Прикрыть глаза, откинуть голову, заснуть. Растраханная задница осадочно горит, и Антон ёрзает первое время, стараясь поудобнее устроиться.       Дверь хлопает, кресло рядом едва слышно скрипит. Арсений заводит машину и уверенно выезжает на дорогу. Так просто, точно и не пил он. Кому не поебать на вождение в нетрезвом виде, правильно? Антон уверен, что многие не согласятся, но для него вера в хозяина настолько крепкая, что он прислоняется виском к окну и засыпает без всяких тревог.       Просыпается вовремя. Вокруг темнота и тишина, горят звёзды, машина идёт на торможение, всё сбрасывая и сбрасывая скорость. Ворота в пятидесяти метрах. Трава сливается с небом своей чернотой, и только фары спереди освещают дорогу. Антон выходит, чтобы помочь открыть ворота, но сначала балдёжно тянется всем телом. Медленно затёкшие мышцы возвращают свой кровоток, хрустит то ключица, то лопатка.       Уже глубокая ночь, и для хищника это время прекрасно для охоты. Добыча беззащитно спит в своём не таком уж и укромном местечке. Но Антон не шибко хочет идти охотиться. К тому же ему больше нравится утро. Когда заря только-только окрашивается в отличные от синего цвета, и он медленно вышагивает среди малахитовой зелени, прислушивается к постепенно оживающей природе и принюхивается к обитающей фауне.       Он хочет пойти спать дальше, в тёплую постель, но Арсений велит идти в свою комнату и встать по центру обнажённым.       — Ты меня?..       Запрещённое слово так и не срывается с губ, но сонливость исчезает в одно мгновение. Тело начинает ныть уже неприятно, напоминая о клубе, о липких взглядах и болезненных ударах хлыста.       — Вчерашний день уже закончился, — напоминает Арсений, и Антон спешно поднимается наверх, к себе, больше ничего не говоря. Нельзя больше изображать из себя brat’а, теперь это будет восприниматься как акт неподчинения, а следовательно будет жестоко пресекаться.       Ждать приходится недолго. Антон, раздеваясь, догадался, какой девайс принесёт с собой хозяин — тот самый, которым угрожал. Кнут, практически снейк, бьющий безжалостно больно, со свистом, да ещё и точечно. Это, конечно, не тот тяжёлый кнут, но воспоминания оказываются сильнее, и в грудную клетку заползает паника.       Весь свет Арсений выключает, но включает торшер, который обычно использует во время чтения. В руках у него тот самый снейк, намотанный четырьмя оборотами на ладонь.       — Это не?..       — Не так давно ты спокойно кидался этим словом, а теперь опять боишься его выговорить. Нет, это не наказание. Считай, что продолжение экшена. И чтобы тебе было чуть легче, возвращаю тебе на ближайший час возможность немножко меня не слушаться и множко капризничать. Я у тебя добрый, скажи?       Антон сглатывает, неверяще глядя на него. Добрый, да, конечно. Он заторможено кивает, пока скрипящие мозги обрабатывают новую информацию. Ему дают целый час играть в непослушного котёнка. Час. Целый час был отложен на то, чтобы избить его. Ебучим кнутом.       — Арс, может, не надо? Ты меня и так избил, ай!       Кончик снэйка бьёт ровно по ладони. Антон обхватывает её другой рукой и обиженно смотрит на Арсения. Арсений стоит и ждёт. Похож внешне на скалу и также ничего собой не выражает. Антон чувствует дрожь в ногах и падает перед ним на колени. Между ними где-то два метра. Но стоит ему попытаться подползти ближе, как кнут опускается уже не на руку, а на ногу. И Антон кричит от страха и боли.       — Хозяин, прошу, давайте закончим экшен. Я устал и хочу спать. Ай! Ахр!       После ещё нескольких ударов Антон хочет не то, что начать умолять, а попытаться убежать. А что, ему разрешили быть братом, разрешили немного покапризничать. Почему бы и не свалить?       — Встань.       Он встаёт, сильно горбится, прячет собственное тело, стараясь скукожиться и закрыться руками. Снейк нападает подобно взбешённой змее. Извивается и приносит укус то там, то здесь. Больно, да, но всё ещё терпимо. Боль в каком-то смысле даже приятная. Она ложится на разогретое тело. На избитое тело.       — Ай, блять!       