«Swedish Switchblade»

…Эмиль собирает языком постепенно застывающую в противную массу кровь из трещины на губе. Ему не очень больно. У него высокий болевой порог. Нет: ему не всё равно, когда его бьют по лицу, рискуя сломать нос, и выворачивают суставы. Ему вдруг становится почти смешно, что подобными мерами его хотят усмирить. Запугать. Сломить ему волю. Заставить признать себя виновным. Черноволосый парень сидит в комнате для допроса. Здесь прохладно и сухо; воздух из-за кондиционера будто неживой. Само помещение маленькое, из-за чего звук плохо рассеивается, и собственный голос, кажется парню, звучит прямо у него в голове. Следователь Андреас Берг ждёт и перебирает в уме выученные наизусть данные. Эмиль Нёдвэйд. Двадцать пять лет. Безработный. Ранее привлекался за грабёж, хулиганство, пьянство в общественном месте и употребление наркотиков, применение насилия и сопротивление полиции. Но всегда получал самые щадящие сроки и освобождался досрочно. Берг упрямо лелеет надежду: теперь Нёдвэйд попадёт за решётку уже надолго. Доказательства против парня косвенные, но он сумеет его прищучить! Нельзя позволить ему снова выкрутиться. Для Берга это дело чести. Эмиль как хамелеон; к тому же, парень не обделён артистическим талантом. Берг никак не может понять, почему таких преступников, подобных Эмилю, почему-то любит защищать общественность. Им дают второй шанс, помогают реабилитироваться, устраивают их на работу. С Эмилем до сих пор возятся, как с малым дитём, и лишь грозят ему пальчиком, мол, не делай так больше. Поэтому и сроки он получает смехотворные. Этот сукин сын откровенно потешается над всеми. Плюёт на выданный ему шанс встать на путь истинный и принимается за новую авантюру. Берг чувствует злость. Нельзя этого допускать. Он на службе. Его личное отношение к парню не должно участвовать в деле. Даже когда он будет бить Эмиля. Насилие — всего лишь часть допроса: он обязан выбить из подозреваемого признание всего за двое суток. По инструкции, он имеет право применять пытки во время допроса подозреваемого, но не наносить увечья, причиняющие вред здоровью. — Я баловень судьбы, ты ведь в курсе, — сардонически смеётся Эмиль. — Давно мы с тобой знакомы, Нёдвэйд. — Да, прям друзья детства... — нагло ржёт Эмиль. — Девять лет назад ты меня задержал, хотя в то время сам был сраным кадетом. А я вышел из колонии для подростков. Ты сделал карьеру. Уже следователь. Когда успел окончить юридический? — У нас всего три года разницы в возрасте, — продолжает монотонно Берг, — и абсолютно разные судьбы. Я учился заочно. Так быстрее и без отрыва от службы в полиции. Набирался опыта. С твоими способностями ты тоже мог бы многого достичь... Почему ты нарушаешь закон? Берг замолкает. Чего его понесло откровенничать? — Потому что мы разные, Берг. У тебя есть в жизни цель. Не ахти какая. Я, например, лучше застрелюсь, приди мне в голову мысль пахать каждый день на работе. Какая херня! Или, чего ещё противнее, начну копаться в людском дерьме — ловить алкашей, ссущих на улице, и вкалывающих себе в подворотне дозу наркош. Тьфу. — Ты — преступник. Значит, тоже дерьмо. Берг интонационно опускает знак вопроса. — Ой, нашёл чем оскорбить, коп ебучий! — мгновенно не даёт следователю спуску Эмиль. Берг барабанит пальцами с короткими ногтями по металлу стола. Эмиль демонстрирует ему свои покрытые чёрным лаком ногти и одаривает улыбкой наглой мрази. — Очередной обмен любезностями: выдуриваешься, как дебил. Ты не