Спина, руки, живот, бёдра, икры, пах. Пах — вообще смерть. Антон стоит чуть ли не на одной ноге, горбясь так, чтобы максимально спрятать его, но Арсений просто обходит его со спины и начинает бить по заднице, прямёхенько в нижнюю часть, под ягодицы, заставляя выгнуть спину, и в следующее же мгновение бьёт по яйцам, да так сильно, что Антон кричит во весь голос и хватается за них, защищая обеими ладошками так, точно кот, узнавший о скорой кастрации.       — Арс, Арс, Арс, пожалуйста. Арс!       Поток головокружительной боли всё не заканчивается. Он равномерно размазывается на обещанный час, и Антон очень рад возможности не слушаться и не быть идеальным, потому что вскоре он решает, что легче упасть, лечь на пол, потому что так он точно защитит хотя бы одну половину тела и пах.       Так самонадеянно. Когда он ложится вниз животом, ядовитая боль от ударов отпечатывается на стопах. Антон дёргает ногами, как припадочный, пока наконец не переворачивается, получая уже между бёдер, так близко к паху, что и его пронзает боль.       Кнут приносит очень много боли, особенно тяжёлый, но и эта облегчённая версия режет его всего сверху донизу. Антон знает, что Арсений не бьёт во всю силу, что его пах, пусть и исполосан, всё ещё не избит до черты. А вот тело, всё тело в агонии. Он отползает от Арсения дальше, но он становится ему на спину одной ногой, пригвождая к полу, и бьёт несколько раз подряд по заднице с этого ракурса. Антон не просто хнычет, он весь в слезах и соплях. В глазах влажная чернота, он словно под водой в пещере. Воздуха становится всё меньше.       Но это не предел. Он знает, что не предел. Арсений бережно кладёт кнут на кресло и возвращается к его истерзанному телу с красной джутовой верёвкой.       — Арс, — шепчет Антон, боясь, что после обвязки избиение продолжится.       — Ты лежи, котёнок. Мне надо сделать красивые узлы, а не такие, какие меня научили делать в ФСБ.       По телу Антона струится холодный пот, и одновременно его бросает в жар, а сердце скукоживается в маленький страшащийся всего орган.       Оказывается, Арсения задели его слова.       Оказывается, Арсений злопамятный.       Оказывается, экшен только начинается.       Руки Арсения — грёбаное произведение искусства. Как и то, что они творят. Антон эти руки обожает, он их целовать готов, какие бы узлы они там ни вязали на его теле. В любом случае кожа пока отдыхает от ударов. Где-то прям по больному удару натягивается раздражающий тело джут, но он зудит больше приятно, и убаюкивает ровно так же, как неторопливые движения Арсения.       Арсений оставляет его лежать на животе, разводит шире ноги, ставит небольшую деревянную распорку. Руки стягивает за спиной и делает так, чтобы ими невозможно было пошевелить. Даже пальцами едва удаётся.       Поза открытая. Ноги не свести, они приглашающе раздвинуты — суй пальцы, бей по мошонке или растраханной дырке. Ступни, если продолжать лежать на животе, таким же приглашающим образом смотрят вверх, такие открытые, такие уязвимые к щекотке и боли.       Верёвка держит крепко, и её так много, что Антон не глядя понимает — красиво. Он весь покрыт верёвкой, на нём вырисовывается какой-то узор, который пришёл в голову хозяину, и он этим узором доволен. Он чувствует его каждой частичкой тела, где лежит узел. Он знает расположение каждого узла на животе и груди, потому что от давления собственного веса, они так впиваются в кожу, что невозможно лежать неподвижно.       — Не двигайся. Твоя задача — лежать на животе.       Это значит, что будут страдать ягодицы, бёдра, немного икры и нежная сторона ступней. Антон не может даже руки в кулаки сжать. Арсений пока не бьёт, он отходит, зачем-то ставит ближе торшер, просто ходит вокруг. И Антон вдруг понимает — снимает. Потом покажет его уязвимое положение, докажет, что он может делать красиво, может в арт шибари, и всякие сомнения глупых кошек ему отвратительны. Антон чувствует себя презентом, пойманным крольчонком на обеденном столе у дикой кошки. Так забавно, что пантера он, а ощущает себя сейчас ровно противоположно.       И так возбуждающе.       Он ёрзает. Член тоже скован верёвкой, а ещё из-за позы болезненно прижимается к полу, и неуместное возбуждение эту боль только усиливает. Пол — твёрдый. Связанным лежать на полу в такой позе это такой Ад, что Антон уже жаждет конец фотосессии и возобновление ударов.       О, они будут. Он уверен. Он хочет их.       Ещё немного поёрзав, совсем немного нарочно, Антон получает долгожданный удар. Он настолько его хотел, что даже не пугается, не кричит, не вздрагивает, только охает и напрягает мышцы по всему телу. Двинутся нормально всё равно не сможет. Арсений полностью откладывает телефон, дальше отставляет торшер, наматывает кнут до длины снейка и начинает посыпать его тело ударами.       Их так много, что Антон, начавший было считать, сбивается и больше не пытается за ними угнаться. Боль повсюду, она туманит разум, заставляет кричать, брыкаться, пытаться перевернуться, и это даже получается. Теперь грудная клетка не упирается в пол — он придавил собственным весом свои руки и качается из стороны в стороны, уходя от ударов снейка.       О чём он не подумал, когда поворачивался, так это о паховой области и внутренней стороне бёдер. Удары по мошонке такие болезненные, а бить Арсений начинает преимущественно рукоятью кнута, а не хвостом, что Антон выгибается и стоит на полу в ненормальной ломанной позе, пока его бёдра содрогаются в безуспешных попытках свести ноги.       Эта боль везде. С любой стороны. Как ни посмотри, а хозяин найдёт, как сделать больно. Он заметит любую попытку себя обезопасить, поймёт, как вывести на чистую воду, как заграбастать себе все крики, стенания, слёзы и сорванный голос. Он вытянет из него всё, сделает безвольной куклой для собственных забав.       Антон затихает, и даже на яркие удары лишь отстранённо протяжно стонет. Его слипшиеся от влаги глаза закрыты. Он не думает ни о чём. В разуме такой потоп, что он просто дрейфует. Тело ему не принадлежит. Оно горит огнём, оно полностью во владении хозяина, а он здесь, загнанный в ловушку собственного разума, в тёплый, прямо-таки горячий мир удовольствия.       Отсутствие прежних криков сбавляют пыл Арсения, он подходит, чтобы развязать руки и убрать распорку, но само тело оставляет связанным. Антон безвольно опадает, и на следующие удары реагирует ещё приглушённее. Пол холодный, влажный от слёз и слюны, хотя где-то он уже тёплый от горячности его тела. Но что есть пол? Антон чувствует под собой лишь ласковое касание волн.       — Тош? — Арсений сидит перед ним на корточках и настороженно касается пальцами его взмокшего красного лица. Поднимает кончики заострившихся от влаги волос.       Антон смотрит расфокусировано, ничего не понимая. Взгляд покрыт таким туманом, что даже хозяин расплывается абстрактным богом. Он ощущает тепло, вдыхает запах. Интуитивно ластится к руке, не понимая, что это рука. Это так прекрасно, что он продолжает неконтролируемо плакать, вновь утопая в себе самом.       Он не знает, сколько времени находится в таком состоянии, но когда слышит отдалённое несколько напряжённое «Тош?» не может не открыть глаз.       Арсений далеко, не в зоне видимости. Он в пяти метрах сидит на диване, внимательно вглядываясь в его лицо.       — Ты в порядке?       «Я в спейсе», отвечает мысленно Антон и только тогда понимает, что да. Он в полном порядке и даже лучше. Он тонет в огромной, необъятной любви к своему хозяину. Но, боже, как ему передать это, когда язык чуть опух, в горле першит так, что вместо слов звучат лишь хрипы, а тело парализовано настолько, что сложно даже пальцем шевелить.       — Тебе принести воды? Или на кровать тебя отнести?       Он наклоняется ближе, хмурится. Ему нервозно. Антон не понимает, почему, но чувствует. И ему так странно, что пока он наслаждается, пребывая в полнейшем блаженстве, хозяин беспокоится за него и не находит себе места. Даже сидит так, точно сейчас вскочит, но не понимает, что ему лучше сделать, поэтому просто продолжает сидеть, изучать, анализировать.       Вот она проблема — понимает краем сознания Антон. Арсений не впадает в спейс. Он не понимает домспейс и не верит сабспейсу. Антон обязуется это исправить. Превозмогая боль, он ползёт к нему. Арсений напрягается ещё больше, словно статуя на соборе, но ничего не говорит и даже не двигается. Смотрит неотрывно, как охотящаяся пантера смотрит на свою добычу, только более напряжённо. Видимо, давно не ела и боится промаха. Или ранена.       