меняешься, Нёдвэйд. Берг с укором качает головой. Эмиль закатывает глаза и «стучит лбом», изображая небезызвестных лоботрясов из культового мультфильма «Бивис и Баттхед». Берг смотрит на него со снисхождением, хотя по должности должен призвать к порядку, а не сдерживать в себе позыв хихикнуть: уж больно Эмиль забавный и непосредственный. Он даже рад, что парень снова его подследственный. Длинные чёрные, слегка волнистые волосы Эмиля взлетают в воздухе; пряди шелестят, порхая и задевая поверхность стола. Бергу внезапно становится тоскливо. Он напрягает челюсть, сжимая зубы. — Ладно, разговор у нас будет долгий. Я занял допросную на всю ночь. В участке только пара дежурных копов и припозднившиеся сотрудники. Хочешь курить? Берг протягивает ко рту Эмиля открытую пачку сигарет. Сам сигарету парень взять не может: его запястья скованы наручниками и прикреплены ко вколоченному в стол крюку. Нёдвэйд режет взгляд Берга своим белозубым оскалом. Андреас не первый раз замечает за собой слабость: даже если Эмиль шлёт его нахуй, ехидно скалится, растягивая над зубами губы, он считает его очень красивым и любуется его внешностью. Он ничего не может с этим поделать. На самом деле, Берг почти уважает парня, понимая, что тот умён и опасен. Почему Нёдвэйд до сих пор жив с его «скорпионьим» характером, тягой идти на риск и смертельными привычками, для него загадка. Подследственный обличает выражение недоумения на его лице в голосовое высказывание: — Надеялся, что меня давно прирезали, или что сдох от передоза? Не дождёшься. Ширяюсь я грамотно и только с теми, кому доверяю. А поганый характер компенсирую своей милой мордашкой. Так-то, дядя. Эмиль цокает языком и втягивает щёки, выпячивая губы, словно рыбка. Берг и злится, и ему снова смешно. Лучше б он ненавидел этого парня. Лучше б этот засранец был настоящим злодеем. Лучше б Нёдвэйд сдох… Андреаса накрывает ужас. Он не желает Эмилю смерти. Это вырвалось. Это всего лишь гнилая, гнусная мысль-провокатор, проверяющая его сильную сторону и моральные принципы на прочность. Теперь Андреасу стыдно перед парнем, даже если тот не знает, о чём он сейчас подумал. Нёдвэйд вытягивает шею и берёт губами сигаретный фильтр. Берг поджигает конец сигареты спичкой. Эмиль затягивается. Непривычно курить, не держа сигарету в пальцах. Парень сдвигает фильтр языком к уголку рта. Дым тянется сизой плетёной верёвочкой вверх, попадает парню в глаз. Эмиль прищуривается, моргает. Глаза начинают слезиться. Берг подходит и протягивает к сигарете пальцы. Слегка опешив, Нёдвэйд хмурится, но позволяет помогать ему курить. Берг вынимает сигарету из его рта, стряхивает пепел. Потом аккуратно даёт затянуться и отгоняет от лица парня ладонью дым. У Андреаса сейчас есть беспалевная возможность рассмотреть глаза Эмиля с самого близкого расстояния. В папках с делами Нёдвэйда описана его внешность. Рост, вес. Волосы у парня от природы тёмно-русые, он красит их в чёрный цвет краской «Блэк номер 1». Цвет глаз: голубой. Вот и неправда. Глаза Эмиля цвета вечерних осенних васильковых сумерек. Нечто среднее между голубым и индиго с примесью серого. Завораживает и форма глаз… Как же её описать… Вот блин. Вертится в голове, а на ум не идёт... Берг в задумчивости тянет сигарету Эмиля себе в рот. Берг вспоминает: глаза, как у сказочного эльфа. Читывал он в детстве мистера Толкина, было дело. Романтика его не увлекла, но в то время ещё было в моде читать книги и обсуждать их с друзьями. Все одноклассники