Антон наконец доползает и ударяется лбом ему о голень. Сухая, жилистая, крепкая. Штаны всё те же уличные, чёрные, простые. На ногах только носки, такие же чёрные. Антон целует и голень, и ступни, щиколотку, пальцы на ногах. Для него сейчас Арсений сравни святому для верующего. Он бог, он икона, он хозяин, а это всё. Для прирученной кошки это всё, что она хотела.       Рука разрешающе свисает с колена вниз, и Антон подставляет под неё голову, ластится, без сил подняться выше, но всё равно тянет личико и целует, целует, целует. Чуть лижет, ещё реже покусывает, потому что хочется именно целовать. Осыпать благодарными поцелуями эти руки, эти ноги, этого человека всего-всего.       — Котёнок? — тихо с нотками растерянности спрашивает Арсений.       — Я люблю тебя, — шепчет сорванным голосом Антон, вновь лбом упираясь в его колени. — Я так рад, что ты мой хозяин. Спасибо. Спасибо, хозяин.       Арсений застывает. Смотрит не моргая. А Антон всё ластится к его рукам, ожидая, когда тот уже расслабится.       — Что с тобой? — ещё тише спрашивает Арсений.       — Ты знаешь.       — Тебе, правда, это нравится? — он хмурится и недоверчиво кладёт ладонь на льнущую макушку. Антон скулит от удовольствия.       — Да. Да, хозяин, нравится. Спасибо. Спасибо. Спасибо.       Какое-то время проходит в молчании. В темноте, почти полной, лишь торшер горит угасающим солнцем. В тишине, почти полной, лишь Антон не может успокоить своего громкого сопящего дыхания. В умиротворении, почти полном, лишь Арсений невесело играется с кнутом в своих руках, продолжая думать о чём-то своём.       — Хозяин, — говорит в тишине Антон.       — М?       — Мне, правда, это нравится. Спасибо, что делаешь это для меня. Я так хочу, чтобы тебе тоже нравилось.       Арсений опять молчит, но всего секунд десять, хмыкает и лохматит ему волосы.       — Я не ожидал, что ты провалишься в спейс. Раньше ты так не делал. Было похожее, но не настолько.       — Всё твоя заслуга, хозяин. Спасибо… спасибо, Арс. Я никогда, никогда не пойду против тебя, ты знаешь.       — В тебе говорит экстаз.       — Во мне говорит ебучая привязанность, — серьёзно отвечает Антон. — Она никогда не хочет тебе вредить. А я тем более. Я люблю тебя, Арс. Ты тот хозяин, которого я ждал. Всю жизнь свою ждал. Я ни за что тебя не отпущу, и тем более на тот свет. Никогда, Арс. Никогда, хозяин.       Он продолжает ласкаться, не замечая, как деревенеют пальцы Арсения, как он хмурится и как его губы сливаются в тонкую посветлевшую полоску.       — Никогда, говоришь… — вздыхает он едва слышно, но Антон его уже не слышит, упавший в забвение сна.              Утром тело предсказуемо болит. Настолько, что ворочаясь во сне Антон стонет и просыпается слишком рано. Или Арсений слишком поздно. Они по-прежнему лежат вместе в одной кровати. Леность такая всепоглощающая, что Антону лень шевелить рукой, но он всё равно подползает чуть ближе и пытается приобнять. Скользит ладонью по крепкому рельефному прессу, чувствует кожей выемки тазовых косточек и шумно выдыхает, натыкаясь пальцами на эрегированный член.       С потенцией у Арсения проблем нет от слова совсем. У него поднимается легко и стоит столько, сколько он хочет. Антон сжимает пальцы, отдаваясь на волю собственных пошлых фантазий. Упругость и твёрдость члена ему нравится. Кожей внутренней стороны ладони он чувствует и жар, и рельеф каждой вздувающейся венки. Арсений поворачивает к нему сонную голову с растрёпанными тёмными волосами, но ещё закрытыми глазами, и шумно выдыхает в лоб.       — Тош, — хрипит голос, скачет кадык, раздаётся звук глотания. Антон, пусть и обессилен, тянется к нему и тычется носом в колючую щёку, в шею и ниже, в самую подмышку. Запах хозяина всегда самый лучший. Он любимый в любом воплощении. Одеколон мешается с выдохшимся антиперспирантом и явно проступившим за насыщенный вечер и тёплую ночь потом. Пот — запах естественный, грубый, сворачивающий лёгкие Антона в трубочку. Он громко сглатывает и начинает лизать хозяина во всех перечисленных ранее местах. С особым удовольствием он закапывается в подмышку, но не надолго. Арсений вплетает со лба руку в его волосы и оттаскивает от себя подальше. — Что ты делаешь?       — Люблю и вожделею тебя, — вздыхает очарованно Антон, противясь руке и вновь бодаясь о тёплое, крепкое, любимое тело. Арсений сильнее стягивает волосы на затылке.       — Тогда ублажи меня. Сделай хорошо своему хозяину.       Рука ослабляет хватку и вскоре безвольно падает рядом. Арсений в это утро какой-то противоположный своему обычному состоянию. Он не бодрый, зато чрезмерно домашний. У Антона ёкает сердце, и пусть ему больновато и не хочется вставать, он поднимается и оглядывается. Находит глазами вчерашние верёвки.       — Арс, а можно тебя… зафиксировать?       — Зафиксировать? — одна бровь выгибается, но протеста в голосе не слышится. Антон набирается храбрости, кивает и продолжает развивать свою мысль.       — Да, только руки. И ноги, если хватит верёвки. Привязать к кровати. Ты не сможешь меня трогать, только командовать.       Арсений вдруг фыркает, его губы расплываются в улыбке.       — Так болит? — спрашивает он ласково. — Ну ладно, связывай.       И раскидывает руки в стороны, точно морская звезда. Антон так спешит всё сделать, пока не забрали разрешение, что путается в одеяле и чуть не падает. Верёвки на диване две, красные, джутовые — одной длины. Именно ими Арсений вчера его связывал, устроив домашнее арт шибари. Антону не терпится увидеть фотографии, но позже.       Сейчас он занят опасной и сложной работой — две верёвки надо использовать таким образом, чтобы зафиксировать руки и ноги Арсения в одном положении. Не так крепко, как он вчера фиксировал, но так, чтобы они не развязались сами по себе. Связывать хозяина — это какой-то отдельный вид мазохизма, если честно. Антона не покидает мысль, что это неправильно, запретно и за такое он справедливо получит по жопе, от того происходящее нравится ему только больше.       Узлы получаются совсем плохие, топорные, точно он перевязывает пакет в магазине, чтобы конфеты или овощи не рассыпались. Красные полосы ложатся на бледную кожу очень красиво, и хорошо гармонируют с тёмными волосами и крепкой фигурой. Антон надеется, что это не последний раз, когда он может позволить себе связать хозяина. Пусть слабенько, но… главное ведь ощущения и картинка перед глазами? Даже связанным Арсения хочется не бить, а облизывать его и усаживаться на него задницей, ублажать ртом и безмерно много ласкаться. Антону горячо от доверия, возникшему между ними. Арсений не двигается, не комментирует, не контролирует, а как кукла лежит расслабившись и только по итогу бросает один глаз на узел и раз дёргает рукой, проверяя свои возможности.       «Ч-чёрт, он реально доверил мне себя связать», всё не может успокоиться Антон, заканчивая с последней ногой.       «Несильно привязать к кровати, немного ограничив в движениях», поправляет пантера, но Антон её игнорирует. Он забирается на кровать и седлает бёдра хозяина. Зачарованно водит по его прессу, груди, крепким бёдрам и чуть ли не скулит от удовольствия в процессе.       — Котёнок, ты делом заниматься будешь?       Член по прежнему стоит, гнётся полностью налитый, раскрасневшийся, к животу, подтекая в залупе прозрачной с лёгким белым отливом жидкостью. Антон нетерпеливо отодвигается, целует и ствол, и головку один, второй, третий раз, не в силах остановиться. Раздосадованно вздыхает и идёт за смазкой. Капает немного. Со вчерашнего вечера его дырка растрахана настолько, что он хочет быть взятым практически на сухую.       — Нет, ногами ко мне. Расставь их шире, да. Покажи мне себя.       Антон опирается у себя за спиной руками, опираясь где-то рядом с разведёнными ногами Арсения, и шире разводит свои собственные, демонстрируя и красную смазанную дырку и возбуждённый пах. Минуту он просто притирается ягодицами к члену. Боль от вчерашних ударов острыми разрядами проходит вдоль позвоночника, и он тихонечко протяжно стонет, ускоряясь. Насадиться вслепую не выходит, поэтому Антон переносит центр тяжести на одну руку, а второй берёт и вводит в себя член. Садится постепенно. Пока Арсений не поддаёт бёдрами вверх. Бёдра-то ему никто не связывал.       — Авм… — скулит Антон, чувствуя боль от трения каменного члена с чувствительными стенками заднего прохода.       — Двигайся давай.       