Берга прочли приключения храбрых хоббитов. Подростки всегда увлечены своими играми без остатка, ассоциируя себя с полюбившимися персонажами: вскоре начался бум толкинистов. По школе бродило сразу 20 «гендальфов», 10 «боромиров», моргулов, и прочих сказочных героев. Большинству пришлось в конце концов доказывать своё право ношения славного имени на импровизированных турнирах. Рослого и физически крепкого Берга попытались записать в урук-хаи. Он дал обидчикам в лоб. В отместку его величали Сауронычем. Андреасу было похуй. Берга возвращает в реальность свист. Оказалось, что сигарета давно потухла в его пальцах. Нёдвэйд нагло насвистывает какую-то мелодию сквозь зубы. От слёз с его век поплыла чёрная подводка. Глаза-васильки в траурном обрамлении. Чертовски красиво. Андреас отводит взгляд от Эмиля. Парень теперь смотрит на него как-то по-другому. Андреаса это внезапно выводит из себя. — Приступим к допросу, — объявляет он и садится напротив Нёдвэйда. — Мне это неинтересно. Я за тебя твою работу делать не стану, — заявляет ему Эмиль. — Собирай улики. Доказывай. Я вообще могу молчать, сколько мне угодно. Так и сделаю. Через двое суток либо предъявишь мне обвинение, либо отпустишь. — Значит так? — У тебя кишка тонка меня напугать, так-то, дядя. Кулак Берга оставляет вмятину на столешнице. — Я могу… — осекается он. Эмиль суживает веки до щёлочек. Нёдвэйд не бесстрашен. Он не боится многих вещей — например, смерти. Просто он не хочет пока что умирать. Но загонять самого себя в тупиковый капкан он не любит. Каждый раз попадая за решётку, он клянётся, что отомстит Бергу. Но его месть — недоношенный ребёнок, который умирает, едва появившись на свет. Нёдвэйд не хочет зла Бергу. На остальных людей ему вообще наплевать. Сейчас тон и взгляд следователя его пугают до мороза по копчику. Берг затеял какую-то игру. Эмиль ещё не встречал соперника коварнее себя. В его груди внезапно растут паника и жар. Испарина покрывает даже кончики пальцев. Хотя, какой вред может причинить ему Берг? Он, всё-таки, служит в полиции и подчиняется законам. Сломает ему пару рёбер, нос, руки, пальцы? Разобьёт в кровавое месиво ему лицо? Не беда, заживёт. Может быть, придумает что-нибудь и похуже… Нёдвэйд упрямо повторяет, но инстинктивно понижает голос, делает тон нейтральным, показывая, что не проявляет агрессии. Это его право, записанное в конституции: никто не должен свидетельствовать против себя. — Я буду молчать. — Адвоката к тебе допустят только утром, уж извини. Своего у тебя нет, а государственного пока ещё не назначили, — жмёт на психику парня Берг. — Я ведь могу сделать тебе больно… — стращает он его. Берёт сигарету из пачки и снова закуривает. Прикованные к столу руки Эмиля дрожат. Он сжимает и разжимает кулаки, хаотично, безо всякого смысла двигает пальцами. Берг наблюдает за этим хороводом. — Наконец, ты осознал, что поблажки тебе больше не светят, — рассуждает Андреас. Нёдвэйд не дурак, он понимал: когда-нибудь он попадёт в настоящие неприятности. А что ему делать, если он не такой, как все? Сдохнуть? Живым в гроб не ляжешь. Сейчас он должен сделать чистосердечное признание. Но это так унизительно. Он настоит на своём! Лучше стерпит боль в переломанных рёбрах и будет харкать кровью, втайне гордясь, что от него ничего не добились. Мальчишество. Упрямство. В этом и заключается характер Эмиля. «Неразумное дитя» — так называла его в детском доме одна воспитательница. Эмиль наблюдает, как Берг поднимается над