И он двигается. Краснеет, теряет возможность нормально дышать, сгибает руки и ноги под странными углами, чтобы полностью сесть и встать. Арсений смотрит тёмным взглядом слегка прикрытых глаз ровно на пропадающее в жопе основание собственного члена, порой поднимаясь чуть выше — на аккуратную круглую мошонку и прилипающий к животу пенис Антона. Такой же красный, как и его лицо.       Весь избитый, потому цветастый. Где кожа красная, где сине-фиолетовая, где желтоватая, где остались молочные участки. Точные полосы, как росчерки пера, видны то тут, то там. Антон хочет запечатлеть себя на камеру. Он должно быть красивый, весь избитый, запыхавшийся и возбуждённый. Но не более красивый, чем Арсений, время от времени резко подающий бёдрами навстречу.       — Ты не кончаешь. А я кончу в тебя. Глубоко в тебя, слышишь? — шепчет, царапая уши, Арсений.       У Антона очко сжимается от возбуждения и по телу бегут мурашки. Он кивает, размазанным взглядом оглядывая хозяина и начинает двигаться быстрее. Собственный член на каждом скачке противно колыхается, липнет набухшей головкой к животу и подтекает пахучими выделениями, и от запрета на оргазм пульсирует ещё сильнее.       — Быстрее.       Арсений близко к финалу. Он чаще подаёт бёдрами, дёргает привязанными к кровати запястьями и щиколотками, сжимает руки в кулаки. Шея у него приобретает багряный цвет, уходящий на грудную клетку, а на виске выступает венка. Дышит жарче, резче, глаза то и дело закрывает полностью, а голову откидывает. Антона самого подкидывает возбуждением, когда он бросает на него взгляды. Он сводит ноги, чувствуя собственный оргазм, и в тот же момент рычание закладывает уши.       — Нельзя.       Это рычит хозяин. У Антона дёргается кадык, но он сдерживает разрывающее желание кончить. Трётся задницей, глубже насаживаясь, и в момент протяжного стона и особо мелких содроганий бёдрами со стороны Арсения понимает, что всё. Внутри становится ещё более мокро и горячо от спермы. Он медленно поднимается всего на половину и опускается обратно во весь размер, и так раз десять, пока Арсений расслабляется на спине, пытаясь отдышаться.       — Арс, пожалуйста, разреши кончить. Умоляю тебя, — подскуливает Антон не в силах думать ни о чём, кроме пульсации в члене.       — Нет. Тебе хватит и моего удовольствия.       — Да, — вздыхает Антон, и пересаживается обычной наездницей. — Простите хозяин, я так эгоистично сосредоточен на себе. Но на самом деле мне очень нравится…       — Каждый раз восхищаюсь, когда вижу твоё смущение. Куда же пропадает мой беспардонный котёнок? Слезай, повернись ко мне задом. Хочу посмотреть, как из тебя вытекает моя сперма. И договаривай. Я знаю, что тебе это нравится, но хочу услышать.       Антон сглатывает, и сглатывает опять, пока медленно перетекает из одного положения в другое. Садится обратной наездницей, только на не бёдра, а чуть выше, на живот Арсения, и поднимает выше красную, избитую задницу с влажной от смазки и спермы ложбинкой.       — Покажи лучше. Растяни булки руками.       Антон ложится грудью между разведённых ног Арсения, животом чувствует влагу от его липкого мягкого члена. Руки заводит за спину и, сильнее лицом впечатываясь в кровать от стыда, разводит ягодицы в стороны. Дырочка должна быть красной, раздолбанной, и влажной, она неистово сжимается, но Антон заставляет себя расслабиться, чтобы из него потекло. Он чувствует, как белое семя медленно стекает по мошонке к бёдрам.       — Нравится тебе это? — шепчет Арсений.       — Нравится, хозяин, — тем же тоном отвечает Антон в постель. Поза демонстрирует такое унижение, что непонятно, кто здесь ещё связан.       — Я что до этого велел?       — Договорить… Мне очень нравится быть для Вас обычной дыркой, и не кончать, как бы сильно не хотелось. Это больно, но… так хорошо.       — Хорошо. Развяжи меня и принеси клетку.       Антон и торопится, и нет одновременно. Пояс верности ему нравится на себе носить, он так сковывает член, что любое возбуждение усиливается стократ, и полностью контролируется хозяином — ключей-то у него нет. Но какой же всё-таки ад ходить с клеткой на пенисе, даже поссать нормально нельзя, и в душ можно ходить исключительно с разрешения, иначе ненужная влага может повредить как саму игрушку, так и принести болячку.       