столом, надевает перчатки, заносит для удара руку. Нёдвэйд цепенеет. Мир взрывается яркими искрами перед глазами. …Эмиль собирает языком постепенно застывающую в противную массу кровь из трещины на губе. Ему не очень больно. У него высокий болевой порог. Нет, ему не всё равно, если его бьют по лицу, рискуя сломать нос, и выворачивают суставы. Ему вдруг становится почти смешно, что подобными мерами его хотят усмирить. Запугать. Сломить волю. Заставить признать себя виновным. Нёдвэйд сплёвывает сгусток крови на стол. Размазывает, насколько удаётся, по поверхности пальцем. Берг ошарашенно хранит хладнокровие. Вторым ударом он разбивает упрямому пацану нос. Бьёт, стараясь не сломать переносицу — в профиль Эмиль невероятно симпатичен: у него острый нос и немного пухлые щёки. Эмиль дышит часто и судорожно. Организм отравлен адреналином. Эмиль не может дать сдачи, поэтому его трясёт. В носу свербит. Эмиль чихает, забрызгивая стол каплями крови. — Вот блин, — с досадой тянет Берг. Он смотрит на кровь на столе, на кровь, текущую из ноздрей такого красивого точёного носа, и чувствует себя дерьмом. Самым вонючим навозом, который бывает только на ферме в свинарнике. Эмиль угловато приподнимает плечо и пытается вытереть щекочущую ноздри кровь о футболку. — Я вытру, — говорит Берг. Эмиль неправильно понимает его слова и замирает. Ошалело смотрит на него. Берг достаёт из пачки салфетки и водит по столу пропитанной влагой и ароматизатором вискозой. Эмиль отмирает. Но напряжение остаётся. Берг всё чувствует. Задирает Эмилю голову, обхватив за лицо и сжав, чтоб не крутился, и начинает очищать новой салфеткой его лицо от крови. Но она всё ещё вытекает густой лавой из носа парня. Под глазами у него разлита лёгкая синева. Васильковый взгляд смотрит в душу Андреаса равнодушно. Хоть бы с ненавистью, с болью, со страхом... Но ничего подобного в глазах Эмиля нет. Бергу становится невыносимо стыдно. Отчаяние душит его до слёз, как маленького ребёнка, который только что оторвал прекрасные крылья мотыльку и только после этого осознал весь ужас своего поступка, что ничего уже не исправить. — О мой бог… Естественно Эмиль уверен, что это не относится к нему. Поэтому не дёргается от удивления, когда Берг приближает своё лицо к его, и целует сухими губами в переносицу. Его руки прикасаются к волосам парня, к его щекам, оглаживают высокий лоб. Обнять Эмиля получается у него абсолютно естественным образом. Парень сводит плечи. Ему некуда деваться. Он прикован. Ему неловко. Это игра Берга. Но Эмиль всегда чувствовал, как их что-то связало с первой встречи. Крепко-накрепко. Он бы сказал даже так: намертво. Берг повторяет разные вариации «мой» и «бог» шёпотом, словно ищет нужный вариант заклинания: — Мой бог, ты бог… — Ты ничего не изменишь, — жестоко обрывает его Эмиль. Сжав в ладони окровавленную салфетку, Берг постепенно склоняет перед Эмилем голову. Нёдвэйд слышит скрип его стиснутых намертво челюстей и попутно делает для себя открытие: Берг красит волосы. Он замечает, что у корней они совсем седые, создавая границу с чернильно-чёрным фоном. — Бей дальше, — приказывает ему Эмиль. — У тебя нет против меня никаких прямых доказательств. Через двое суток я уйду. Можешь бить меня, пока руки не отвалятся, но я не подпишу чистосердечное. У Андреаса холодеет в желудке. — Я засажу тебя за решётку. — Используй свой криминальный талант, — продолжает глумиться над следователем Эмиль. — Пока у тебя есть и возможность и время.