Простые крепкие узлы развязываются с большим трудом. Арсений подтрунивает над ним, от чего Антон в очередной раз проклинает себя за вчерашнюю реплику. Не думал он, что Арсений окажется настолько злопамятным. С другой стороны, остроты по делу — сам привёл на мастер-класс по шибари, и даже банальный узел завязать не сумел. Думал, что не пригодится, поэтому больше любовался и фантазировал, а не запоминал. А вот Арсений вчера прекрасно показал, что и без всяких мастер-классов сделает из него модель, пригодную для арт выставок.       Пояс верности Арсений откладывает на кровать, подтягивает Антона ближе к себе и начинает бить его строгой ладонью по яйцам и члену, чтобы сбить возбуждение. Антон хватается ему за плечи, ойкает, шипит и громко стонет. Старается не уходить от ударов, но это так сложно. Арсений поддерживает другой ладонью за жопу, не давая далеко отстраниться. Только вот возбуждение не падает.       — Ты реально мазохист, — вздыхает с разрозненными чувствами Арсений, косясь на клетку. Вставший член в неё не влезет ни при каких обстоятельствах, только если в край не издеваться, рискуя навредить здоровью.       Антон стоит по сути сгорбившись, полуобнимая Арсения, чувствуя его ладонь на своей заднице, а его дыхание, едва долетающее, но всё же — в паху. И возбуждение только усиливается. Антон стискивает пальцы на плечах Арсения и после очередного удара толкается ему чуть ли не в самые губы.       «Ч-чёрт», возбуждение пронзает всё тело. Арсений медленно поднимает на него тёмный взгляд, в котором непонятно, он злится или возбуждается. Антон не знает, что лучше. Всё хорошо. А потом он хочет кончиться на месте, просто сдохнуть, раствориться, растечься лужицей и сдохнуть от сердечного приступа, потому что губы Арсения накрывают его член, а потом он берёт до упора головки в горло и выпускает влажный член обратно.       — Вставай рядом с дверью на колени, лицом к окну. Руки на затылке, локти в стороны. Ноги тоже широко разведены, сидишь голой жопой на полу.       Антон идёт к двери и встаёт в названую позу. Ноги затекают сразу, не успевает он толком устроиться, и напряжение в паху ослабевает от контраста горячей мошонки с холодным полом. Выпрямляет спину. Арсений закуривает возле окна, неторопливо подходит к нему и наступает на валяющиеся на полу яйца.       — Блять!       Носок больно мнёт, пальцы с силой давят, и Антон с трудом сдерживает всхлип. В купе с вчерашними и сегодняшними избиениями мошонки это очень больно. Член наконец падает. Арсений стряхивает на него пепел и так же неторопливо возвращается к кровати за клеткой. Теперь она подходит, аккуратно заковывает член.       — Я вот думаю, кляп или опять тебе рот с мылом помыть? Ты слишком много материшься, Тош.       — Простите, хозяин, — шепчет Антон.       Арсений возвышается над ним, дёргает за волосы на затылке, заставляя поднять на себя болезненно искажённый взгляд. Арсений любуется им какое-то время и милостиво протягивает сигарету. Антон жадно обхватывает фильтр губами, делает глубокий вдох и медленно выдыхает, когда пальцы с сигаретой исчезают из поля зрения.       — Одевайся.       Антон наконец опускает руки и выдыхает. Одеваться-то он пойдёт, но сперва не может отказать себе в удовольствии с такого ракурса боднуться лбом о ноги Арсения.       — Иди уже, котёнок, — со смешком выдыхает тот, возвращаясь к окну.       За одеждой приходится идти в свою комнату. Арсений слишком ценит личное пространство, он позволяет максимум спать с ним в одной кровати, но не хранить в непосредственной близости личные вещи. В комнату заходить не запрещает, и Антон этим пользуется, в тихую залезая любопытным носом в нижнее бельё и другую одежду. Он бы рад пантерой заснуть на его вещах, но после одного раза ему запретили это делать. Не так уж и сильно он линяет! Или причиной то, что Арсений долго не мог найти футболку, на которой Антон устроился.       Возвращаясь уже одетым в домашнее, Антон садится перед хозяином на колени и просит выдать ему какое-нибудь задание.       — Например?       — Завтрак?       — Не доверяю я тебе завтрак, — фыркает Арсений. — Можешь полы на кухне помыть. Как с твоими уроками? Ты недавно говорил, что собираешься быть мне менеджером.       — Собираюсь! Je suis prêt pour la leçon, maître!       Арсений кивает, гладит его по волосам, но отвлекается на телефон. Антон слышит приглушённую мелодию из своей комнаты, которая у него стоит на звонки сестры.       «Точно, я же ей рассказывал про свой план».       Арсений тоже запомнил, какая музыка у него стоит на родственников, поэтому с мягким взглядом кивает, разрешая пойти ответить на звонок.       В звонке нет ничего важного. Алина спрашивает про вчерашнее и много болтает об Обисе, прямо-таки восхваляет эту кошку. Антон позволяет себе болтать, завалившись на диван Арсения. В руках он держит кнут, много нюхает его, пробует на зуб и просто перебирает одиночную косу. Арсений присел на подоконник и переписывается с кем-то в телефоне. Взгляд относительно рабочий — сосредоточенный, погружённый в себя.       — Да ладно тебе. Нет, правда. Мама не любит папу, она сама мне говорила. Просто с ним спокойно. Ну и что? Полностью с тобой согласен, сестрёнка. А это не знаю. Мне кажется, будь у меня дети, я бы всё равно любил хозяина больше. Думаешь? Арс, а что сильнее — материнский инстинкт или любовь детей к своему родителю?       — У людей нет материнского инстинкта. Матери любят детей осознанно. Или не любят. А дети в нежном возрасте любят наоборот неосознанно, у них просто нет выбора, поэтому их любовь самая сильная. До определённого возраста.       — Тогда не знаю. Мне кажется, что мама любит тебя больше отца, поэтому нарычала на него, — беззаботно пожимает плечами Антон. — Он сказал, что это не инстинкт. Слушай, а у кошек? У них же он есть.       — Пантеры наполовину люди, и в облике человека у них сильно притуплены все инстинкты. Тем более у леопардов.       — Понятно. Наверное, поэтому она и не хочет тебя отпускать, — улыбается Антон. — Я не ревную, сестрён. У меня есть хозяин, зачем мне? Это да, не напоминай. Здесь хватает причин. А? Ладно. Арс, тебе привет от Алины.       — Et qu’elle ait la paix dans son cœur.       — А тебе… что такое «la paix» и «cœur»?       — Мир, спокойствие и сердце.       — Ааа. А тебе мира в сердце, во. На французском круче звучит, отвечаю. Даже не проси, я не так хорошо его знаю! Э келя лё пэ дон сон кёр.       — Сколько же с тобой работать над произношением, — вздыхает Арсений. Антон быстро прощается с сестрой и виновато возвращается перед ним в позу на коленях. Весь из себя прилежный нижний.       — Можно тебя кое о чём попросить?       — О чём же?       — Можешь… вбивать в меня знания? Я через силу лучше понимаю как будто.       Антон ёрзает на коленях, чувствуя приятное волнение уже просто от того, что он об этом просит. А от всяких фантазий на щёки сам собой наползает румянец и глаза становятся влажно исступлёнными. Арсений скептично оглядывает его всего и качает головой.       — Мне преподавать тебе урок, пока ты стоишь на коленях на горохе и бить тебя указкой по заднице за неверное произношение?       — Oui maître. Ça bien.       — «Ça va être bien» тогда уж. Это будет не урок, а экшен, Тош. Много ли ты запомнишь?       — Мы можем хотя бы раз попробовать. Пожалуйста?       — Господи, что с тобой, озабоченным, делать. Хорошо. Мне предложили эпизодическую роль с тобой в кадре. Автору кино очень хочется заснять живую пантеру. Будешь там исключительно в облике кошки, поэтому нет необходимости учить слова. Как тебе идея?       — Очень нравится! Когда?       — На следующей неделе поедем на пробы. Иди вниз, подготовь кухню к завтраку. Достань оливковое масло, сковородку, яйца…       Антон внимательно слушает, кивает и уходит подготавливать кухню в превосходном настроении. Он не может передать всей своей необъятной любви хозяину и просто надеется продемонстрировать её своей полезностью. А скоро ещё будет урок, съёмки, попытки в менеджера! А потом можно и продолжить свой курс превращения Арсения в доминанта. В первую очередь он жаждет добиться домспейса, а потом уже… только не сегодня, надо дать телу восстановиться после вчерашнего.       Пантера, прирученная, больше не представляет опасность — она мурлычет в любви к своему хозяину, а Антон тонет в этих чувствах вместе с ней.       Будущее наконец улыбается.